двуликость.

Если индивид не достиг уровня, на котором он чувствует собственную идентичность, самость, коренящиеся в плодотворном проявлении его сил, он склонен боготворить объект своей любви. Он отчуждён от самого себя и поэтому наделяет собой любимого человека, который почитается как сосредоточие добра, носитель света и блаженства. Интенсивность такой любви свидетельствует об эмоциональном голоде и отчаянии.

***

Кровью подписалась на том, чего не знаю. Обещаю то, чем не маюсь. И лишь в темную ночь я являюсь той, кем являюсь.

Люди — грешники. Больше всего они стесняются своих пороков. Боятся, что сама нечисть покарает их за это. Мир покрыт тонкой плёнкой идеальности и доброты. Но стоит сковырнуть её, наружу тут же водопадом льётся гниль. Люди — двуличие. За их масками прячутся черти. Никто не является исключением. Главный страх Лисы — разоблачение. Играть на два фронта — риск. Попасться на этом является самым горьким наказанием. Лисе кажется, что жизнь свою она глупо прожигает. И счастливой она себя отнюдь не чувствует. Счастье — идеал не разума, а воображения. Она никак не найдёт гармонии между двумя основными началами — рациональным и чувственным. Мучительное осознание своего бессилия перед необходимостью давит на неё гирей. Нитка её жизни вертится параболой. То вниз, то вверх, то бесперебойно пробивает самое дно. Галопом скачет и её здоровье. Дым едкий прожигает лёгкие. От боли этой на душе становится легко. Она себя в этом силком убеждает. Губы запечённые смакуют белый нектар отпущения. Клубьями его наружу выпускают. Дым этот красиво распластывается, словно полотно её немыслимых мечтаний. Сердце изредка больно сжимается, и перед глазами всё как бы мутит. Словно кто-то, играясь с кисточкой, водит по самому глазу. Свет надоедает ей до изнеможения. Она жмурится сильно, до звёздочек, переливающихся яркими оттенками радуги. Дума её — бесконечность. Вот только, независимо от того, насколько большое число вы бы не выдумали, оно всё равно будет ближе к нулю, чем к бесконечности. И в ней она тонет, словно в болоте гадком. Назойливая мысль всё никак черепной коробки покинуть не может. И ощущение падения не отпускает её месяцами. Она забрела не туда ещё очень давно. Кажется, что всё это — одна больная ошибка. Ей трудно оставаться наедине с собой. Курение — один из симптомов неспособности сосредоточиться. Дым создает перед взглядом туман. Роскошный, сулящий некое спокойствие, умиротворение. Но Лиса лишь едко усмехается, ведь знает, что упокоение не настанет никогда. Придавливает бычок о бетонную стенку, вместе с пеплом скатываясь на пол. Мрак наводит пустую обстановку. Она заходит внутрь, невесомо плечом об край дверного проёма ударяясь. Место это — сама преисподняя. Люди здесь — тугодумы, ищущие подарок. Подарки для них — расслабление. Сама Лиса — экспонат. Все смотрят с любопытством. Она понимает, что за столько лет до сих пор к этому не привыкла. Ночью это не кафе, не клуб, не бордель. Это аквариум, корабль, звёзды, планеты, огромные глазницы. Вместо людей она видит лёгкие подёргивания, видит, как трепещет обильная, блёклая плоть. Больше всего отвратительны чужие глаза: нечто стеклянное, податливое, слепое, обведённое красным, словно рыбья чешуя. Лиса под гнётом чего-то неведомого, неопределённого, в чём и сама не может дать отчёта, чего-то ужасного и вместе с тем ей самой непонятного, но которое она принимает как неизбежный крест своей осуждённой жизни. Лиса — будущее в волшебной панораме, в заманчивой, блестящей перспективе. Лиса — забытое, загнанное в угол, осуждённое прошлое. Она вечно дёргается, будто опоминается после долгого сна, будто совесть кричит на неё и ловит за преступлением. Внезапные взрывы уязвлённого сердца — простой нервный кризис. Приглушённый свет, который попадает на всё живое, словно подвергая её беспощадному суду, в Манобан проникает через глаза. Её нутро освещается обесценивающим цветом. Она знает, что ей хватит четверти часа, чтобы дойти до крайней степени отвращения к самой себе. Пить не хочется. Алкоголь — билет к моменту мироздания. Алкоголь — яркая брошюра, зовущая добровольно умирать. Но все вокруг неё иного миропонимания. В баре этом кучи судеб помирают. Она сама не исключение. Её работа — способ насытиться. Лалиса — сатана. Питается она людскими слабостью и пороками. Больше всего любит она обладать их душами жалкими. Лисе не свойственно увлекать, она не живописует, она внушает, и этот способ воздействия, бесцветный и вычурный, находит отклик у людей небрежного пошива. То есть у всех, кто здесь собирается. Могучее сострадание никогда не берёт в её душе верх над самим отвращением. С виду она человек высокий, чересчур худой, напоминающий узкую прорезь, откуда сочится нефть. Она видимо тяготится людьми. На горизонте юлит незнакомка. Лалиса на неё украдкой глядит, — ажно прожжёт. Всё в ней её поражает. Она здесь впервые, это видно невооружённым взглядом. Все вокруг — сказка. И медленно парит, летает. Эта девушка отпускает. Она отдаёт себя остатки, ведь терпеть этого больше не может. Она расщепляется, она ликует. Душа её ноет, гноится. Кости истерлись об её муку. Она танцует. Как в последний раз. Она поёт, улыбается. Она впитывает в себя каждую жалкую частичку, лишь бы заполниться. Лишь бы затмить дыру сквозную. Улыбка тянется ввысь. Кажется, ею можно вены на запястье порезать. Она кружится, смеётся. Чему-то несуществующему излагает свою оду о несчастье. Она теряется. Она кричит. Эта девица отчуждённая. А быть отчуждённым — значит не иметь возможности использовать свои человеческие силы. Быть отдельным от всех означает быть беспомощным, означает, что мир может подмять тебя, лишённого способности сопротивляться. Вот-вот она упадёт навзничь и осколками кривыми пол украсит. Лиса смотрит, следит. Внимательно за каждым пошатыванием наблюдает, под себя подмечает, что чувствует все её раны. Её освещённое радужными огнями лицо преображается от каждого внутренного зова Манобан. Она светлеет и начинает светиться, чернеет и мрачнеет, расплывается пятном, снова становится большим и отчётливым. Лалиса, сама того не замечая, оказывается к ней почти вплотную. Лёгкий шлейф духов носом ловит. В голове стреляет. Что-то нежное мешается с болью в пропорции один к одному. Сыворотка в ней течёт невероятная. Любой на её месте уже давно завял бы, на кусочки бы порвался. Девушка врезается в её стан. Она перед ней визави. И они обе знают, что сердца их бьются одновременно, сливаясь в единую однородную вещицу. Хрупкую настолько, что проткнуть можно обычной иголкой. Обе видят в глазах напротив самих себя. Жизнь кажется жалкой. Лицо её славное, живое. Щёки — свёкла. Глаза — красные лужицы. Губы обветренные, с остатками блеска. Мутится её сущность человеческая, цитуется фраза, что кровь освежает, вся жизнь проповедуется в комфорте. Тут книжные мечты, тут теоретически раздражённое сердце. В ней на привкус так мало нравственности. Всё вокруг нравственно, а Лалису тянет к чему-то иному. В ней всё налицо, как возможности, как желания, как выходы из положения. Лиса знает, что случайностей не бывает. Когда тот, кому что-то необходимо, находит это необходимое, даёт ему это не случайность, а он сам, ведёт к этому его собственная потребность, собственная неволя. Поэтому тянет её к незнакомке магнитом. — Пойдём со мной, — говорит твёрдо, не ломаясь. — Ты не слышала, что сначала нужно здороваться, представляться? — произносит с усилием, смотря куда-то сквозь. Лиса усмехается, языком по губам проводит. — Прошу прощения за мою бестактность. Меня зовут Лалиса. В очах напротив огонёк удовлетворения загорается. Манобан знает, что от вежливости и угодностей ей могут отдаться. — Дженни, — выдыхает еле слышно. Она глядит секунду, вторую. Пальцы ломает, губы в полоску сминает. Она стоит на обрыве. Её слепит от клубных огней. Её душит этот глупый запах забытья. Удавкой на шее затягивается людское присутствие. Лиса за руку хватает. Холод мертвецкий изумляет. В глазах её ногами шевелит дикий зверь. Она порхает в небе, облаком становится. Тянет её в комнату, в место самой отчаянной исповеди. В прожилках вен стопорится каучук. Она вся — сплошная резина. На языке привкус горелого. Лиса — изнеможение. Лиса — конец света. Дженни — разбитая оболочка миропорядка. Они обе задыхаются, дышат тяжело. В груди комок застревает. Покрывает всё слизью. Ею они плюются повсеместно. Манобан шатенку к стене прижимает, как только дверь за ними с характерным щелчком закрывается. Освящение красное режет. Темнота становится домом. У неё сердечный приступ. Смотрит прямо, не косясь. Вкладывает в этот взгляд всё. Лужей распластывается на месте. За запястье держится крепко, до алых пятен, до роскошных бесконечных путей, кольцами захватывающих кожу. Кроет сильнее чем от амфетамина. Славная эйфория настигает. Наркотик — её глаза и ресницы. Её переливающиеся очи. Её космос и звёзды. Свет отражающийся — бездонный песок. Светлый оттенок — мёд. Дженни дышит звонко, ноздри расширяя. Бегает по фарфору — обделке кожи лалисиной. Пытается найти трещины, но они скрыты глубоко, до них не докопаться. На секунду загорается она в чёткой решительности. Этот жар на Лисе отражается, отпечатываясь распухшими ожогами на кожном покрове. В глазах дженниных предчувствуется глубокий и таинственный мрак. Этот взгляд глядит — точно задаёт загадку. Дженни с места срывается, на носочки встаёт и в раскрытые губы врезается. Они сладкие, мягкие, налитые кровью. Самообладание истощается до ижицы. Язык вертится, кружится. Лалиса привкус алкоголя обсасывает, причмокивая. По нёбу водит, щекочет. Губами язык чужой кольцом берёт, услаждается. Дженни в её тело вжимается, до хруста прогибается. Ток вошью скачет по кожице ног. Ким в чужие плечи руками впивается и на верх так и тянется. Глаза сами собой закатываются, прокручиваются. Тугой ошейник на шее — рука. Лиса душит медленно, словно почву прощупывая. От удушья летучие мыши в груди просыпаются, рвутся наружу. Горло режут крыльями, и от этой боли славной Дженни теряет сознание. Слюна — нектар. Она впитывается, на молекулы расщепляется. Язык — пёрышко. Оно порхает, ласкает. Оно в самый непробудный сон погружает. Глухим стоном комки вожделения высыпаются из самых недр. Звук этот — удар по струнам. Он надрывается, ломается, трещит. Сиреной, внушающей ужас, служит. Лалиса от звона в ушах млеет. Есть нéчто в её глазах постоянное, не подверженное фантазией, нéчто всегдашним разожжённым угольком в крови прибывающее, вечер поджигающее. Сеточка сосудов воспалённых на склере — плотоядное животное. Но мучает её что-то другое, гораздо более важное, чрезвычайное, — о них и не о ком другом, что-то другое, что-то главное. Пальцами пробегается по белоснежной рубашке, попутно пуговицы расстёгивая. Чудится ей, что ропот тела чужого её пробуждает. Дженни — изуверство и фанатизм. Дженни — забвение. Манобан впивается в неё глазами, не отпускает, за каждым действием следит, выжидает. У неё между рёбер, должно быть, прослойка из ваты, а иначе бы сердце давно разлетелось на части. Зрительный контакт — стальные цепи. Страх перед грядущим — плоскогубцы. Они конечности в тиски сжимают. Они перемалывают в кашу. Запах острый по носу ударяет. Лёгкая испарина на теле — сенсорное раздражение. Лиса видит один только перст всевышнего на месте сверкающих очей. Сущность Дженни демоническая. Дженни — сосуд античный, хрупкий, сокровенный, величественней, королевский. Орнамент на нём — её покровный слой. В нём бурлящими звуками элексир перемешивается. Лиса прямо из неё отхлёбывает неприметно, глотками. Шатенка в угольные волосы пальцами зарывается. Губы Лисы — плоды сочные, елейные, пряные. Она их пожирает. Целует глубоко, затяжно. Языком проводит, словно пробует на вкус, убеждаясь в качестве сие нектара. Ногти её — грифель карандаша. Она им водит по животу, играет с мышцами под снежной кожей. Лиса пропадает. Замирает и отдаёт, вкладывая всё насущнее, всё, что на уме вихрями крутится. Лобзания их мучительные, и от мучения этого они становятся подобием расплавленной лавы. Манобан губу чужую кусает, как бы злясь. До крови, до острого хрипа пронзает. Глаза её — туман. Сквозь него отголосками виднеется чужой стан. Дженни — марципан. Кожа её — миндаль. Уста — сахарный сироп. Тягучие и тёплые. Лиса — жид. Она съест её до последнего кусочка. Цветники на её нёбе истекают кровью, как сердце, изодранное пальцами пуль. От тела чужого жар течёт. Манобан хватается за её талию, зажигается кровавым видением. Кожа её — шёлк. Мягкая, воздушная, разогретая. Она поглаживает не торопясь, раздразнивая, царапаясь. — Лиса, прошу тебя, не тяни, — сиплым контральтом протягивает Ким. Мурашки — предатели. Ползут по шее, по рукам и ногам. До края полное сердце выливается в исповеди. Лалиса шею жилистую ласкает. Поцелуи перерастают в укусы, в настойчивость. Дженни — её противопоказание. Но Лиса до смерти будет ей упиваться. Застывшая карамель — её кожа. Сквозь неё вена пульсацией гудит. Ключицы — величайшее, эстетическое удовлетворение. Лиса по ним медленно языком проводит, помечает, пробует. Тяжёлое воздыхание слышит, в этот звук почти что завёртывается и засыпает. Её хрип в граните времени выбит. Ладони Лисы, словно влитые, талию Ким обвивают. Гладят властно и нетерпеливо. Кожа её — ржаные поля. Дрожь — рассыпанный горох. Подушечки пальцев — электрошокеры. От них шатенка дрожит, ёрзает. Лиса степная, необузданная. Лиса контроль теряет, точно с крючка срывается. Рубашка парусом по воздуху развеивается и на пол летит, а за ним и бюстгальтер падает, оставляя верхнюю часть тела Дженни полностью обнажённой, незащищённой. Живот её жилистый, сочный. По центру проходит длинная впадина. Грудь её полная, манящая. Соски кровью наливаются прямо на глазах. Воздух холодный режет, об него можно удариться, пораниться. Взгляд Лалисы не знает где остановиться. Под языком рождается щекотка, вяжущая всю её сущность. Дженни вот-вот взорвётся. На встречу её рукам выгибается, чувствует, как в зобу дыхание спирает, когда пальцы ореолы обводят, слегка надавливают. Всё вокруг плывёт, они обе становятся пространством. Дженни сосредотачивается лишь на дыхании. По грудной клетке бегает судорога, когда губы ловко сосок обхватывают, посасывают, дразнят. Язык её — зажжённая сигара. Прикосновения его — тысячи невидимых, кровавых меток. Они обе ощущают себя плазмой. Раскаты сокрушительные отбиваются эхом внизу живота, по сосудам проводя питательную негу. Они становятся единством. Души их — анклавы. Лиса целует развязно, неотрывно. Дженни за голову её ближе притягивает, молится чему-то отнюдь не существующему. Лалиса по ногам проходится, жмёт до бесцветно-бледного оттенка. Заморозками по бёдрам её касания расплываются. Всё естество пульсирует, расцветает. Блаженство мается, хаотично распространяется, поражает. Кровь Дженни заражается, говорит с ней прямо сквозь плоть. Сердце её кольцом сжимается, выворачивается. В животе рекой течёт услада, мёд. Манобан медленно от нижнего белья избавляет, по ногам поглаживает. Руки её — кипяток. Дженни зубами кислород кривыми кусками откусывает, глотает, давится, когда ошпаривает её промежность. Лиса половые губы пальцами обводит, дразнит. Пламя бешеное, в нём черти ликуют, искрами прямо в зрачках отливаются. Взгляды их — режущее оружие. Ничего сексуальней Лиса не видела в жизни своей никогда. Средний палец чертами ломанными у входа трётся. Большой же круговыми движениями клитор восхваляет, все мёртвое воскрешает. Ким сотрясается, перед собой видит размашистые кляксы. Ей не терпится потеряться. Лиса грудь её поцелуями обрамляет, почти что грызёт. Шатенка ногтями по плечам мускулистым проводит, когда чувствует жжение. По позвоночнику бегает слабость, тонкой плёнкой пота обрамляя. Дженни рычит, полушёпотом бранится, мольбу с угрозами смешивает. Желание её возводится в степень, стоит Лисе рукой свободной за розовую горошину схватиться и оттянуть. На секунду Манобан останавливается. Лёгкие её доверху водой наполнены, дышать — процесс невозможный. С себя своё одеяние сбрасывает, оставаясь лишь в нижнем белье, сливающимся с мраком помещения. Дженни лопатками стену держит, словно та вот-вот упадёт. Коленки призраки пальцами сжимают, заставляют дрожью биться. Лалиса её тело на кровать толкает, управляя, ставя на четвереньки. Бёдра блеском манящим отливают, спина — коромысло. — Не двигайся, — чужое ёрзанье приструняет, по позвонкам пальцами шагает, следуя в самый низ. — Лиса… — бёдра вздрагивают, трясутся. — Я сказала тебе не двигаться, — ладонью раскрытой по ягодице бьёт. Звук звонкий, болючий. Дженни на секунду замирает, губы в мясо искусывая. Чувствует, как последний элемент одежды медленно по ногам сползает. Ким цветком ярким расцветает. __..___и"=, , её, ____. _____сердце становится .._.;подобием__, цветка _она__пылает,она_растёт; ___она становится_самой_",, ____красивой, на _свете_,,, _____она_горит_до тла__8, _____она_теперь_божество. ______в ней всё цветёт__8" ______, она — блаженство_" _____, она""""умирает _____"'_________"и она __________________"с, ___________________"т_ ____________________"а_ ________, новится.взрывом""__, любовь, _______её"____.убивает__, но___.__она ______i8__._'__,отдается_,она._'__, верит ______всё'_плывёт____ломается , но'" ______"как’""_________"же___""' _______"8_____________х_ ______________________о_ ______________________р"" ______________________о’ ______________________ш’ ____________________""о Пульс — нитка. Черноволосая округлости медленно гладит, наблюдая за бордовым пятном, что так красиво краской наливается. Воздух — ошмётки извержения вулкана. Он проедает насквозь. Лиса промежности еле касается, в ответ вздох, переходящий в полустон, внимая. Смазка тягучая на кончиках пальцев остаётся. Дженни вся для неё, она отдаётся. Лалиса вводит фалангу за фалангой, намеренно медля, искорки озорные с насмешкой пуская. Стенки её сжимают, природной субстанцией обмазывают. Дженни — северное сияние. Она полотном длинным развивается, словно по ветру. Огнями переливается, до пепла рассевается. Она срывается, кричит. Стоны её — неизданные симфонии великих классиков. Надрыв в горле — ломка коры. Дыхание — вьюга. Лиса пальцы внутри раскрывает, букве “V” подражая. Растягивает, круговыми движениями обводит. Дженни — сладость. Когда ешь её, во рту всё вяжет, липнет. В солнечной радужке глаза из купола светлый столб вниз идёт, и в этом столбе ходит дым, точно облака, и видит она, будто ангелы в этом столбе летают и поют. У Дженни сердце вещун, она сердцем может чувствовать. Она, по крайности, всё под видом благочестия прячется. И виду человеческого на ней нет, обличье-то человеческое истеряно. Она готова денно и нощно Лису молить. Бёдра её раскачиваются. Плечи роскошной линией раскрываются. Мышцы изнывают, но Манобан упрямо темп ускоряет. Тёплое кольцо её всё сильнее сжимает, от этого сердце беспредельный ритм отбивает. По танцующим мышцам Лиса вновь ударяет, надлом из горла шатенки слышится ясный. Муть в глазах картинку теряет. Она с ума сходит от услады, от мимолётного счастья. Лалиса видом любуется, мечтает навсегда в извилинах мозга масляными красками запечатать. Изгиб в пояснице — аномалия. Волосы — пряжи каштановые. Она словно сбежала из рая. — Боже, Лиса, ещё! — она срывается. Она в край расщепляется. Меж их тел рождается нéчто новое, крепкое. Некая связь паутиной клейкой к ним присасывается, склеивая их намертво. Лиса рисует на её коже линии, соединяя раны в созвездия. Дженни головой вертит, собой не владеет. Мельница, одним крылом махая, начинает молоть её, в щепки распыляя. Дженни — звезда. Звезда души без суетных наград преданности, волнений, слёз, младенческих отрад. Звезда надежд, звезда порывов вольных. Горло истерзанное даёт слабину, обрамляя голос вкраплениями хрипотцы. От неё мурашки хомутают периметр рук. Вены набухают, дорожками закруглёнными текут. Лиса пальцами на клитор истерзанный давит, захватывает, лелеет. Дженни слой, что стопорит её, срывает, вопит. Ноги её сочные, ноги её украдены у божества. Лалиса давится, погибает. Чует, насколько шатенка близка. По каждой складке пальцами шершавыми водит, сводит с ума. Голос виолончельский донельзя осип. Кажется, что простынь под ними трещит. — Лиса, пожалуйста, — просит её жалобно, громко, с отчаянием. — Чего ты хочешь, Дженни? — от собственного голоса кровь в жилах высыхает. — Позволь! — протягивает высоко, задыхается, давится. Манобан властью упивается. Лиса — глава. Лиса — владычество. Вся её сущность змеями ползёт сквозь время. — Сделай это, — сверля ягодицы воспалившимся взглядом, сквозь стиснутые зубы рычит. И как же неповторимо Дженни перед ней на молекулы расщепляется. Вся дёргается, вопит, затем немедленно расслабляется. Дыхание её — услада. Спина — фортепиано. Они обе — смертельная смесь, высокосортная отрава.

***

Не поднимай покров узорный, который люди жизнью называют.

Новое утро встречает красками мерзкими. В голове все воет, словно стадо волков насмерть за тушу дерутся. Это мысли режутся меж собой, пытаясь прийти к единому согласию. Состояние Лисы — паранойя. Так бывает, когда люди чем-то болеют. Болезнь её — страх перед осознанием. Она гниёт. В висках вязнут кактусы. Комната её — самое непоколебимое. Она прячется в ней от света и людей. Прячется от жизни мимо проходящей. Все убеждения её становятся напрасны. Она отрекается от всего насущного и нажитого. Все эти беды исходят от её малодушия. Настаёт момент жизни самый чахнущий. Момент, когда от самого себя отказываешься. Череп её весь обтёртый. Внутри птицы резвятся да клювом колотят. Кажется, что скоро из головы вылупится чадо и её пожнёт. Лиса — распятие. Лиса — кончина. Её душа в трубочку сворачивается и саму себя пожирает. Она доходит до каннибализма. Табак плешивый ей надоедает. Это единственное развлечение. Единственное средство, что глупо расслабляет. Но даже этот ритуал отнюдь не помогает. Сегодня Манобан маску счастья надевает. Сегодня она мир собою украшает. Сегодня она чёрный на розовый меняет. Душа тяготится. Из сердца насосом откачивает слякоть. Кажется ей, что кожа скоро лопнет. Оборвётся от внутренних переживаний и недовольств. Душа её скептически колеблется перед безурядицей. Она заражена коренным противоречием между мечтательностью и практической никчёмностью. Время льётся сквозь неё. Она ничего не замечает. На работу приходит, уголки губ высоко приподнимая. Офис её типичной рутиной встречает. Днём она всю суть своей начинки под маской добродушия скрывает. Нервы — изношенность. Нервы — отрава. Нервы истёрты, нервы рвутся, играя громкой октавой. Глазами Лиса мечется по этой комнатушке. Духотой своей и размерами она ей гроб напоминает. Прокисший воздух плесенью веет. Тело её вязнет в изнеможении. Лиса глядит, и время тормозится. Дугой её огибает. В голове эмбрион, зарождённый от мук и страданий, ногами пинает. Мигрень её темянем овладевает, словно гвоздём ржавым вдалбливается. Ржавчина — секрет её фобии. Она где-то там, среди тех самых строк, ездит на поверхности тонкого льда. Живёт она жизнью десяти, а то и сорока людей, исцеляя их души, позабыв о своей беде. Все это счастье из неё высасывает. Счастье возникает от спокойствия. Спокойствие приходит от безразличия. Счастье — это дар, и хитрость заключается не в том, чтобы ожидать его, а в том, чтобы наслаждаться им, когда оно приходит. — Лиса? Ты смотришь в одну точку уже несколько минут, у тебя всё хорошо? — две пуговицы сладко-коричневого цвета смотрят на неё, и Манобан пробуждается, — весёлые выходные? Ухмылка на увлажнённых губах является напоминанием. Напоминанием о собственном образе, выстраиваемом в этом обществе годами. Лалиса никогда себя настоящую никому не покажет. Решение её — закон. Она улыбается заученно хорошо и задорно выдаёт: — Всё в норме, Чеён. У неё всегда всё нормально. Она — радость. Этот образ прибит к ней кривыми гвоздями. Брови Розанны — ветки ели, покрытые инеем. Они тянутся вниз в зоне переносицы. Розэ — строгость и сосредоточенность. Розэ — перфекционизм и отдача. Лиса кутикулы бесконечными дорожками с пальцев срывает. Страх, что Пак сквозь трещины к душе проползет, лёгким покусываем в зоне затылка отдаётся. Она совсем разваливается. Блондинка глаза щурит. Лицо её — глыба, наждачкой обтёртая. Черты её мягкие, словно вата. Хмурый оттенок — пролитые чернила. Её желания — разнузданный водопад. Её озабоченность — триумфальная арка: пышно, бесследно пройдут сквозь неё паразитические думы. Джису входит в офис и является подобием света. Лиса тихая, как гром, она ноет, дрожью обдаёт земли одряхлевший покров. Если всей своей мощью выльет голос огромный — кометы заломят горящие руки, бросятся вниз с тоски. Если б не подруга её — это бы однозначно случилось. Джису — лёгкость и непринуждённость. Её улыбка — сердце. Обделка её нутра стальная. Джису — мужество, сконцентрированное в хрупком, женском сосуде. — Доброе утро, — тянет черноволосая, лениво потягиваясь. Вместо голосов Манобан слышит свист. Странное завывание, музыку, доносящуюся из самых низин. — И почему понедельники всегда такие отвратительные? — Кому-то просто нужно меньше пить, — Розэ усмехается. Ким морщится, массируя шею. Духота царит страшная. Лиса задыхается, не зная точно от чего. — Предлагаю уйти сегодня на час раньше, — заговорщически подмигивая, произносит Джису. — Боюсь, мисс Ким, что за такие предложения вам придётся задержаться на лишний час, — голос въедается в голову резво, паря сквозь застоявшийся воздух. Лалиса глаза в сторону отводит и встречается с ней. Кровь разжигается, висками жилясь. Руки в железо сжимаются злобой. Она словно грезит: мысль сменяется мыслью. Никогда она не воображала, что сможет дойти до такого исступления. Дженни смотрит на них с ноткой власти и лёгкого презрения. Это всё та же разбитая Дженни, пытающая собрать себя по кусочкам. Дженни — это бабочка во сне, которую не забыть никогда, это июнь, летний воздух и тоска. Это мифы, это гул и отглас томного взгляда. Дженни представляет собою неумолимый приговор, решение без перемены. Все ярлыки вмиг пропадают. Тем самым думать, мыслить и рассуждать Манобан заставляют. Это абсурд, вранье. Смерть скоро к ней придёт, у неё будут дженнины глаза. До этого мгновения, этого дня, ничто сказать ей не могло: живи. Сейчас же от переизбытка, от лавины этой она — мертвец, машущий ветхими руками со дна могилы. Говоря словами иными, она оживает. Восстаёт. Ей до льда в подушечках пальцев дурно. И шатенка это несомненно замечает. — Приятно с вами познакомиться, я ваша новая начальница, думаю, вы уже осведомлены. Зрачки её — котлы с бурлящей насмешкой. Лисе кажется, что весь её кожный покров становится непробиваемой плёнкой пота. Ей дурно, чертовски дурно. Вся жизнь её сейчас ломается. Её видели без маски. Её двойную игру просекли. Это конец. Конец её занимательной аркады.

Разве притворство — такой уж великий грех? Вряд ли. Оно — только способ придать многообразие человеческой личности.