двуликость.

а назавтра опять мне играть свою роль, и смеяться oпять невпопад помнишь, ты говорил, что любовь — это боль? ты ошибся, любовь — это ад.

Лиса подобна молчанию, царящему в девственных лесах, — молчанию грозному, как пушка, заряженная до самого жерла. От рождения до смерти, от понедельника до понедельника, с утра до вечера — все её действия рутинны и соответствуют заведённому распорядку. Как она может, будучи запутанной в этой сети, не забыть, что она человек, уникальная личность и хозяин своей единственной жизни, с её надеждами и разочарованиями, печалями и страхами, с жаждой любви и боязнью пустоты и изоляции? Стараясь как можно меньше отличаться от других, она неожиданно оказывается одинока, её одолевают чувства неуверенности, тревоги и вины, что всегда происходит, когда человеческая разобщённость не может быть преодолена. Стены вокруг движутся без остановок. Предметы меняют свой размер. Переливаются цветами шумными. Всё это творится в её голове. Кружка с кофе одиноко скучает. Лёгкий шарфик дыма давно перестал развиваться над ней. Напиток такой же холодный, как и её пальцы. Дженни — индифферентность. И сколько не смотри на неё, никак не поймёшь: то ли она мастерски издевается, то ли не обращает на Манобан никакого внимания. Лалисе даже кажется, что шатенка её не помнит. Но гложет её совсем другая алефсия. Всю её выворачивает, словно половую тряпку. Внутри неё, примерно в области солнечного сплетения, бойню ведут две её личности. После всей власти, всего упоения, всего унижения спуститься в самый низ этой винтовой лестницы просто невыносимо. Всё самолюбие ноет диким гоготанием, схожим со звуком скрежета чего-то металлического. Играть перед Ким милую девочку непостижимо отвратительно. Каждую секунду её скоротечные мысли превращаются в потребность. В потребность обладать. — Лалиса, у Вас всё нормально? — от этого вопроса тошнит. Дженни смотрит на неё, и взгляд этот становится осязаемым. Весит он несколько тон. Дженни — нéчто такое, что видится само собой, но что трудно анализировать, невозможно оправдать достаточными причинами, но что производит цельное впечатление, невольно переходящее в полнейшее убеждение. Созерцание Лисы — кисточка. Ею она по чужой осанке рисует, несомненно щекоча. Её естество с Манобан сквозь смуглый слой кожи разговаривает, шёпотом на совершение греха заманивает. Женщина бровью нетерпеливо вздёргивает, приподнятыми уголками губ разрезая её самообладание. — Да, мисс Ким, — лёгкая мокрота делает голос скользким. — Вас что-то сильно волнует, — она не спрашивает, она без стыда утверждает. Она над ней смеётся, глупой выставляет. Всем видом её в грязь лицом окунает. Сейчас Дженни — высшая ступенька на лестнице иерархии. От своего положения нескончаемо тянет рвать. Она проигрывает в гонке за власть. Пальцы стискиваются до побеления. Кости начинают трещать. Взгляд Ким — насмешка. Она бросает ей вызов, начинает вглубь леса забегать. Эта эстафета будет Лисой выиграна несомненно, иначе рассудок её каруселью закрутится и улетит в страну небытия. Её большие чёрные глаза никогда не остаются в покое. Они скользят неуёмно вверх и вниз, перебегают на другие вещи и возвращаются обратно; чувствуется, как она зондирует, оценивает. — Волнуетесь, потому что всё не под вашим контролем? В памяти её фильмом восьмидесятых годов вчерашняя ночь пробегает. Плёнка, хранящаяся в её мозгу — сокровенная кладезь. Дженни попадает в мишень, её достоинство на дно опускает. Она проходит мимо неё, нарочно плечом задевая. Даже в спине её можно прочесть победу, что портупеей обхватывает её пояс. Главным пороком или главным началом лисиного характера, которое неудержимо старается воплотиться в свою натуральную форму и, естественно, находится в состоянии уклоненном, в состоянии борьбы, — является гордость. Самолюбивая Лиса старается победить. Ей неприятно, что есть хоть одно живое, единственное, которое не признаёт ее авторитета, ее силы, не склоняется перед ней. Ей нужно над всеми повелевать и властвовать, никто этой учести избежать не может. И это единственная черта, которой они с Дженни схожи.

***

В этом и спасенье и казнь человека, что, когда он живет неправильно, он может себя затуманивать, чтобы не видать бедственности своего положения.

Лисе плеваться хочется от одной лишь мысли о её быте. Ничего, кроме грубости да бедности нагольной, не проглядеть за слоем остатков людского перегноя. Никогда ей не выбиться из этой коры. Она не может видеть туши, что громовым облаком заполоняют помещение. Все, приходящие сюда — мерзость. И сама она не исключение. Впрочем, все они, и мужчины и женщины приходят сюда из почтения к легендам или по глупости. От избытка или от недостатка воображения. Им требуется трагедия. Это их врождённое влечение, это их аперитив. Алкоголь — единственный проблеск света в этом мраке. Он зажигает в Лалисе огонь, золотистый, с медным отливом. Люди мечтают в неоновой дымке, кружат на одном месте, молятся в золотистом фимиаме тумана — их уже нет. Они уносятся в мечтах за тысячи километров. Они, словно тропические обезьяны, хватаются друг за друга и напоминают самим себе, что здесь они умирают безумными и счастливыми. Это концентрическое заведение похоже на один из кругов ада. Когда пройдёшься по нему, повертишься в нём, поваришься, тогда всё станет более осязаемым. Для глотателей похоти и разврата — это последняя граница между отрешённостью и ясным умом. Из окон вместе с табачным дымом добросовестно льётся заученное веселье молодости. Везде скученность, отлынивание от судьбы и бегство в тёплую стадность. Здешние девушки насквозь пропахли экзотической пряностью. Сами боги нисходят на их полуобнажённые тела, по океану душ дрейфуют, безумные и увенчанные их взлохмаченными волосами. Их, простых смертных, каждого один враг смущает, а к ней все двенадцать пристают. Нужно всех побороть и в живых остаться. Люди бегут друг от друга, потому что боятся друг друга. У них нет согласия с самими собой, поэтому они все здесь. Они боятся, потому что никогда самих себя не признавали. Эти люди, которые боязливо объединяются в порочные союзы, полны страха и злобы. Везде они ищут одно и то же. И всё это от страха об их собственной отвественности. Лисина задача — служить для них островом, неким образцом, возвещением другой возможности жить. Она объект их восхищения, потому что она предстаёт пред ними суррогатом удовлетворения. Счастье многих сегодня заключается в том, чтобы получать удовольствие. ”Когда страстями увлекаются, устои общества шатаются”. Весь мир для них — один огромный объект аппетита. Дабы не осознавать своего одиночества, все стремятся усладиться. Все ценности делаются предметами обмена и потребления. Лиса сама от них ничем не отличается. Манобан крутится в диком течение, мыслями к одному и тому же возвращаясь. Она всё это отрицает, но думает лишь о ней. Снаружи бродит хилая темнота, Лиса может её чувствовать. Она входит внутрь с каждым гостем — слащавая, нерешительная. Её не видно, но она здесь, туманит лампы, сгущает воздух. Экстракт в ней течёт подвижный, вязкий. Сухие массы — гнев и отчаяние. Кажется, стадия отрицания сменяется жутким помешательством. Лисе нравится чувствовать оттепель, исходящую из района груди. Хоть что-то способно греть. Алкоголь сегодня — лучший друг. Приоритеты меняются быстро. Манобан до одури боится встретить её. И ещё больше пугается этих мыслей, что словно паразиты выедают её до самого конца. Ей смешно до покалывания, и раздвоения реалии в глазах. Ей смертельно душно от впившихся в неё взглядов. Она следит за каждым новым гостем. И при виде Дженни по телу зигзагом скачут антилопы. Дженни — сущая фантасмагория, великолепные декорации, в которых движутся миллионы марионеток. Ноги её холёные. Коленные чашечки — алебастр. Они острые, слегка блестящие, они являются главным украшением. Высокое мнение о себе и злоба повергают Лису в печальную экзальтацию. Нетерпеливая жажда выплеснуть все свои переживания приведёт её к злополучным крайностям. Дженни свободно реет в райском сиянии. Кажется, всё телесное, что расстраивает или обескураживает многих людей, поглощённых любовью или живущих в одиночестве, не порабощает её, а неизменно приносит радости. Тело её — дар высшего соизволения. Тело её — переплетение инопланетной материи. Лиса видит её не впервые, но сейчас от картины этой она становится дырявой. Дженни — статус и честь. Дженни — гордыня и алчность. Она любит только свежие воспоминания, свежее горе, свою скорбь — словом, саму себя. Она сквозь толпу пробирается, словно сквозь дебри. Лёгкая улыбка — намёк. Ким прекрасно знает, что Лалиса в неё очами впивается и не отпускает. Между ними возникает новое единство. Какая-то неутомимая, преступная страсть пытается выразить себя с помощью таинственных знаков их тел. Походка её — святой атрибут. Бёдра её — маятник. Плечи перпендикулярны шее. Дженни находит жертву быстро. Пальцы растопыривает, словно в неё вцепиться желает. Колечко мёда пронзает насмешкой, а затем глядит прямо на губы напротив. Лиса фыркает да так громко, что Ким пуще прежнего лыбится, всё своё достоинство перед незнакомкой расставляя. Дженни беззастенчиво нахальна. И наглость её служит самым сильным провокатором. — Прошу прощения, но она уже занята, — Манобан хватает чужое запястье, и на неё дежавю настегает. Шатенка хихикает, и звук этот необузданное пламя внутри разжигает. — В чём дело, Лили? Почему ты так злишься? Смех в её голове инородными частицами служит. До злобной тряски доводит. Она бежит, ногами от земли отталкиваясь. В помещение, где люди грехам отдаются, почти что влетает. Мысли запутаны войлоком серым. Глаза её созвездий краше. Дженни — бездонный плен, манящий вновь. У Дженни терпкий вкус подвоха. Дженни — адепт Афродиты. Она вольна, как обещание, как слово, как суеверие. Лалиса звереет до иголок стальных, рвущих органы. Она Ким на кровать опрокидывает, церемонии долгие вести не желает. — Не терпится побыть главной? — растягивает слова, самой собой гордясь. Манобан за лодыжки хватается, резко тянет наверх. Вид перед ней искушающий открывается. Платье её границей ветхой края бёдер покрывает. Лиса ноги её раздвигает и чувствует головокружение. Лицо Дженни — кукольное представление. Она взглядом на слабо берёт, сгрызает в бойне за преимущество. Но сегодня музыка по приказу Лалисы играет. Она сверху нависает, аромат благовония обоняя. Перед глазами блик в форме овоида вертится. Руками, словно по скалам, взбирается в самую высь. Апогей пути её — чужое горло. Впадинки на шее её манят, яремная ямка в себе мелкие капельки собирает. Пальцами на лестничные мышцы давит, кольцом колючим её завоёвывая. — Лиса, что ты… Голос рвётся, срываясь на лёгкий скулёж. Звук этот — кантата. От него промежность голодным рёвом изнывает. Манобан душит её, постепенно хватку напрягая. На тыльной стороне ладони вены ходят ходуном. Дженни уста слегка приоткрывает, хаотичные звуки хищным зверем наружу выпуская. Это не лёгкое удушение до первых полярных звёзд перед носом. Это грубость, отчаяние, зверская сила, доводящая плоть изнеможённую до последней стадии отступления. Слизистая джениного глаза — снежная дорожка. Она тает и каплями хрустальными вниз стекает. Это личный заказ, это прихоть. Шатенка хрипит, дугой гнётся. В глазах Лисы необузданными текстами вьётся сюжет предстоящий ночи — это либретто. Слёзы её — сакральное. Они лицо украшают, словно краски. Блики — алмазы. На тёмном ободке зрачка летучей смесью страх распыляется. Лалиса питается им, каждой крошкой насыщаясь. Руки её — змей крылатый. Ногти — клыки. Дженни в своих стонах оду зачарованную выливает. По телу дрожью скачет пугающее довольство, рождённое от боли. Лиса медленно пальцы расслабляет, словно леску расплетая. Ким хватает воздух жадно, каждую клеточку кислородом насыщая. Губы выжигают в области сердца калёным металлом броскую фразу. Лиса зону глубокого декольте ласкает, кусает. Зубами чёрные кружева оттягивает. Кожа Дженни — кровавая война. Метки ковром её украшают. Манобан ключицы шлифует рашпилем языка. Баррикады сердца и души на задний план отходят. Она мосты к отступлению сжигает. Дженни — палитра. Она фонарями грязными переливается. Лицо её — восторг и потерянность. Она ладонями лопатки Лалисы сквозь ткань обнимает, под кожный покров залезает, массажными движениями царапая. — В чём дело, Джен-Джен? Волнуешься, потому что всё не под твоим контролем? — Лиса захлёбывается, горячо шепча. Чужая шея мурашками набухает. Дженни — разносчик новой веры, красота, задающая железный тон. За её рельефными плечами таится солнечный край непочатый. Покров её — краснозвёздная лава. Он пьяный, кровавым пуншем пропитан. Манобан хмель языком собирает. На зубах шаркает железобетон. Прикусывает до отпечатка прямого ряда зубов. В животе закупоривается волнующая тяжесть. Лалиса чувствует жар от ног, обвивающих её талию. Громом кафедральным насмерть бьёт. Она белой молнией взлетает. На листочках вееров поблёклых она кружит самым пышным пером. В сокровищницу полуночных глубин недрогнувшую опускает ладонь. Гладит бёдра, пальцами медленно лаская. В заоблачную высь уносит. Дженни — юдоль. Её руки — свет и соль. Её губы — смоль и кровь. Радуги заплаканные украшают зрачок в её глазах. Уста, не требующие смет, ликуют под чужими. Обе слышат легонький хруст искр. С надломом рвётся гордость Ким, скопления довольства в очах Манобан порождая. Шатенка стонет недовольно, когда Лалиса пропадает. Она веки открывает, держит на весу. Цветы со сгущёнкой путаются в ресницах, тянут вниз. Сквозь сахар видит Лису. В зоне её паха закреплён фаллоимитатор. По тугому члену с венками, переплетающимися дикой рекой, стекает вязкий лубрикант. В области глотки когтями колит вожделение. В рёбрах крошится малярный мел. Меховые ворохи дремот просыпаются в лёгких. Мёдом дымящийся плод пускает соки прямо между ног. От предвкушения губы сохнут. Дженни их слезой солит. Сквозь соляные ливни смоль поцелуев злых выливается. Ладони Лисы — жизнь. Она подносит свои пальцы к рёбрам, впиваясь в борозды между ними. Вместо мембраны клеточной оболочка пороха. Касания Манобан — спички зажжённые. Ким становится подобием взрывающегося солнца. Светло-серебряная цвель над зарослями и бассейнами её души цветёт. Узлом перетянутым натуго, в нимбе разуверения и знания, она бледная до последнего атома. Музы к ней напрашиваются в любовницы, своими отголосками волны создавая. В воздухе загробном серой проволоки вздроги звенят. Из последних сил в две жилы истекает жизнь. Дженни требует близости, требует отпущения. Не умереть хочет, а умирать. Долго, мучительно, всё из себя выуживая. Гранитное надбровье Лисы хмурится. Она с ней переплетается. Головка фаллоса естество гладит, подбираясь ко входу. Шатенка ногами, словно дебрями, стойкое тело в свой плен забирает. Зубы щебнем перемалываются в опилки. Воспаляется ум её пылкий. Точно в ноздри и губы пыль вонзается. Она вянет, слепнет. Она суше песка. Лишь лоно её гудит и влагой истекает. Блажь питает засохшую кожу. Пальцы лисины падают с рокового двухолмия в пропасть её груди. Она на Ким страшным цунами налетает. По вощаному животу стилосом знаки вырезает. Сокровенную тайну устами читает. Манобан дразнит секунду гадкую. Но после пыток Дженни ощущает приятное давление. Дилдо в неё резво проникает. Последние звенья отрешаются. Внутри неё свидание ножей. Возбуждение жемчугом становится прямо в желудке. Лиса дарит ей тепло, заполоняет пространство. Имеет её жадно, себе подчиняет, выхлёбывает до самого остатка. Правит ею суккуб. Владыка самого грешного на свете царства. Её темп сокрушает злосчастно. Пальцы зловеще смыкаются на шее, с каждым толчком делая это всё туже. Лалиса на неё свои права заявляет. Скрытым громом студит и нежит. Лиса пространством, как нотой, в ней удаляется, как стон в ней удлиняется, как эхо в гранитную грудь ударяется. Лицо Дженни — самый сильный на свете оргазм. Она захлёбывается, невидимый шлейф поедая. Манобан вдавливает её намертво в знакомые спине перины. На висках пот вяжет шарфы. В груди дженниной щекотка, доводящая до крикливых слёз. Отдышка обеих в единство превращается. — Громче, — Лиса рычит, кусая ушной хрящик. Живот Ким — блюдо, украшенное жареной пургой. Соски её натужные, гулом каждое касание к ним в область челюсти бьёт. От одного дыхания лалисиного ореолы словно крутятся чёртовым колесом. — Тебе нравится? Нравится, когда тебя берут вот так? — Манобан сдувает чёлку, что липнет ко лбу, — отвечай! Вместе с криком блаженным наружу зачатками рвётся согласие. Лямки платья и бюстгальтера ниспадают с плечей. Мягкие ткани задраны до самого пупка. Дженни— верста между ртом и соблазном. Дженни — лежащая, вящая явь. Дженни — блаженные длинноты, широты забвений и зон. Её конечности — тряпичный лоскут, тесьма из клея. Внутри неё олово. И счастье. Цвета с неё ветер сдувает. Мнимость в прах и в хлам её мелит. Между ними десять заповедей, жар десяти костров. Примесь приторности в воздухе и бездны в губах. Дженни бёдрами двигает, чувствуя жжение. Вязкой, тягучей смазкой она пропитывается. Её стенки живые, током бьют от каждого лелеющего проникновения. — Не смей кончать, — издевается, мыльно ухмыляясь. Очами демоническими льёт масла на её ноги. В красную сухую глину благостный врезает взгляд. Ночь по каплям пить закашливается. Состояние её — гедонизм. Глаза Лисы говорят: «я могу тебя огудать». Дженни — харита. Магия внутри блёстками до конечной доводит. Древняя тщета течёт по жилам. Дженни — дымовая опушь. Её стоны — лейтмотив. Касания Лисы отдаются боем колоколов. Она поглаживает розовые соски, изредка зажимая между пальцами и оттягивая ввысь. Она словно расплавленный воск на живот выливает, когда узоры на ней рисует. У Лисы в пояснице стреляет пороховыми ружьями. Шатенка глотку в край срывает, ногтями рвёт. Она на поезде несётся в тунель соблазна. Конечная точка — желанная расправа. Десница Лисы стимулирует клитор, прямым массажем доводя Ким до разрыва на материю. Жила стонущая проходит вдоль тела. В ней точно гору прорывают до основ, где прячется смоль. Лишь ледяная триада взгляда Манобан её взрыву стальная рамка. Она обнимает её гранитной короной скал. Все стороны мысли её вольноотпущенны. Меж ног дикая пульсация. Дженни подходит к моменту самой яркой кульминации. Кончается женская страсть. Сильную спину Лалисы полосы пота покрывают. Говорит скороговоркой, ручьём, водой бьющим: — Я больше не могу, — обезглавливает весь сад маков одним лишь стоном протяжным. Летящие листья слетают на булыжный торец её лба. Один лишь желтый, решительно ржавый лист на вершине её контроля забыт. Он и является атрибутом конца её пытки слащавой. На лице дождевые струи. Уголки губ рвутся. У Лалисы темп рваный, у Лалисы в руках детище ада. Она берёт жадно. Она до боли в горле глотает. Ким чужую руку к себе на шею изломанную кладёт, без слов моля надавить. Зрачки лисины от этого жеста становятся шире полной луны. Дженни воплем разносит своё внутреннее наполнение повсюду, пытаясь справиться с диким наплывом. Живот рвётся на части безбожно, она слишком близко. Она вспыхивает мятежом. Грозди роз алых пылают по телу. У Лалисы дух испаряется тёмной тучей от вида столь мифического. Ким мякнет, рассыпается прямо сквозь лисины пальцы. Дыхание её ядовитое впитывается в раскрытую душу Лалисы. Манобан дрожащий таз набок толкает, раскрытой ладонью по бёдрам бьёт, глухим шлепком наслаждаясь. — Разве я разрешала тебе кончать? — голос летучими мышами всё естество выедает под звуки новых ударов по ягодицам. — Прости… — Что я тебе сказала? — трясущейся рукой она оканчивает заветные черты. — Терпеть… — Тогда почему ты меня не послушала? — Мне очень жаль… — она гибнет в болезненной пучине. — Что? Я тебя не слышу, — ногтями скребёт зудящую кожу. — Прости меня, Лалиса, — скулит, лицом теряясь в матрасе. У Дженни огонь на девственных ланитах, к груди младой притягивается безвестный дух. Лиса прелести её лобзает. С восторгом смотрит за её отдышкой, хватаясь за строгость её тела, за каждый грамм её безбожного сырья. Душная земли немой утроба давит. Виднеется бледный цвет её чела. Жаккардовые ткани вьются из дженниных волос. Дженни со вкусом клюквы в сахарной пудре, натура хрупкая, кисло-сладкая, тёмно-светлая.

Невыразимое смятенье

В ее груди; печаль, испуг, Восторга пыл – ничто в сравненье. Все чувства в ней кипели вдруг; Душа рвала свои оковы,

Огонь по жилам пробегал,

И этот голос чудно-новый,

Ей мнилось, всё еще звучал.