Собачье сердце

«Неужто у Брока Рамлоу есть сердце?» Будь Брок на месте Зимнего, непременно задал бы себе этот вопрос. Но Зимний молчал, как немой, и сейчас это неимоверно раздражало. Уворачиваться от собственных шпилек было куда сложнее. Язвительность напоминала червоточину в мозгу — гнильца разъедала медленно и неотвратимо. «Нет у меня никакого сердца, — думал Брок, следуя за сжимающим поводок Барнсом. — Просто опостылела собачья жизнь. Лучше уж умереть человеком, чем провести остаток дней в этой шкуре, терзая резиновую курицу и поливая чужие колеса на прогулке». Зимний шел по улице прямо, разрезая толпу своей массивной фигурой, точно ледокол — льды. Куртка и перчатки скрывали его бионическую руку, кепка — глаза, и все же, люди нет-нет да оборачивались на них с Броком. Дуэт у них действительно был наводящий на мысли — изуродованный шрамами здоровенный пес и крепко сложенный угрюмый человек, пытающийся быть незаметным. Брок с мрачным злорадством поглядывал на напряженных полицейских на другой стороне улицы, явно желающих, но не решающихся подойти. Барнс не давал им повода себя задержать, но и он сам, и озлобленный пес, которого он вел на поводке, наводили на мысль об опасности. Сам же Брок вертел в голове мысль о возможности быть пристреленным одним из них — это было бы куда более быстрой и гуманной смертью. Но, вопреки впечатлению, которое могло бы сложиться со стороны, Брок все еще не хотел умирать. Так зачем же он пошел с Зимним? Броку было интересно, как его поступок объяснила себе Мария. Стала ли вообще как-то объяснять? Что она чувствует сейчас, оставшись в квартире одна? Пустоту? Облегчение? Злость? Будет ли она теперь драться еще отчаянней и самоубийственней, зная, что заботиться ей больше не о ком и дома её никто не ждет? Эти вопросы не давали Рамлоу покоя, и он не понимал, почему. Не хотел понимать. Его совесть давным-давно атрофировалась, а сентиментальность и вовсе не была ему свойственна. Но правда была в том, что собака из него вышла куда лучше, чем человек. Марию бы не оставили в покое, а безопасность хозяйки для пса всегда в приоритете. Броку совсем не хотелось смотреть на то, как она пытается угробить себя дракой с заведомо ясным исходом. Зимнему ничего не стоило играючи сломать её пополам, и Мария не могла этого не понимать. Но подобный расклад никогда её не останавливал — об этом весьма красноречиво говорила её непрекращающаяся война с Фиском. Может быть, в отличие от Брока, Мария хотела умереть — страшно и кроваво. А может, у нее просто не было тормозов. В любом случае, Брок сделал то, что считал правильным, и не собирался об этом жалеть. Он вообще не имел привычки жалеть о чем-либо — это было бессмысленной тратой времени. Барнс сжимал в руке поводок, и это неимоверно раздражало. Вести Брока за собой было привилегией Марии. Во всех смыслах.

***

Бедный, бедный дьявол Сидит один на вершине мира, Плачет и пьет неразбавленный спирт.

Ночь была неприветлива, а кровать — холодна. Мария не нашла причин остаться дома, который снова не хотелось звать так. Это было странно. Она не понимала, почему чувствует себя настолько потерянной. Да, ситуация была фантасмагоричной и неприятной, но жизнь Марии не в первый раз переворачивалась с ног на голову. По крайне мере, в этот раз никто не умер, верно? Пока что. Мария сидела на крыше, слушая город, но его шум напоминал шипение сломанного радио. Мария никак не могла найти нужную волну, не могла разобрать ни слова. Может быть, это шипение порождал не город. Возможно, помехи были только в её голове. Мария не могла сосредоточиться и не могла заставить себя сдвинуться с места. Крыша была холодная и скользкая из-за недавно прошедшего дождя. Мария сидела на краю, и одна мысль не давала ей покоя. Почему жизнь вечно пытается что-то у неё забрать? Сначала она забрала у Марии зрение, потом отца, затем Электру и Стика. Даже Дыма — и того у нее забрали. Все это было похоже на наказание. Но разве Мария заслужила быть наказанной? Разве она делала недостаточно? Разве не отвечала на молитвы, которые Бог доносил до её ушей? Разве не приходила на помощь нуждающимся? Разве не пыталась поступать правильно, сколь бы трудно это не было? Что она делала не так? За что Бог продолжал наказывать её, вынуждая оставаться в одиночестве, забирая все больше с каждым разом? И что будет дальше? Кого Он заберет следующим? Фогги? Карен? Мария злилась. Она чувствовала себя разбитой и преданной, она чувствовала себя опустошенной и обманутой, она чувствовала себя одинокой. И плакала. Но что Мердоки умели делать лучше всего, так это держать удар. Мария вспоминала последний отцовский бой — его минуту славы, за которую пришлось заплатить слишком дорого. Мердоки всегда поднимались — падали, но поднимались. Ничто не могло заставить её отца остаться лежать, особенно, когда он знал, что Мария сидит у телевизора и вслушивается в быструю речь комментатора, сжав кулаки от волнения и ожидая его победы. Ничто не могло заставить Джека Мердока остаться лежать — ничто, кроме пули. Мария знала, что и её остановит только смерть. Слитный шум города начал распадаться на отдельные звуки, гудки, голоса. Крик о помощи мелькнул в ночи красным всполохом, привлекая внимание Марии. Кажется, она наконец нашла нужную волну.

***

Чувствовать себя преданным не очень-то приятно. Пока рогатый под пристальным взглядом своего шкафообразного брата расколдовывал Брока, отвалившего трикстеру целый мешок хрустящих зеленых, Рамлоу всерьёз жалел, что не обглодал ему лицо, пока мог. Теперь он понимал, почему Роджерса так взбесила фраза «ничего личного», брошенная Рамлоу во время их стычки в лифте. Не было на свете более лицемерного выражения. И все же, с высоты своего роста смотреть на «отомстителей» было приятнее. Ещё приятнее было то, что никто не разрешил Барнсу его убить. По закону Рамлоу ждала тюрьма, и было бы наивно думать, что он не найдёт способа оттуда смыться. Рано или поздно, так или иначе. Чему-чему, а терпению Брок научился за восемь месяцев своей собачьей жизни. Им с Марией ещё предстояло встретиться, и это определенно было хорошей новостью. Брок готов был подождать. Кроме того, мысль о том, что ему удалось-таки всех надурить, грела душу. В конце концов, в тюрьме Зимний достать его не мог. И у Брока было полно времени, чтобы спланировать свою дальнейшую жизнь. Он всегда умел удачно приземляться.

***

Если бы у Марии спросили, зачем она добивается краткосрочного свидания с политическим преступником, она бы не смогла ответить. Брок Рамлоу не был её клиентом, другом или членом семьи. Он даже не был её любовником. Она не знала его как человека и, в общем-то, даже никогда не видела. Тем не менее, она не могла не встретиться с ним. В конце концов, они жили под одной крышей почти год, а это что-то да значило. Так Мария говорила себе, когда начинала уставать от нотаций Фогги, конечно же «всегда подозревавшего, что с этой жуткой псиной что-то не так». «Тебе повезло, что он не загрыз тебя во сне, — говорил Фогги, прикладывая все усилия, чтобы убедить подругу, что произошедшее — к лучшему. — И вообще, жить с человеком, превращенным в собаку, странно даже для тебя. А ты, на минуточку, слепая мстительница с рогатым шлемом. Хочешь, сходим в приют, подыщем тебе настоящего пса? Можем взять самого страшного, лишь бы он действительно был собакой. Я даже готов с ним периодически гулять. Что скажешь?» Заводить нового пса у Марии не было никакого желания, что, в принципе, было неудивительно. Теперь она куда лучше понимала Карен. Привязаться к преступнику — так себе удовольствие. В каком бы обличье он не был. Собираясь на «тюремное свидание», она волновалась так же сильно, как когда готовилась к своему первому выступлению в суде. Мысль о том, что она идёт на встречу со своей собакой, вызывала желание истерически рассмеяться. Фогги был прав, это было слишком даже для неё. Но отступать было некуда. В конце концов, не зря же она погладила свою юбку? Не говоря уже о куче заполненных бумажек и времени, потраченном на то, чтобы добиться этой встречи. Боже, она не надевала юбку уже лет сто. Похоже, она все же сошла с ума. Регулярные удары в голову ни для кого не проходят бесследно.

***

Запах гари — первое, что она почувствовала, когда оказалась с Броком лицом к лицу. Их разделяло толстое пуленепробиваемое стекло, но для Марии это не было препятствием — она улавливала запахи и звуки сквозь бетонные стены. Брок пах дымом, хозяйственным мылом, потом и замкнутым пространством. В отличие от её собственного, сердце Рамлоу билось спокойно, и его мерный ритмичный стук умиротворял, погружая в некое подобие медитативного транса. Это было так знакомо, что Мария почти перестала волноваться. Хотя то, что он видел её, а она его — нет, все еще раздражало. — Не думал, что ты решишься прийти так скоро, хозяйка, — нарушил молчание Брок. Мария прислушалась к его низкому голосу. Было так странно — слышать, как говорит тот, кто вроде как не должен разговаривать. — Ты в рыжем? — спросила она первое, что пришло в голову. Брок рассмеялся, и Марии на миг показалось, что она слышит лай. — Что, перейдем сразу к интересному? Насколько я успел тебя изучить, терпение — не твоя сильная сторона. — До тебя мне далеко в любом случае. — Моя форма серого цвета. А что надето на тебе? — Ты видишь. — Секс по телефону работает не так, красавица. Ну же, подыграй мне. Мария закатила глаза. — Псом ты был куда обходительнее, Дым. — Псом было проще напроситься на ласку. А здесь чертовски не хватает женской ласки, знаешь? Но мне нравится твоя юбочка. Наденешь её следующий раз? — С чего ты решил, что я приду в следующий раз? — Ты вообще могла не приходить. Но ведь пришла. — Справедливо. Мария приложила ладонь к стеклу. Хотелось прикоснуться к лицу Брока, чтобы наконец узнать его черты, но оставалось только гадать, как же он выглядит на самом деле. — Я не такой красавчик, как ты думаешь, — сказал он, поняв направление ее мыслей по сосредоточенному выражению её лица. Мария всегда выглядела сосредоточенной, когда «рассматривала» какой-то предмет, будто мысленно рисовала картинку, ориентируясь на нащупанные пальцами контуры. — Но ты все еще самая горячая хозяйка на свете. — Боже, Брок. Ты просто ужасно флиртуешь, ты в курсе? — Давно не практиковался, — ухмыльнулся Рамлоу. — Но мы можем это исправить, если ты продолжишь приходить. — Свидания разрешены максимум раз в месяц. — Как ты уже заметила, я умею быть терпеливым. Они замолчали, но молчание было куда менее неловким, чем разговор. Мария умела с ним молчать. Общаться при помощи слов было сложно. Брок знал о ней гораздо больше, чем она о нем, и это не могло не напрягать. Он видел её расслабленной, истекающей кровью и уязвимой, он знал её распорядок дня и ночи, знал, какую еду она ест и какую музыку слушает, знал, что иногда она засыпает в отцовской одежде, чтобы чувствовать себя в безопасности. Порой она даже делилась с ним мыслями — пес ведь никому не мог рассказать её секретов. Все, что Мария знала о Броке — его запах и сердцебиение. Обнародованные факты биографии не в счет — в них не было ничего по-настоящему личного. Из-за стеклянной преграды она даже не могла увидеть его, и потому было в их общении что-то одностороннее. Но почему-то Мария не жалела, что пришла. Возможно, ей действительно не хватало его запаха. — Я рад, что ты здесь, — сказал Брок, и в этот раз его голос был куда серьезнее. Возможно, именно это заставило Марию смягчиться. — Если бы твои прегрешения не были настолько прозрачны, я бы могла попытаться выбить тебе срок поменьше, но… — …никто не даст тебе попытаться, — закончил за неё Рамлоу. — Да. К тому же, я обычно не защищаю…плохих парней. — А я плохой парень, хозяйка? Мария поправила очки с кроваво-красными стеклами. Что-то подсказывало, что Брок сейчас смотрит сквозь них, прямо ей в глаза. — Ты думаешь иначе? — Мне интересно, что думаешь ты. — Я думаю, что всякий заслуживает второй шанс, — уклончиво ответила Мария. — И ты точно не хуже одного моего большого знакомого. Она услышала смешок и невольно улыбнулась сама. Было приятно, что он понял её правильно. Брок вообще был…внимательный. — Мне нравились твои шёлковые простыни, — внезапно сказал он. — О, ты так очаровательно краснеешь. Красный определённо тебе к лицу. — Да что ты говоришь, — проворчала Мария, слегка обескураженная резкой сменой темы. — Удивительное открытие. — Открытия — это по моей части. Мария усмехнулась. — Что правда, то правда. Ты просто кладезь неожиданностей, Дым. — Зато со мной не заскучаешь, хозяйка. Она уловила легкую вибрацию, и поняла, что Брок тоже прислонил ладонь к стеклу. Это смутило куда больше, чем ремарка про простыни, но Мария не стала отнимать руку. — Как проходят твои внеклассные занятия? — помолчав, спросил Рамлоу, и Мария отметила про себя, что начинает привыкать к его голосу. — С переменным успехом. — Будь осторожна. А то навещать меня будет совсем некому. — Боишься одиночества, Брок? — Скорее не выношу скуки. К тому же, надо же мне на ком-то отрабатывать свои навыки общения с красивыми женщинами. Мария улыбнулась. Брок шутил, но что-то в его голосе и сердечном ритме намекало на то, что он более серьезен, чем хочет казаться. — Тебе не о чем беспокоиться. Я вернусь. Всегда возвращаюсь, помнишь? — Даже дьявол может умереть, — негромко ответил Брок. — Нет, пока он есть в каждом из нас. Время их свидания истекло незаметно. Покидая стены тюрьмы, Мария чувствовала себя одновременно довольной и немного расстроенной. Сердце стучало быстро, словно куда-то торопилось. Отголосок знакомого запаха прицепился к рукаву, точно намотанный на руку поводок.

***

Брок вел себя прилично, так что раз в месяц на основе письменного ходатайства Марию допускали к нему на два часа. Ожидание тянулось бесконечно долго, а встреча, по ощущениям, пролетала за считанные мгновения. И каждый раз, когда она заканчивалась, Мария чувствовала себя одновременно ограбленной, что заставляло её злиться на окружающих, и просто слабохарактерной дурой, что заставляло её злиться уже на себя. Угораздило же её привязаться не к тому человеку. Снова. Это уже начинало напоминать систему и явно говорило в пользу того, что она не учится на своих ошибках. Или просто неудачница. Оба варианта Марию не радовали, но исправить что-то в ближайшее время не представлялось возможным. Нужно было набраться терпения, а с этим у нее действительно были проблемы. Но потом произошло то, чего никто не мог ожидать или предвидеть. Люди просто стали растворяться в воздухе. Это было…слишком. Второй раз за два года Марии пришлось столкнуться с тем, что выходило за рамки её весьма размытых и абстрактных представлений о норме. И снова это повлекло за собой потери. Фогги исчез на глазах у коллег, но Мария все равно продолжала его искать. Она не хотела верить, что человек может просто взять и стать прахом. Она не могла. Фиск, почему-то, исчезнуть не пожелал. И если это не было самой большой несправедливостью на земле, то что вообще можно считать несправедливостью? Мария всерьез задумалась над тем, чтобы совершить свое правосудие — справедливое, кровавое и окончательное. Карен бы не стала её осуждать, а Фогги, всегда отговаривавшего её от радикальных затей, больше не было. Что было с Броком, Мария не знала, и это незнание душило сильнее, чем дурная весть. Мария надеялась и в то же время боялась надеяться. Не было никакой гарантии, что она не ждет встречи с трупом. А убедиться у нее не было возможности — теперь, когда весь мир сошел с ума от горя и перестал работать по старым правилам, ни о какой встрече с заключенным не могло быть речи. Однажды ночью, на девяносто седьмые сутки после того, как все изменилось, Марию разбудил стук в дверь. Сердце бешено застучало, и сонливость как рукой сняло. В голове зашуршала листами добрая сотня сценариев возможного развития событий, и только в один она не позволяла себе верить, бесшумно подкрадываясь к двери. Запах дыма, дождя и искусственной кожи окружил плотным облаком, и Марии отчего-то стало трудно дышать. Щелкнул замок, и дверь скрипнула, открывшись. Марию обдало холодом сырой улицы и теплом человеческого тела, а в следующее мгновение сильные мужские руки притянули её к себе за талию, крепко сжимая в объятьях. Прижимаясь щекой к чужой груди, она слышала такой знакомый стук сердца и не могла поверить, что не спит. — Я, конечно, тоже рад, что ты жива, — чуть хрипло сказал Брок, — но я умираю с голоду. Так что, может, отложим нежности на потом? Мария рассмеялась — громко и облегченно, впервые за черт знает сколько времени. — Ты поможешь мне убить Фиска? — спросила она несколькими минутами позже, усевшись на кухонный табурет и прислушиваясь к копошению Брока в её холодильнике. — Да хоть президента. Тебе бутерброд сделать? — Давай.