Не спи

      − И что, я просто должен находиться тут и не спать? – на всякий случай решил уточнить еще раз Ильдар, сидящий в кресле рядом с отчаянно зевающим Женей, который уже мечтал закрыть глаза, лежа на мягкой подушке и под теплым одеялом, несмотря на то, что его могло ожидать в мире грёз.       − Если судить по тому, что было написано, то да. Но не забудь, что мы не знаем, как вообще поведет себя этот дух и сможет ли он как-то навредить тебе, − парень, как мог, подавлял в себе страх грядущего, повторяя в мыслях, что всё будет хорошо. Банальная фраза на репите, но почему бы и нет, если хоть немного становится легче, − Мне свет бьет в глаза. Давай оставим включенным только в коридоре, − предложил Женя и широко зевнул, зажмурив глаза, слыша тихий скрип стула и шаги идущего к выключателю Ильдара.       Комната погрузилась во тьму, немного разбавленную неярким светом коридорной лампочки.       «Всё будет хорошо», − проговаривал про себя Женя, лежа с закрытыми глазами и желая уже быстрее заснуть, чтобы наступило утро, и вся эта чертовщина закончилась, и одновременно с этим боясь того, что ждет их обоих сегодня ночью. Воображение услужливо подкидывало какие-то обрывки будущего разговора с девочкой, которую он вновь должен был сейчас встретить, судя по всему, ведь именно она является посещавшим его в прошлый раз духом. Но воспоминания о ней почти сразу воскресили жуткую картину пережитого кошмара, которая отнюдь не помогала уснуть, а лишь заставляла застыть в напряжении тело. Сделав усилие, Женя заставил подумать себя о чем-то хорошем. В памяти возникли образы летнего пляжа, солнца, ярко светившего на безоблачном небе, и тихий шум волн, мягко набегающих на прибрежный песок, а после, оставляя на нем мокрый след и катящиеся маленькие камушки и ракушки, пытающиеся догнать ускользающую морскую воду. Это и правда, было похоже на обычный сон, в который погрузилось сознание человека, ощущавшего полное спокойствие, сменившее охватившее ранее тело напряжение.       

Братик, ты думаешь, что сможешь убежать?

      Мгновенно вспомнив ту, кто задал этот вопрос своим детским голоском, раздавшимся совсем близко за спиной у парня, Женя замер от нахлынувшего иррационального ужаса и закрыл глаза, собираясь с мыслями.       − Привет, − первое слово было произнесено так тихо, что даже не было уверенности, что его услышали.       − Братик, ты хотел меня спросить, почему я здесь? – голос девочки раздался уже перед парнем, словно она успела переместиться. Шум моря стих, как и любые иные звуки. Сам Женя пока не мог решить, хочет ли он открывать глаза и видеть то место, в котором он сейчас находится, и того, кто перед ним, снова, − Братик, потому что я хочу с тобой поиграть. Смотри, какая я красивая, правда? Я красивая?       Понимая, что сейчас от него требуют, чтобы он открыл глаза, Женя коротко и бесшумно выдохнул и медленно, осторожно, начал поднимать веки. Сначала он отразил, что в полной темноте видно лишь чистое белое платьице, повязанное белым пояском, от которого вниз шла немного пышная юбочка до колен, а ниже были две тоненькие детские ножки в белых колготочках и с белыми сандаликами на ногах. Такие же тоненькие ручки девочки, скрытые до кистей белыми обтягивающими рукавами платья, располагались на талии, оттопырив локти в разные стороны. Взгляд скользнул выше, выхватывая длинную шейку и находящуюся на ней ту самую, словно кукольную, головку с двумя заплетенными косичками светлых волос, кончики которых были свешаны вперед и заканчивались аккуратными миниатюрными белыми бантиками из лент.       − Да, ты красивая, − как можно увереннее и мягче ответил на вопрос Женя и даже попытался приподнять уголки губ в подобии улыбки. Пока чувство страха и тревоги всё больше притуплялось, словно его намеренно хотели погрузить в обманчивое спокойствие.       − Братик, благодаря тебе я стала еще красивее, − невинная улыбка девочки, тело которой будто чуть светилось в окружающей их темноте, казалось, не таит в себе никакой угрозы, − Смотри, какое ты подарил мне украшение, когда играл со мной, − на шее улыбающегося ребенка, смотрящего с тем непосредственным весельем во взгляде, какой бывает только в подобном возрасте, когда еще открыт миру и всех вокруг считаешь своими друзьями, за пару секунд проявилась такая же фиолетово-красная полоска, которая была и у Жени.       − Играл? – переспросил тот, кто сейчас отчаянно пытался нащупать хоть что-то, что могло подсказать, как дальше действовать, пытаясь не дать выйти из берегов растущему чувству страха.       − Ты сказал, что это новая игра, в которую еще никто-никто не играл и что я буду первая. Это было так здорово! – глаза девочки прямо светились от счастья, когда она говорила эту фразу, а потом резко потухли. Улыбка исчезла с её лица, руки спрятались за спину, а кукольная головка упала на грудь. Теперь она напоминала ребенка, который в чем-то провинился и готовился выслушивать нагоняй от родителей. Девочка продолжила говорить каким-то голосом, пропитанным обидой и даже злобой, − А потом ты достал веревку. Я думала, ты мне сделаешь качели! Но ты сказал, что это другая игра и если я в неё сыграю, то потом могу попросить всё, что захочу. А я так хотела ту игрушку, помнишь? – вскинув голову, она посмотрела на всё также стоящего неподвижно Женю взглядом, в котором читалось обида, злость и ненависть.       Не дождавшись ответа, она продолжила. И чем больше она говорила, тем сильнее парню хотелось закрыть уши руками и убежать, проснуться, настолько жутко это звучало из уст ребенка.       − Ты сказал, что в доме нельзя в нее играть, хотя мы так часто и много играли в нем раньше. Бегали по всему этажу, даже на чердак поднимались, когда никто не видит. В деревне никто из моих друзей не был на чердаке, а я была! – улыбка, явно вызванная на секунду этим воспоминанием, померкла также быстро, как и зажглась, вновь уступив место обиде и злобе, − И тогда мы выскользнули в сарай, прямо как шпионы, нас никто-никто не заметил в доме. Ты сказал, что это необычная игра, почти качели, но намного интереснее, и сказал, чтобы я закрыла глаза и не открывала, пока не скажешь. Когда ты поставил меня на какую-то тумбочку, я была так рада! Думала, что это будут какие-то большие и высокие качели, и они будут сильно-сильно качаться, аж до самой крыши! – на секунду вновь на лице девочки появилась улыбка, будто она вспомнила те охватившие её радостные эмоции от такого сюрприза, − А потом ты надел на мою шею веревку, − тихо и печально произнесла девочка, опустив голову. Женя стоял и понимал, что не хочет слышать продолжения этой истории, не хочет, знать того, что уже и так было понятно, но не мог вымолвить ни слова, чтобы остановить жуткую исповедь, а тело отказывалось слушаться приказов хозяина хотя бы закрыть ладонями уши. Стоящий перед ним ребенок продолжил, никем не прерываемый в этой кромешной потусторонней темноте, − И начал раскачивать меня, словно и правда я была на качелях... Но это было так больно, братик... Я не смогла вдохнуть и испугалась. Схватила тебя за рукав, но ты лишь одернул руку и оттолкнул меня, сказав, что надо лишь еще покататься и всё пройдет... Но я мне не нравилось, я больше не хотела кататься, − на щеках девочки появились две блестящие дорожки от слез, − Мне так сильно начало жечь где-то тут, − она положила свою тоненькую детскую ладошку себе на грудь, − И моё тело так странно само вдруг начало плясать, я никогда так раньше не плясала. И я не могла всё это время вдохнуть, махала тебе, а ты лишь говорил, что так бывает и что это всё сейчас пройдет, но всё внутри так жгло... А потом... – девочка в задумчивости дернула себя за висевшую левую косичку, − А потом почему-то всё закончилось. Мне было не больно, но так странно, видеть своё тело... Братик, зачем ты лишил меня головы? Думаешь, так я буду еще красивее? – она потянулась рукой к своей макушке, словно намереваясь показать, как она будет выглядеть, если...       − Ты и сейчас красива, не надо, − пребывая в полубессознательном состоянии от услышанного, прошептал парень, смотря на неё отрешенным, перегоревшим, будто выключенным изнутри взглядом. Он едва помнил о том, что ему вообще надо сделать, кинолента рассказанного ужаса проносилась в его голове всполохами жутких картин... – Братику... очень жаль..., что он, – слова подбирались с трудом, медленно возникая в мыслях, будто выплывали из воцарившегося там тумана, – Он причинил тебе... такую боль.       – Братику жаль? – ребенок повторил эти слова, которые, в теории, должны были помочь справиться с той причиненной болью, но, похоже, дух того, кто так долго пробыл в этом мире теней, не найдя приют ни в рае, ни в аду, или там, где находят пристанища все души, безвозвратно поглотила ненависть, – А мне не жаль братика, – лицо девочки исказил отвратительный, резко диссонирующий с её невинным видом, безобразный оскал, а глаза источали жуткую смесь из злобы и радостного предвкушения, – Теперь моя очередь играть.       На шее одолеваемого проклятием человека появилась веревка, а под ногами - тумбочка с облезлой белой краской, местами давно почерневшей от времени.       «Неужели это конец? Провал? – мешанина из хаоса мыслей, приступа паники, на пару секунд сковало того, кто находился впервые так близко к смерти, чувствуя её когтистые сморщенные пальцы на своей шее, под тонкой кожей которой бешено бился пульс, – Не простила. Она же уйдет. К кому? – грудь уже начинало жечь от невозможности сделать выдох, обратный отсчет шел уже на секунды. В мыслях всплыл образ того, кто сейчас был рядом в том мире... кто находился рядом с сердцем, всё больше ускоряющим своё биение... Если промолчать то..., – Ошиблась, – слабый хрип сорвался с бледных губ, ярко выделяющихся на фоне пунцового цвета лица, – Это сделал *»@?!(;$!       В ускользающем сознании мелькнуло лицо того, кто станет новым «братиком» духа, и мысль «он заслужил», а следом донесся веселый голос девочки

С тобой было так весело! Жаль, ты не мой братик. Бай-бай!

***

      Тишину комнаты нарушил резкий приступ кашля, вырывавшегося из груди Жени, едва он распахнул глаза, даже не понимая, закончилось ли всё? В каком мире он сейчас находится? Кто окажется рядом? Всё тело ломило от какой-то непонятной тянущей боли, грудную клетку жгло огнем. Кашель заставил зажмурить глаза, попробовать прикрыть рот ладонью, но тело не слушалось. Парень почувствовал, как его приподнимают, придерживая за плечи, а потом что-то холодное и мокрое касается его губ.       – Тихо, это просто вода, пей, – раздавшийся рядом шепот едва достиг выпотрошенного сознания того, кто, продолжая крепко сжимать веки, жадно глотал большими глотками прохладную воду, успокаиваясь, – Всё хорошо? – прозвучал вопрос обеспокоенным голосом. Знакомым, родным, таким же, как и рука, чуть сжимавшая плечи, не давая упасть ослабевшему телу.       – Да, – едва слышно прохрипел Женя и скривился от того, как оцарапало и без того раздраженное сейчас горло это слово, – Я не смог, – шепот парня был оглушающе громким в ночной тишине. Непрошеное чувство вины, непонятно откуда взявшееся, тяжелым камнем повисло на душе того, кто должен, по сути, быть рад, что они вдвоем остались живы, что для них всё закончилось, – Я просто проклял другого... – на глазах наворачивались слезы, застилая перед собой всё расплывчатой пеленой, – Она не спаслась.       – Всё закончилось, ты не виноват, – негромко произнес Ильдар, садясь рядом и аккуратно обнимая того, кто меньше всех заслуживает переживать подобное.       – Я помню... её история... там было так страшно..., – шептал Женя, словно находясь в полусне, но боясь надолго закрыть глаза... увидеть снова... что не закончилось...       – Теперь всё хорошо, – Ильдар чуть отстранился и мягко стирал с лица, блестевшие в тускловатом свете, льющимся из прихожей, дорожки слез, – Главное, всё закончилось, все живы, – ласковый шелест его голоса успокаивал, а теплота касаний согревала дрожащее то ли от холода, то ли от пережитого стресса, тело парня, – Ты не виноват...

***

      Днем можно чувствовать себя в безопасности. День дарит спокойствие. А ночь... Ночью уже не страшно. Потому что рядом. Потому что тепло. Потому что обнимают. Потому что поймут и, проснувшись от вскрика человека рядом, убаюкивающим тихим шелестом голоса прогонят видения, теперь безопасные, но от этого не менее пугающие. Они исчезнут, обязательно, через день, неделю или чуть больше, но точно пропадут из снов того, кто потихоньку привыкает спать по ночам, и кто всё-таки решил перевести вторую половину гардероба к так давно настаивающему обладателю таких теплых объятий.