Вперед, в прошлое!

— Изуку, не мучай себя догадками и отправляйся к нему. Я присмотрю за этим типом до приезда полиции, а потом…        А потом и суп с котом.        В характере Шото Тодороки неотъемлемой частью была внимательность. Это одна из тех немногих вещей, которыми не мог похвастаться каждый второй про-герой — внимание к деталям. Чаще всего что герои, что злодеи действовали под влиянием момента или строго по плану, из-за чего малейшие изменения в продуманном до мелочей сценарии ставили их в тупик, если им не хватало креативной гибкости для выполнения задачи после внезапного изменения условия.        Шото Тодороки был если не первым, то одним из первых, кто заметил очевидную связь между Изуку Мидорией и Всемогущим. Шото Тодороки мог с легкостью определить слабое место врага, едва узнав малейшие подробности причуды противника или его анатомические особенности. Шото Тодороки мог за долю секунды различить по темпу и звуку шагов того, кто приближался к нему со спины: будь то запуганная мать или разъяренный отец, торопливый топот Тойи или неспешное лавирование на носочках Фуюми.        Пока другие, нормальные семьи ходят в парки, с радостью проводят свободное время вместе и доверяют друг другу самые сокровенные секреты, в семье Тодороки всегда сквозит напряжение, а доме — тишина. В семье Тодороки не живут, а выживают. И выжить в семье Тодороки нельзя без развитой чуткости.        В конце концов, Шото Тодороки был внимательным… Или ему так казалось.        «Ты слаб, — загремел в голове голос отца, пока вторым планом, спрятавшись где-то далеко на задворках сознания, захлебывалась в слезах от удара по лицу мать. На руке синели следы-полумесяцы от ногтей. На болезненно-светлой коже Шото эти контрастные пятна, наверное, выглядят в каком-то извращенном смысле красиво, — и жалок. Ты ничему не учишься. Тебе нравится играть мне на нервах?!»        Как-то раз всю семью старателя пригласили на мероприятие. Было очень ярко, много еды, много людей. Шото отчетливее всего запомнилась низенькая деревянная сцена, на которой играли музыканты, и, смотря на скрипку в чужих руках, тайно, наивно по-детски мечтал стать не героем, а скрипачом. Это был хороший день: тогда показалось, что мама немного расслабилась, и Тойа улыбался как-то искренне, пока Фуюми таскала его и Нацуо за рукава в поисках блюда с каким-то очень трудным названием, которое даже запомнить не в силах. Гости, наблюдающие за ними, легко посмеивались и добродушно шутили: «дети — цветы жизни! Как же вам повезло!». Мама в ответ натянуто растягивала губы в улыбке, до тех пор, пока Старатель холодно не оборвал их:       »— И сорняки можно назвать цветами. Остаток праздника прошел в ощутимой неловкости, а под конец дня, по возвращению домой, аккурат перед тренировкой, он добавил: — Цветы красивые. Но, в сравнении с теми же сорняками, поразительны в своей бесполезности. "        Хреновый из Старателя садовник: пол его сада завяло, пока один единственный еще целый цветок он душит токсичными удобрениями. — Не трогай их! — выскочивший из-за угла мальчик взмахнул рукой, на его пальцах, будто оплетая руку веревками, заструилась зеленая энергия. Она светилась, дрожала резкими зигзагами от легкого дуновения ветра, и шарообразными всплохами концентрировалась в середине его ладони. Она была похожа на огонь.       Шото не мог заставить себя сдвинуться с места.        Изуку отреагировал быстрее. Изуку же, в отличие от Шоты, смог отреагировать; он поднял руки и заслонил собой преступника, пытаясь придать своему голосу как можно больше уверенности и… Ладно, чего тут разглагольствовать, он просто пытался говорить как Всемогущий.        Иногда между ними двумя слишком много родства. Всемогущий не был отцом Изуку, но схожестей между ними было больше, чем между Шото и Старателем. — Стой, все хорошо, мы здесь! — раскрошенный асфальт захрустел под ногами Изуку, когда он шагнул вперед. — Злодей обезврежен, он под нашим контролем и больше не причинит зла, тебе не нужно нам никак помогать.        " — Ты-ы-ы… — рокотом скатилось с языка Старателя местоимение, — жалок!»        Но ребенка было уже не остановить. Едва мерцающий изумрудный шар света оттолкнулся от его ладони в направлении Мидории, отдача заставила мальчика упасть на землю и поджать к животу руку. Скопление неизвестной причуды двигалось слишком быстро, чтобы кто-то из них — Изуку или Шото — успел что-то предпринять, но вина за пропажу Мидории все равно будет тяжелым грузом лежать на плечах Тодороки-младшего.        Изуку увереннее встал перед преступником, чтобы убедиться, что он — преступник! — не пострадает, и попытался поставить блок. Шото из последних сил как раз рванулся в его сторону, чтобы оттолкнуть Мидорию с траектории атаки, но его рука наткнулась на воздух.        Шото краем глаза смотрел на то, как зеленое нечто обволокло его друга и спустя мгновения целиком сожрало в своем пламени.        Красный огонь красивый. Синий — необычный и завораживающий. Зеленый же огонь Шото видит впервые.        Роли цвет огня не играет. Шото впадает в ужас от любого пламени. Что уж сказать, спасибо, папаня, твоих рук дело; это как надо постараться, чтобы натренировать человека, будто собаку, бояться собственной причуды? Пожинай плоды многолетних стараний. — Изуку, нет!        Зеленое пламя обожгло кончики пальцев, Тодороки с оханьем повалился туда, где только что стоял Мидория. Он тут же вскочил на вытянутые руки, осмотрелся вокруг себя, но не обнаружил и намека на то, что Изуку вообще был с ним. Причуда мальчика не оставила от него даже горки пепла, она будто… Стерла его?        Чтобы удостовериться, Шото истерично ощупал асфальт, даже ударил по нему, но ничего не изменилось — асфальт был все таким же твердым и чистым. Оглянувшись и подняв взгляд вверх, Шото обнаружил, что заточенный в лед преступник, которого Изуку спас, смотрел на него круглыми от ужаса глазами. Ему не показалось, он не сошел с ума, Мидория на самом деле просто сгорел в мгновение ока. Неужели зеленый огонь еще сильнее, чем синий? Насколько большая мощь в этом мальчишке?        Мышцы будто превратились в желе; дрожа всем телом, Шото закрыл себе одной ладонью рот. К горлу подкатилась плотным кислым комом тошнота. Кажется, он забыл, как дышать — легким резко стало тесно в грудной клетке. На секунду Шото испугался, что потеряет сознание из-за такой глупости, но тут же смог сделать свистящий вдох и устало приник лбом к холодному асфальту. Ладони сами собой сжались в кулаки. Жалкий. Он жалкий… Отец бы засмеял его за эту слабость, если бы узнал об этом. — Нет-нет-нет… Боже, мне так жаль!        Шото вскинул голову и ошалело уставился на плачущего мальчика: его большие зеленые глаза занимали почти половину лица, и маленькими ручками он вцепился в свои короткие черные волосы. Ему же не больше семи лет, может даже меньше, как он смог проскочить к ним? Серо и Минета должны были предотвратить попадание гражданских к месту битвы, так какого черта ребенок оказался здесь?! — Тодороки…        Моргнув, нашел себя Тодороки уже не лежащим на асфальте на грани потери сознания, а сжимающим в руке запястье плачущего ребенка. Кажется, он кричал на него уже добрых полторы минуты, потому что горло болело, а мальчик дергался в захвате и что-то пищал про то, что ему больно. Изуку тоже было больно… Шото вздернул мальчика и, смотря ему в глаза, с едва сдерживаемой злостью вопрошал: — Как ты попал сюда? — П-простите… Я… Я…        Тодороки встряхнул мальчика за руку; круглое детское лицо покраснело сильнее, и свободной рукой мальчик теперь размазывал по щекам не бисеринки, а огромные капли слез.        Икая и запинаясь, мальчик кричал: — Простите меня, пожалуйста! Я же… Я хотел помочь! — Помочь?! Что ты сделал? — Я…        Сцепив зубы, Шото наклонился к лицу ребенка и натурально зарычал: — Как ты пробрался сюда? Здесь нельзя находиться нелицензированным героям, что уже говорить о детях! — перевел дыхание, и с легкой надеждой уточнил: — Что у тебя за причуда?        Мальчик поморщился от боли, но смог пересилить себя и промямлить между рыданиями: — Я… Я не знаю… — Как ты можешь не знать, что делает твоя причуда? Зачем тогда ты ее использовал? — Простите… — А если бы пострадали гражданские?! — Тодороки опять встряхнул ребенка, и он забился в истерике, безостановочно рыдая; Шото и сам был на грани срыва: его кидало то в жар, то в холод, и шрам ныл тупой болью. Он слышал, будто его зовут, но ни слова не мог разобрать в своем собственном крике: — Ты думал о последствиях? Ты думал о том, что можешь сам пострадать, попав на поле битвы? О. Чем. Ты. ДУМАЛ? — П… Простите! — Ты… ! — Тодороки!        Кто-то дернул Шото за плечо, вырвав перед этим из рук ребенка. Тодороки по инерции сделал пару шагов назад чтобы не упасть и резко обернулся в сторону вмешавшихся, готовый атаковать на случай, если это злодей, но почти сразу застыл на месте.        Сильнее любого удара Шото встретил разочарованный взгляд Ханто Серы.        Тодороки открыл и закрыл рот; гневная речь растаяла и тут же заледенела растерянной, несвязной льдинкой. Только благодаря усилию Шото смог выплюнуть пару снежинок-слов: — Я… Я не хотел. Я пытался… — совсем неубежденный, Серо скрестил руки на груди и сверлил однокурсника взглядом. Во рту стало совсем холодно. — Мы… Мидория…        Мальчик заплакал с новой силой и, взревев не хуже сирены, уткнулся лицом в штанину костюма Серо; стоящий рядом Минета погладил ребенка по голове и осуждающе покачал головой. Осуждение со стороны Минору настоящий удар ниже пояса — насколько нужно низко упасть, чтобы даже ОН чувствовал испанский стыд?        Бегающий взгляд Тодороки остановился на целом стекле витрины одного из магазинов; в затемненном стекле проявлялись забавные, немного искаженные отражения: вот здесь худющий дылда Ханта, миниатюрный, ростом с лодыжку — Минору, и такой же мальчик, а рядом с ними… Кто это? Старатель? Шото вздрогнул от ужаса. Нет же, что за глупость! это он сам, Шото, но его лицо настолько исказилось от злости, что он не смог себя узнать. То, как изогнулись брови и сжались в тонкую полоску губы в ярости, умел и делал только Старатель. Вот она, твоя родная кровь, гены — от них не спрячешься.        Шото сделал шаг назад и, покачнувшись, чуть не упал. На желтоватой руке мальчика краснел след от ладони; Шото поднял свою правую руку, но на ней не было отпечатков от пальцев Старателя или его огня.        " — Что ты сделал, отец, — лихорадочно думал Тодороки, пока Сера опустился на колени перед мальчиком и, обняв его, шептал на ухо что-то сладко-успокаивающее, а Минета прыгал вокруг них и нелепо пытался развеселить. — Нет, что Я сделал. »        Шото закрыл ладонью обожженную половину лица. Весь жар из тела пропал, и затрясло его теперь не от злости, а от холода.        " — Что я наделал… Прости, Изуку.»

***

— … яснили, кто это?        Шото моргнул, проснувшись, и выпрямился. Ножки стула отвратительно заскрипел по кафелю, когда Минета спрыгнул с него и пошел на выход из кабинета.        В полицейском участке было неспокойно. И пыльно. Что-что, а единственное, с чем блюстители закона не боролись, наверное, была пыль. И, вдобавок, скверное настроение Шото.        Наомаса Цукаучи достал две папки и положил их на стол, постучав по ним ручкой. Его голос звучал устало, но, тем не менее, он был сосредоточенным. — Кичиро Ацуми, — офицер полиции кивнул в сторону Серо, держащего на руках уснувшего мальчика. Ему, в отличие от Тодороки, уснуть с радостью разрешили. — Его зовут Кичиро Ацуми, шесть лет, живет в неблагополучном районе.        Мальчик был неуправляем. У него и вправду случилась истерика от «допроса с пристрастьями» имени Тодороки на месте происшествия, потому что даже с усилиями Серо и подоспевшей полиции успокоить его не удалось. Только спустя полчаса, когда его крики начали походить на кряканье, он уснул, удобно устроившись на груди Ханта. Шото чувствовал себя отвратительно не только из-за самого факта… Исчезновения Мидории. Вина за то, что он сорвался и повел себя идентично тому, кем он обещал себе никогда не стать, грызла не хуже клопа: прицепилась же и не отпускает, зараза!        Тем не менее, Шото изредка поглядывал на мальчика и в тайне желал, чтобы кто-нибудь тоже его утешил, но единственное, что он получил, это похлопывание по бедру от Минеты и его «нихрена себе ты чудовище, братан».        Спасибо, помог. — А что насчет его родителей? — спросил Серо. — Масуми Ацуми и Каэдэ Ацуми. Знакомые, не правда ли?        Шото нерешительно подал голос: — Не знаю как Вы, но я их не припоминаю. Что с ними? Почему они не с мальчиком?        Серо и Наомаса обернулись к нему с лицами, на которых едва ли не буквами читалось «ты серьезно? у тебя нет телевизора?», что Шото внутренне отругал себя за то, что посмел открыть рот. Однако они совсем не злились; Цукаучи терпеливо объяснил: — Родители в тюрьме Тартара. Они были пойманы на ограблении банка и условно посажены на пару лет, а позже — на попытке освобождения из-под заключения некоторых преступников. Мальчик оказался привязан к местному детскому дому, поэтому, учитывая то, что за детьми глаз да глаз следят сотрудники, я ума не приложу, как он мог так далеко уйти и при этом попасть так близко к месту битвы.        Серо задумчиво хмыкнул; ребенок зевнул и, крепче обняв его за шею, уткнулся лицом в ключицы. — А что насчет причуд его родителей? Нам неизвестна причуда ребенка, но вполне возможно, что она будет так или иначе связана со способностями его родителей. У Тодороки причуды его родителей, — Шото вздрогнул, а Серо продолжил: — и у Изуку Мидории причуда Всемогущего. Некоторые причуды либо точь в точь, либо очень похожими передаются детям.        Цукаучи фыркнул, и даже с закрытыми глазами можно было разобрать в его словах улыбку: — Изуку Мидория не сын Всемогущего.        Ханта подскочил на стуле и чуть не уронил ребенка. От возмущения однокурсника Тодороки самому стало как-то стыдно: он и сам раньше думал, что между ними… Кровные узы. Иногда хотелось не знать правды о том, откуда у Изуку идентичная причуда — тогда становилось легче не только хранить тайну, но и успокаивать себя тем, что догадка об их отношениях совсем не глупая. Одно утешает — такие мысли посещали не только его голову. — Не может быть! Почему нет? — А я откуда знаю? Спросишь потом самого Мидорию или Всемогущего. Они знают лучше, какие между ними взаимоотношения.        Мидория… Ох. — Изуку Мидория пропал.        Офицер полиции и Ленточный герой обернулись к Тодороки. Шото сцепил руки в замок и оперся на колени, и, выглянув из-за упавших на глаза волос, негромко пересказал произошедшее: — Мальчик использовал на Изуку Мидории причуду и он… — «и он сгорел» комом застряло в горле, но еще слабая надежда теплилась в груди, поэтому Шото несмело предположил: — пропал. Он пропал. По этой причине необходимо как можно скорее выяснить какая причуда у мальчика и сможем ли мы вернуть Мидорию. Кто знает что на самом деле представляет из себя эта способность. — Звучит разумно, — закивал вернувшийся Минета, нарочито громко хлюпая кофе из картонного стаканчика. Все находящиеся в кабинете мысленно раздраженно поморщились. — Знаете, что еще звучит разумно? Моя теория! Все это, — он обвел рукой окрестности кабинета, — заговор Лиги Злодеев! Нехитрым образом они подкинули ребенка с какой-то супер-пупер-опасной причудой к вам с Мидорией, чтобы отвлечь от Всемогущего, и пока мы здесь светской беседой занимаемся, они… — Минета взял в зубы стаканчик и сжал пальцы обеих рук будто он кого-то душит, — ефго кокофат…        Серо исполнил немое желание Наомасы и Тодороки в ту же секунду: он дал подзатыльник Минору и горячий кофе расплескался по его нелепому фиолетовому костюму огромным жгучим пятном.        Под крики боли Минеты, Серо запричитал: — Не говори так! И тем более не жестикулируй так в отношении Всемогущего, это неприлично! Имей совесть фильтровать выражения, здесь же дети! — Он? — Минета указал на Шото. — Нет, — Тодороки кивнул в сторону Ханты, — там ребенок. — А-а-а, так вот куда он делся… Я то наверх голову не задирал, высоко же ты его… А меня так же покатаешь? Я не настаиваю, конечно, но видок сверху должно быть зачетный!        Тодороки и сам думал об этом… Нет, не о том, что из Серо получилось бы неплохое колесо обозрения, а о том, что это вполне мог быть план Лиги Злодеев. Возникший без причины ребенок злодейской пары посреди пустой улицы — что может быть еще более подозрительным? Тем более то, что вся преступность Лиги Злодеев залегла на дно на полтора месяца после нападения на Всемогущего. У них точно зрело что-то грандиозное и продуманное до самых невзрачных мелочей. А, может, уже созрело? А, может, то, что сейчас происходит, и является плодом их отточенного плана? — Чушь, — будто ответив на размышления Тодороки отрезал Наомаса. — Дети, я, конечно, не профессиональный герой, но могу вам с уверенностью заявить, что это не какой-то план Лиги. По крайней мере не в этом случае. Мы имеем дело с обычным совпадением. Подозрительным? Да, но все еще совпадением. — Совпадение? — не сдерживая возмущения, Шото вскочил со стула. — Это не совпадение! — У меня многолетний опыт работы со злодеями, — Цукаучи вышел из-за стола и выпрямился во весь свой рост напротив Тодороки; что-то угрожающее, незнакомое возникло в его фигуре, — и у меня есть все основания считать этот случай обыкновенным совпадением. — Таких совпадений не бывает, и Вы знаете это не хуже меня. Атаку на ЗНК вы тоже назовете «совпадением»? А побег ВЗО? Это нерационально!        Пожалеть о своей дерзости Шото не успел; Наомаса, окинув взглядом присутствующих, сел на край стола и заговорил. У Шото не осталось сомнений: он знал, о чем говорит, и на что стоит давить. — Говоришь, совпадений не бывает? — будто пластилиновая улыбка тронула уголки его губ. Серо и Минета недоуменно переглянулись. — Что насчет Изуку Мидории? Думаешь, я не читал его досье и не знаю, что причуды так внезапно не появляются? Удивительно, что он открыл в себе способности как раз за год до набора студентов в ЮЭЙ. Да, разница между мутациями и подобными его причудами есть, но я еще ни разу не встречал подобных ему случаев. Он — единственный на миллионы. Не хочешь ли ты сказать, юный Тодороки, что это тоже не совпадение?        Шото выдохнул через зубы и, склонив голову, торопливо ответил: — Нет. Это совпадение. — Вы не оценили мою теорию, но у меня есть план! — Минета вытянул руку вверх, прыгая на месте. — Мы устроим допрос родителей пацана, выясним их причуды, путем эксперимента выясним его причуду, посоветуемся с профессионалами по изучению сверхспособностей и бам! Мидория будет спасен! Ой, ну, если он вообще жив… План не продуман до конца, но я всегда открыт для предложений.        Черты лица Наомасы сгладились, будто пару секунд назад не он давил на Тодороки; он отрицательно закачал головой, поднял перед собой ладони в защитном жесте и поспешил отказаться: — Я вас не смогу отвести в Тартар или выбить встречу с родителями Кичиро Ацуми. Это не мой уровень квалификации. Советую вам оставить это дело полиции и другим героям.        Шото подозрительно сощурился. — Ой, что ж… Мы что-нибудь придумаем, — Серо пожал плечами.        Наомаса улыбнулся. — Не придумаете. Оставьте это.        Тодороки вгляделся в глаза офицера полиции, но как только он обратил свой взгляд на него, то поспешил отвернуться. Что-то ему не нравится. Что-то не так… Изуку, тебе лучше быть сейчас живым.

***

       Ошибаться — это нормально.        Как минимум для «нормальных» людей это «нормально», но понятие «нормального» относительно в той же мере, что и «нормальность» других людей. Не то чтобы у Изуку Мидории было у кого спросить об этом самом «нормальном»: отец слинял в закат, книги знали ответ на любой вопрос, кроме необходимого, а учителя в школе философами не были. Даже если бы его отец был бы Платоном, почему-то Изуку посещали сомнения, что он не смог бы здраво ответить на вопрос о «нормальном-ненормальном». Изуку спросил бы его: «папка, это нормально то, что ты бросил нас с мамой после моего рождения?», и не дай Бог он даст утвердительный ответ — Мидория собственноручно открутит ему голову.        Поэтому вопрос повис в воздухе на добрые шестнадцать лет. Изуку Мидория все это время рос дитем, состоящим из комплексов, эмоционального расстройства и, — чем черт не шутит — со всем добрым и мягким, как и его мать. Может, не внешне, но внутренне — точно.        Наверное, именно по этой причине поведение Изуку было местами… — Стой, все хорошо! Успокойся, дыши! Давай, представь что ты беременная женщина и у тебя схватки, считай вместе со мной: раз-два-три-вдох. Раз-два-три-выдох… Дышишь? — Все не хорошо! Я сошел с ума! И тебе плохо! Я не знаю что делать! Я все порчу!        …Ненормальным. — Но со мной все хорошо… — Не хорошо! — Ох, ладно… Пусть будет так.        На пару секунд дискуссия прекратилась: один из говорящих закрыл лицо руками и тяжело пыхтел, пока второй неловко застыл рядом с протянутыми руками в порыве схватить за плечи. — Я… Я забыл как дышать… — Твою мать! Вспомни счет: раз-два-три… Можно и три-два-один. Почему ты вообще впал в панику? Мы просто бегали, а я устал. Это нормально.        Изуку Мидория оторвал ладони от своего лица и напряженно уставился на Тошинори Яги. — В твоем случае это не нормально. Нормально это когда солнце каждый день утром встает, а это… это ненормально.        Яги даже смущенно замолк, наконец опустив руки по швам. Факт того, что он устал, за мгновения сделал из мягкого и обтекаемого Мидории колючку: округлые черты лица стали угловатыми от страха, а волосы, будто шерсть кошки, из пушистых кудряшек превратилась в острые стрелки. Обычно это у него, Тошинори, такая острая прическа, а не у Изуку.        Яги криво улыбнувшись почесал затылок, но Мидория уже представил, как в голове у него мысли, будто человечки, бегают в обьятой пламенем комнате и на стене горит красным тревожная надпись: «Внимание! Я повелся с сумасшедшим недосталкером!».        Несмотря на все опасения Изуку, Тошинори пытался сохранять дружелюбие: — Ну, ты, это… Прекращай, короче. Меня даже мои учителя так не гиперопекают, а мы с тобой знакомы всего пару часов. Первый раз было в тему, да-да, спасибо, но сейчас… Представляешь как это со стороны стремно выглядит?        Даже и представлять не надо, Мидория знает, как это выглядит — вон, в отражение в луже смотрит на свои истеричные скачки вокруг Яги. Не хватает только надеть Изуку на голову шляпку-наперсток, а Тошинори дать в руки музыкальную шкатулку, и та-да — бродячий цирк готов! Но Изуку не может с собой ничего поделать: внутри его живота будто сжимается в комок пружина, и с каждой секундой все сильнее и сильнее, вот-вот не выдержит и лопнет. А вместе с этой пружиной лопнет и Изуку.        …В животе раздалось недовольное бурчание. Может, это не пружина, а он просто голоден? — Извини, я нервничаю в последнее время. Столько всего свалилось, вот и… А можно я напоследок кое-что проверю? — Давай по-быстрому, спрашивай и погнали дальше. Такими темпами мы отстанем от моего графика, а ведь я каждую минуту распланирова… Воу-воу, стой, куда ты руки распускаешь?!        Ну все, это точно конец! Если Изуку и хотел нащупать границу «нормального-ненормального», то он с этим отлично справился, дальше — больше — он ее пересек в сторону «это не просто ненормально, это сумасшествие!». Если прислушаться, то можно услышать, как с трибун встают люди и начинают хлопать, прикрикивая: «Браво! Отличная работа! Так держать!»        Тошинори хлопнул Изуку по рукам, но он не разжал пальцев: подняв сначала слой кофты, он добрался до белой футболки и задрал ее. С каким-то странным, склизким ужасом Мидория ожидал увидеть сетку шрама на животе и ребрах, но, то ли с разочарованием за свою паранойю, то ли с радостью обнаружил нетронутую гладкую кожу.        " — Не может быть, — протестовал Изуку, — я не паранойю, может… Нет, не может. Он ведь еще не сражался с ВЗО, даже причуду не получил, конечно у него нет травмы. Я идиот. Помешанный, параноидальный идиот. Что я вообще делаю? Как это выглядит со стороны?»        До того, как Яги опять возмутился или попытался одернуть одежду, Мидория подпрыгнул на месте, как ошпаренный: покраснев, он закланялся, безостановочно бормоча извинения: — Извини меня, пожалуйста, за мое поведение! Я не могу объяснить тебе причину, Шимура-сан просила меня молчать, я должен вести себя спокойно и сдержанно, но я не могу! Я очень волнуюсь за тебя… — Что? — … Хотя я не должен, но мне все равно страшно. Я не должен здесь находиться… — Изуку вскинулся. Точно! Он же даже не должен здесь находиться! — Я… Я уйду! Прости! — Да помолчи ты хоть секунду! — Изуку не успел сделать и шагу в сторону, как Тошинори вцепился в его руку и остановил. Созвучно удивлению Мидории зашелестело листвой стоящее рядом дерево. — Чего ты такой нервный? Расслабься! Хочешь трястись за мое здоровье? Флаг тебе в руки, я и так с этим отлично справляюсь. То, что ты один раз успешно спас меня (хотя в этом не было необходимости) не значит, что нужно за каждым моим шагом следить чтобы я не споткнулся. Или… — Яги наклонился к лицу Мидории и озлобленно спросил: — тебя Нана подослала? Следить за мной, как за беспомощным младенцем? — Н-ни в коем случае!        Тошинори отпустил его и безразлично пожал плечами. — Отлично, тогда все хорошо! Сделаем друг для друга одолжение: Я притворяюсь, что ты не вел себя как помешанный эти пять минут, а ты прекращаешь беспокойства над каждой моей травмой. Неплохо звучит? Неплохо!        И пошагал дальше, как ни в чем ни бывало.        Мидория застыл на месте, уставившись в спину наставника.        Когда Тошинори заметил, что Изуку не идет за ним следом, то обернулся и насмешливо окликнул: — Ты там застрял? Помочь тебе, а, герой?        Изуку вздрогнул и побежал догонять его. — Я иду!

***

       Изуку поймал в ладошки маленький зеленый листик.        Не прекращая идти, он зажал его между пальцев и внимательно осмотрел, но ничего необычного не заметил: зеленый, волнистый и гладкий. Обычный дубовый листик. Рядом с его домом, например, тоже дубы растут, и листья у них точно такие же.        И трава такая же обычная, зеленая. И асфальт такой же серый и ровный. И солнце такое же яркое. Не слишком многое изменилось, только дома и, может быть, люди. Люди… — Ты заметил?        Изуку дрогнул и с треском сжал лист в руке. — Что заметил? — Люди. — Тошинори красноречиво поиграл бровями. — Людей на улицах очень мало. Неужели не заметил?        Изуку и не пытался «заметить»: весь день его сознание летало в «облаках», металось от «как же все-таки здесь тихо и спокойно» к «мне нельзя задерживаться, я должен искать способ вернуться домой», а иногда, когда сил метаться уже не было, сознание взрывалось емким и конкретным «Боже, хоть бы со Всемогущим было все хорошо». Правда с каким именно — из прошло или настоящего — Мидория не мог определиться; иррациональное волнение в равной пропорциональности распределялось на них обоих. Однако, после того, как Тошинори прямо спросил, Изуку попробовал вспомнить, видел ли он кого-нибудь вчера вечером кроме Яги и задир, но не смог. А сейчас, оглянувшись по сторонам, заметил, что кроме них двоих вышли из домов только пара мужчин. — Я думал… — Мидория разжал кулак и расстроенно выпустил из руки измятый лист, — я думал, что вчера людей не было, потому что поздно. Все по домам, ужинают и проводят время вместе. — А сейчас, по-твоему, почему людей почти нет?        Изуку пожал плечами. К чему он ведет? — Ну, сейчас раннее утро? — Может быть и так, но причина в другом. В последние месяцы объявлено чрезвычайное положение из-за подскочившего уровня преступности и большинство предпочитает отсиживаться дома. Понимаешь ли, — Тошинори махнул рукой, — по статистике примерно каждый пятый получает причуду. Из этих «каждых пятых» с причудой каждый второй и третий предпочитают либо использовать причуду в профессии, либо не использовать никак. Тем временем каждый четвертый становится злодеем… А каждый шестой — героем. Разница в количестве слишком велика. Герои не справляются. Чего-то не хватает… Или кого-то.        Изуку, улыбаясь, поднял взгляд со своих кроссовок на задумчивое лицо Тошинори. Спросил: — Кого же не хватает?        Будто сомневаясь, Яги уточнил: — Не будет ли слишком самоуверенно, если я скажу, что меня? — Изуку фыркнул, и он попытался исправиться: — Нет-нет, типа… У меня же правда много планов! Став героем, я могу попробовать изменить устройство общества в лучшую сторону. Если люди увидят, что преимуществ в становлении героем больше, чем злодеем, то преступность точно снизится. Мы могли бы попробовать вместе. — Вместе? — У нас с тобой будет одна сила, разве нет? — пояснил Тошинори. Лицо Изуку посерело. — Оу, прости… Я что-то не то сказал? — Все в порядке. Давай поговорим на другую тему. Но, знаешь… Звучит «неплохо».        Надув щеки, Яги ругается и шутливо-возмущенно ударяет Мидорию по плечу. Это совсем не больно, наоборот — это крайне глупо и по-детски; несоответствие образов Всемогущего взрослого и подростка окончательно рвут устоявшиеся в памяти шаблоны, и Изуку не сдерживает рвущийся наружу истеричный смех. С каждым вырвавшимся смешком Изуку кажется, что он теряет остатки здравого рассудка, но просыпаться из этого сумасшедшего сна почему-то совсем не хочется.        Когда Мидория и Яги доходят до очередного перекрестка, Тошинори останавливается и кивает в сторону небольшого трехэтажного здания. Понимание приходит не сразу, но когда это случается, то Изуку не удивляется — это самое очевидное место, в которое Тошинори мог его привести. — «Исскуство Екоями», — тихо читает Мидория небольшую вывеску вслух. Здание с темно-серыми стенами и огромными окнами необычным образом выглядит компактным и маленьким, хотя сквозь стекло видно внушительные просторы заведения.        Внутри лапшичная выглядит просторнее, чем снаружи: большое количество небольших округлых столиков создает иллюзию большого пространства комнаты. Взгляд скачет то на мраморно-серые стены с редкими висящими на них картинах, то на небольшую деревянную барную стойку, за которой через вырезанное длинное горизонтальное окошко видно почти всю кухню.        Изуку не обратил внимание на расписание работы заведения, но, судя по открытым дверям и горящему свету, хозяин уже на месте. — Здравствуйте, Екоями-сан! — кричит Тошинори, оперевшись руками на прилавок; половиной тела он уже перевешивается в сторону окошка кухни и почти падает. Изуку одергивает себя от порыва кинуться его придержать. — Может, он занят? Или заведение еще не открылось? — Яги не отвечает и все еще вертит головой в поисках владельца, и Мидория не выдерживает: хватает его за кофту и дергает в свою сторону, чтобы не вывалился и, не дай Бог, не убился. Яги недовольно ворчит и отряхивается. — Сколько сейчас времени? — Шесть двадцать пять, самое то. Знаю, рановато, но Екоями-сан в это время уже должен быть здесь. Из-за моего расписания я не могу приходить позже, надо же успевать подкрепиться перед учебой… Хм… О, я знаю! Сейчас вернусь.        Возмущенно-удивленное «чего?!» не успевает соскользнуть с языка Изуку, как Тошинори вдруг опирается руками на стойку, группируется и, подтянув ноги, перепрыгивает ее. В громоздких кроссовках он приземляется после прыжка поразительно тихо. Результат тренировок? — Подожди, ты не можешь… Да стой же! — паникующе шепчет Изуку, но Тошинори даже не оборачивается, идет вглубь заведения.        Самое главное в таких ситуациях — это продолжать дышать… Мидория быстро оглядывает лапшичную на наличие лишних глаз, но никого не замечает. Все также непривычно тихо и пусто; такое уж Токио прошлого — непривычное для Изуку будущего. Волосы на затылке стремительно намокают от пота. В голове уже строчка за строчкой создается текст для оправдания в полицейском участке: «Нет-нет, я не знаю этого парня и я не с ним. Нет, я не хотел грабить этого доброго мужчину, я не злодей, нет, я не знаю почему у вас нет информации обо мне. Пожалуйста, только не в тюрьму.»        Минута проходит в ужасном напряжении. Солнце уже достаточно поднялось и яркий свет из окна действует на остатки нервов Мидории; в деревянном полу уже образовывается небольшая ямка от того, насколько сильно он протоптал паркет пола, пока нервно стучал ногой.        Наконец, со стороны кухни Изуку слышит иные своему напряженному дыханию звуки: хлопок двери, два разных голоса, топот и шарканье обуви. Тошинори, чуть сгорбившись, выводит за руку низкого старика в одежде, похожей на халат, и что-то ему торопливо шепчет, поглаживая спину; старик смотрится до невозможности довольным. — … Ладно вам, Екоями-сан, я помою посуду за Вас, не стоит так напрягаться с утра! Вы пока что познакомьтесь с моим новым другом. Всяко будет полезнее. Вам нужно беречь свои руки, помните, что говорил врач? — Подлиза, — беззлобно бормочет старик, — бессовестный подлиза!        Выведя старика, Яги говорит что-то неубедительное в свое оправдание и в следующую секунду убегает на кухню — домывать посуду. Изуку едва сдерживает улыбку — почему-то эта ситуация кажется ему нелепо смешной.        «Старик» — это хозяин заведения. Хотя само определение «старик» будет максимально неточным; скорее, мужчина в возрасте. В отличие от своих сверстников у Екоями-сана нет залысин, и седые волосы зачесаны назад и чуть в бок. Да и глаза у него не прячутся за нависшими веками или бровями. Он не создает впечатление человека, который способен часами напролет нарезать круги вокруг всей Японии, да и сам Яги только что упомянул проблемы с руками, но Изуку чувствовал физически ауру его внутренней силы. Нет, даже не так: на свой возраст Екоями-сан выглядит… Отлично сохранившимся. Не как мумия, а как замаринованный огурец.        Екоями-сан знакомо опирается о барную стойку жилистыми хрупкими ладонями и наклоняется чуть вперед, к Мидории. Шимура-сан делала точно так же. — Он опять перепрыгивал через стойку?        Изуку в нерешительности оглядывается по сторонам. Тихий шум на кухне в виде журчания воды и грохота посуды звучит как побуждение к действиям. — Ну… Яги-сан был очень аккуратен.        Екоями-сан по-доброму улыбается, и в уголках глаз образуется милая сеточка морщинок, но его слова, будто вразрез выражению округло-мягкого лица, звучат по-настоящему угрожающе: — Я надеру ему задницу за это, как только он закончит с мытьем посуды.        У Изуку все внутри холодеет; он недоумевающе хлопает ресницами… И мысленно сколачивает для себя гроб.        Хлопком по плечу «старик» возвращает только-только испустившийся дух Изуку обратно в тело. Екоями-сан смеется и качает головой, будто с трудом веря в то, что Мидория вообще принял угрозу всерьез. — Я шучу! У меня не совсем тот статус, чтобы устраивать ему порку. Но уши все равно оторву. Непослушный мальчишка… — Екоями-сан берет откуда-то снизу толстенное меню и впихивает его в руки Мидории. Изуку боится в него заглянуть — слишком большие габариты перечисляемых в нем блюд кружат голову. — Расскажи о себе, мой мальчик. Где этот неугомонный балбес отыскал такого тихого друга?        На языке вертится лекция на тему «Разве возможно завести друзей за один день?», но воспитание одерживает верх; Мидория смущенно пожимает плечами и трепет пальцами зеленые кудри. — Он просто спешил домой, а я сшиб его. Мне жаль… — Ничего страшного, я думаю, он уже все забыл. Яги совсем не злопамятный. Если какой-нибудь злодей сожжет его дом, то уже на следующий день он обо всем забудет и продолжит пытаться подружиться с ним. Разве он не чудо?        Изуку кивает и листает меню. Не выдерживает круговерти названий и описаний и закрывает его.        Екоями-сан с неприкрытым интересом изучает его. Не меню — а Изуку Мидорию. — Знаешь, — владелец садится напротив Мидории на стульчик, и их глаза теперь на одном уровне, — я очень рад, что он в последнее время заводит так много друзей. Это невыносимое зрелище — видеть такого солнечного мальчика в одиночестве.        Смазанные буквы от названий блюд в меню смешиваются в болезненное и уродливое «одиночество». Оно звучит чужим в одном предложении, рядом со «Всемогущим». Бакуго бы, наверное, услышав это, неприлично заржал и в очередной раз потрудился бы напомнить Изуку его место — то есть в мусорном баке со всеми вытекающими «одиночествами», «бесполезностями» и «жалостями». Всемогущий рожден для золотого пьедестала среди таких же крутых героев и кучи других «крутых», «могущественных» и «вдохновляющих» эпитетов. — Почему он в одиночестве? В смысле, Вы вроде имеете в виду, что он без друзей или что-то в этом роде, я-я может не так понял, извините… — Нет-нет, все верно. Ничего «просто» не бывает, но здесь это никак кстати: Яги просто немного грубоват. Местами прямолинеен там, где стоит умолчать или подластиться, — Екоями-сан щелкает себя по щеке пальцем и задумчиво мычит. — Хм-м, кажется, у него был один друг… Сиед… Сэдзэ… Сэдзо Таканэ, точно! Но Яги не любит его называть кем-то ближе, чем «коллега». Они вместе работают над геройскими костюмами. Поинтересуйся у него об этом в свободное время, и тогда он загорится у тебя на глазах от гордости. Будет тебе плюс к репутации в его глазах.        Изуку рефлекторно потянулся к карману в штанах за телефоном чтобы записать напоминание, но вспомнил, что оставил его в костюме дома. Черт, главное чтобы он не разрядился! Вдруг что-то путное получится сделать? — Могу ли я у Вас спросить кое-что? — владелец кивает, и Изуку наклоняется к нему поближе. — Не замечали ли Вы за Все… За Яги какие-либо- — А вот и я! — Тошинори появляется из пустоты за спиной Изуку также тихо, как и ушел в первый раз. Сердце Мидории останавливается и ухает в пятки от испуга. — Я все помыл, Екоями-сан. Не стоит благодарностей, Вы же знаете, я люблю Вам помогать… И я люблю Вас. — Подхалим, — отмахивается Еширо, и выпрямляется. Изуку разочарованно вздыхает из-за упущенной возможности узнать подробностей. — Мне про тебя все рассказали, жулик. Еще раз узнаю, что ты скачешь по стойке… — Я очень аккуратно, даже кроссовками не коснулся! Чисто!        Екоями-сан уже принципиально не слушает его, ставит своим молчанием обиженную точку и, отвернувшись, идет в сторону кухни. Тошинори вдогонку выкрикивает свой заказ: «мне как обычно!» и, поинтересовавшись у Изуку, что будет он, с странным выражением лица просит для Изуку то же, что и он сам. Мидория его смущения не совсем понимает, но решает не спрашивать.        Они сидят молча в ожидании приготовления порций. Изуку не может успокоиться. Это неприлично — влезать в чужой диалог или подслушивать, но вчера вечером у него не было другого выбора, и хотел-не хотел, а все равно услышал и увидел того, чего не стоило. Поэтому, поборов нерешительность и чувство такта, Мидория аккуратно интересуется: — Ты правда устраивал драки с некоторыми детьми? — Да, — моментально отвечает Тошинори, и Изуку ошарашенно выпучивает глаза до тех пор, пока не начинает распознавать в намеренно гнусавом голосе Яги жирный сарказм. — Да, я обожаю бить детей. И еще женщин. Это, типа, мое хобби. Я каждый день после школы и академии выхожу на улицы и иду искать живые пиньяты для своих кулаков. — Боже, да не шути! Я же серьезно!        Тошинори сжимает правую руку в кулак и, раскручивая его, угрожающе заносит над Изуку. — Я… Сейчас тебя жестоко побью. И никто тебя не спасет. Екоями-сан далеко, он не услышит твои крики боли!        Несерьезность юного Всемогущего даже обижает; Изуку отворачивается от него и показательно молчит. Изуку научился этому приему у мамы: она всегда так делала — выкачивала нужную информацию молчанием (маленькой безвредной манипуляцией, которой, наверное, научилась еще от своей мамы) и чувством вины. Эта тактика настолько действенная, что и Тошинори спустя пару секунд перестает дурачиться и признается: — Ладно, я не драчун, правда. Я бы даже сказал, что это не совсем мой стиль… Насилием человека не исправишь — ты только запугаешь его. Да и что это значит — «исправить»? Люди не механизм чтобы его чинить, чего тут исправлять… Поэтому вчера Мастер так зацепилась за это. Думаю, информация о том, что я мог встрять в драку с кем-то, малость шокировала ее. — Еще раз извини! Я и подумать не мог, что моя причуда выйдет из-под контроля, в итоге не только навредил тем детям, но и подставил тебя. Моя самонадеянность только добавила проблем. Обещаю быть впредь аккуратнее! — Не парься. Можем сходить и извиниться перед ними потом, если тебя это беспокоит. Ха, представляю их лица — да они будут в некультурном шоке! А вот кого правда стоит бояться — так это Гран Торино, мало ли что ему могли наговорить обо мне… Он не Нана — сдерживаться не будет.        Через десять-пятнадцать минут разговора ни о чем к ним вышел Екоями-сан с подносом.        Изуку задумчиво потыкал палочкой рыжеватое от специй яйцо, плавающее в его порции, и оно с глухим «бульк!» окунулось в бульон и тут же всплыло. Блюдо выглядело аппетитно, крупноватым для небольшого желудка Мидории, не поспоришь: чуть ли не ярко-красный бульон, запутанное веретено толстых лент лапши и кустик зеленого укропа с парой кусочков мяса. Тошинори недовольно проследил за тем, как Еширо поставил рядом с Изуку стакан молока и, как только Мидория хотел спросить для чего оно, Яги сразу же вцепился в палочки и накинулся на свою порцию, невзирая на хлещущий в лицо пар. «Ладно… Иногда некоторым вопросам стоит оказаться невысказанными.»        Наколов на палочку яйцо, Изуку опять окунул его в бульон. Разыгравшийся с утра аппетит внезапно куда-то пропал.        Как здесь идет время? Находясь здесь, к примеру, две минуты, сколько времени пройдет в настоящем? Каков шанс обнаружить человека с идентичной причуде того мальчика? Каков шанс… Что его кто-то хватится? Изуку запрещал себе думать об этом раньше, но сейчас все, что так старательно прятал, вырвалось. Голова закружилась (от голода? или от количества мыслей?). С того самого момента, как жизнь разделилась на «до» и «после», ему нельзя было позволять негативу затоплять себя. Шаг вправо, шаг влево — прыжок… С крыши. Непозволительная роскошь. Возможность покончить со всеми страданиями и издевательствами была ценой в сто шестьдесят-сто восемьдесят ступеней вверх. Какой-то обделенный (или переполненный) умом человек сказал: «величайший соблазн — соблазн смерти».        «Спрыгни с крыши, — хихикал Бакуго, тряся тетрадью с записями перед лицом Изуку, — может, в следующей жизни тебе повезет.» Изуку до этих слов и не думал прыгать. Времени как-то не было: учеба, помощь маме, тренировки. Но как-то раз ему довелось видеть таких «неудачников»: они сигали под машины, ласточкой сбрасывались с крыш или вскрывали себе вены. Жалкое зрелище. И очень страшное. О них не говорили много и часто: упоминали пару раз в новостях — это ведь такая сенсация — очередной самоубийца! — и на следующий день или через пару недель, если повезет, забывали. Сенсацией самоубийства беспричудных никогда не были. И Изуку бы ею не стал, а только разочарованием учителей, мимолетным слухом в устах одноклассников и ошибкой молодости матери.        Бульон в тарелке показался совсем неаппетитным; он выглядел как кровь, вытекающая уродливым пятном из-под черепа очередного «парашутиста» без парашута. — Ой-ой… Все хорошо? Мидория?.. Изуку!        Изуку встрепенулся и вытер пот со лба. Его всего трясло, и понял он это только в тот момент, когда яйцо соскользнуло с палочек и плюхнулось обратно в тарелку, оставив россыпь красноватых пятен на столе. — Я… — Мидория пару раз глубоко вдохнул. От вида своих побелевших рук самому стало тошно. — Я в порядке. Просто задумался. — Нихрена себе ты задумался… Поосторожнее в следующий раз, ага? — Яги криво улыбнулся, но сразу посерьезнел. — Если тебе плохо, то не заставляй себя это есть. Я закажу тебе порцию поменьше и не такую ядреную. — Не надо, — выдавил из себя Мидория, и, оставив многострадальное яйцо, переключился на мясо, — зачем лишний раз деньги на меня тратить. Я съем. Спасибо.        Недавно задорное лицо Тошинори стало грустным: однако, всасывая горсть склеившейся лапши, своими голубыми глазами он внимательно следил за каждым действием Изуку. Не скрытые тенью, как в настоящем времени, глаза казались не такими яркими, но все равно будто заглядывали в самую душу. Некомфортно.        Изуку открыл рот, положил в него кусочек пропитавшегося мяса, и без энтузиазма пережевал. Сначала было сладко, но, как только сладость прошла, все резко вспыхнуло огнем, стало остро, будто тысячи игл ткнули в самые чувствительные точки языка.        Под неопределенный звук со стороны Яги (он сдерживал смех с набитым ртом, но звучало так, будто пытался высморкаться горлом, и у него это с завидным успехом получалось), Мидория схватился за стакан молока. Стало понятно, зачем его поставили — Екоями-сан знал про коварный план Тошинори по убийству Изуку, и, не имея ни малейшего желания избавляться от его сгоревшего тела, решил спасти. Благослови его Всемогущий. — БОЖЕ-ЭТО-КОШМАР-КАК-ТЫ-МОЖЕШЬ-ЭТО-ЕСТЬ, — прокричал в стакан Изуку. Все еще горя, он обернулся к Тошинори чтобы убить его взглядом, но на столе не обнаружил — Яги катался на полу под стулом и, кажется, давился от хохота.        Похрюкивая, Тошинори прохрипел: — Прости… Прости меня… Я… Я-я-я… — Нет, не прощу! Ты… — Изуку отхлебнул еще молока. В голове немного прояснилось. Вместе с жидкостью перекатил на языке пару оскорблений и выбрал самое подходящее: — Вандал! Ты — вандал! Убийца!        Из-под стула донесся писк. — Поверить не могу, что ты так со мной поступил… У меня умерли вкусовые сосочки. Я больше ничего не смогу есть! — Все-ха-а-а… Все ха-ха… Все хорошо! Все хорошо! — Нет! — горячо воскликнул Изуку, — Все плохо!        Яги забрался на стул, красный от смеха, и лицом упал в стол, в опасной близости от тарелки. Мидория подумал, что приступ смеха оставил его, но почти сразу увидел, как плечи Тошинори затряслись, и он опять прерывисто засмеялся. Да что такое…! — Ты… — Прости, совсем нетактично с моей стороны смеяться над тобой, особенно когда у тебя был такой несчастный вид, но я… Фух… Я обожаю острую еду. Не реагирую так, как ты, потому что уже давно привык. Тебе стоило самому выбрать еду из меню, а не заказывать то же, что и я. Теперь мы квиты, — Тошинори повернулся к нему и невинно захлопал глазами. Желание рвать и метать бесследно пропало. — Считай что смерть твоих вкусовых сосочков будет платой за то, что ты меня случайно подставил. Равноценный обмен?        Тошинори протянул ему руку для примирительного рукопожатия. Изуку хотел ее пожать… Как вдруг, подняв глаза, наткнулся на злой взгляд Гран Торино.