двуликость.

Человек не может жить, когда вокруг нет других людей. Человек не может выжить в одиночестве, несмотря на то, что ты уникален сам по себе. Поэтому жизнь так тяжела. Поэтому жизнь пуста и печальна. Поэтому ты хочешь любви, физического и духовного присутствия окружающих.

Те, кто подлинно преданы философии, заняты только одним — умиранием и смертью. Смерть сама по себе не связана со страданием. Звёзды горят всё так же — ярко и беспечно. Звёзды слушают рок, катаются вокруг луны как на колесе обозрения и, долетая до города, где-то вдали изредка встречают её. Это ведь действие — пустовать. Полное не пустует. Лалиса горюет о голубиной нежности их безвестных утр. Горюет о страшном грузе клятвы, которую поздно клясть. Высота бреда над уровнем жизни отныне непостижимая. Когда приходит любовь, душа наполняется неземным блаженством. А знаете, почему? Знаете, откуда это ощущение огромного счастья? Только от того, что мы воображаем, будто пришёл конец одиночеству. Сколько всего ей нужно не знать о Дженни, чтобы обожествлять? Сколько ещё нужно узнать, чтобы навсегда забыть? Ответ явно кроется в щелях её деревянного пола, как давно прогнивший молочный зуб. Сердце сворачивается в трубочку. ________привет_______милая. ______моё сердце___всё__ещё _____не может___забыть___тебя. _____я умираю_ без тебя_каждый, _____божий день, я не верю в_это. _____я скучаю_по твоей_улыбке, ______по_твоему_смеху, _очень _______сильно._я люблю_тебя _________очень_очень_очень. ___________не могу без тебя ____________я_задыхаюсь, ______________я люблю ________________тебя. __________________! Манобан крутит кольцо на безымянном пальце, несомненно скорбя. Глаза, будучи в пожизненном вердикте о нескончаемой боли, иссыхают и жгутся. Соль становится продуктом само-обработки. Кажется, что вот-вот она рухнет под тяжестью этого навсегда усталого тела. По всей коже у неё дженнины остатки. Они по сей день впитываются в мембрану её клеток, создавая безумный зуд. Дженни пахнет тревожностью на расстоянии. Дженни — осенняя лужа. Дженни — корень зловредного растения, наведшее на божью землю мрак. Лисе хочется повеситься на её шее. Лиса — ”Страсти по Матфею” Баха. Лиса — плачущая скрипка. Лиса — околдованный сновидец, затравленно ползущий без отдыха по пакостно мерзкой дороге, через грязь, через что-то липкое, через растрачиваемые на циничную болтовню ночи. У каждого свой способ уйти от отбойного молотка реальности. Разброд и шатания в отдельно взятой голове, да и ускорение не проходит даром. Лиса впервые заметила Ким легкокрылой, устав от небесных завёрнутых троп. Тогда она образ невидимый покрыла глазами весны, заглянув Манобан в нутро. Тогда Лиса, подобно ожившей картине, впервые обрела человеческий лик. Сейчас же в без конца замирающих струнах слышит голос её красоты. — Боже мой, Лиса, она твоя жена в конце концов, ты не должна её так бояться, — голос Розэ необычно прыгающий и нервный. Даже в её мраморной отделке мелкие трещинки. Даже в её очах полумесяцами колется озабоченность. Только Чеён осознаёт, что Лиса не способна любовь отделить от грядущей смерти. Но Лиса не может не бояться. Открывая глаза, она ужасается своему пробуждению и всеми силами старается поспать ещё, чтобы как можно дольше не начинать этот день, который весь придётся прожить только для того, чтобы завтра наступил ещё один точно такой же. Лиса пытается побороть свою брезгливость по отношению к другим. Каждого встречного ей хочется вывернуть наизнанку — вдруг она в нём и, выйдя наружу, с ней пребудет. Дженни явила ей свой образ, открыла ей святилище, сделала её богомольцем в храме, наполнила жизнь предчувствиями и пестро-таинственным сумраком — это сделало её нечувствительной. Она продолжает хранить её под ребром и улыбаться. Что-то вечно кричит у полулунного клапана. Дьявол прячется в деталях, бог — в кровавой каше слов. Оба её заживо жрут. Дженни — нигде, но её можно увидеть и не выглянув из окна. Она святая святых, в ней все могут найти прибежище. — Она заявила, что хочет развода, Чеён. Имею ли я право вообще там появляться? — выдаёт звучанием, что подобно дрожи. Тварь ли я дрожащая или право имею? Право на смерть? На любовь? На обладание? На разговор с ней? На последний шанс? — Конечно имеешь! Это не её личная вечеринка, в конце концов. Там будут все работники, и ты тоже должна быть. Прекрати раскисать. Лалиса изо всех сил улыбается и чувствует трещину на лице. Её края разлетаются всё шире, и от этого всё больнее. Разбитое дождём небо дышит одиночеством и тоской, сквозь тучи пробиваются робкие лунные лучи. Всё донельзя живое в этом мягком свете. Сердце сжимается и воспоминания сменяются перед глазами хаотичными обрывками чего-то смутно-знакомого, но такого далекого, словно из прошлой жизни. Усталость разливается в лисином теле чем-то неподъёмным и ужасно печальным. Сознание выискивает признаки её присутствия в каждом углу молчаливого дома, в каждом смазанном лице.

Ты в порядке, зная, что никогда не будет так, как раньше?

Что она сказала такого, что осталось с тобой навсегда?

Сколько времени потребуется, чтобы двигаться дальше?

Когда вы в последний раз разговаривали, и что ты ей сказала?

Что сделало её такой особенной?

Лиса парадоксально наполнена печалью об ушедшем: той нежной грустью, что не может причинить больше боли. Лиса — всего лишь заблуждение ума, бегущее от истины в мечту. Розэ рядом, как напоминание о её существовании, как некий ярлык, способный из мира нескончаемых потоков мысли достать. Лисины ноги хромают, будто между суставами и коленными чашечками испуганными зверьми загнаны стальные пластины. Жизнь — пpocто меpцающий в темнoте свет. Иногда он доводит до эпилепсии. Иногда затухает надолго, что любой проблеск безжалостно слепит. Лалиса же тонет в темени, сливаясь с ней. Она становится колючей тенью. Громоздкие мысли, их ветра и ливни в себя пропускает. Она проходит сквозь коридоры, сделанные из негативов фотобумаги. Повсюду чёрно-белые вывески, что давят на сознание в темноте. Она привыкла к толпе, она выросла в этих условиях. Но тошнота к ней приклеена жуткая. В желудке острыми зубами перемалывается ядовитый плод. От его соков безостановочно мутит. Лиса шатается маятником. Дженни — неслучившаяся весна. Дженни — утомившееся солнце. Дженни нигде, но Дженни везде. Пока Одиссей спасался от Полифема, лисино сердце ковали из её имени. Лиса включает телефон, потому что в глазах двоится. Часы мигают неоновым 23:47. Ей хочется кричать так громко, дабы об этой любви узнали от Токио до Маркизских островов. Чтобы не осталось места, которое бы не наполнилось словами. Чтобы этот крик мог стать единственным её спасением. Ей улыбаются. С ней разговаривают. Её зовут танцевать. Розэ изредка гладит её лопатки и выпытывает пару жалких фраз. Лиса упорно ждёт её. Она знает, что вселенная не бесконечна. Где-то вдали существует предел. Нет никаких "навсегда" и "навечно". Это лишь обыденный взгляд, что весьма устарел. Барный стул весьма неудобный. Спина затекает. В позвоночнике поперёк встают иголки. В мочках ушей накапливается олово. — Ты ведь понимаешь, что если будешь сверлить дверь взглядом, она не придёт быстрее? — немного хмельной голос Джису волной покачивается около ушной раковины. Лалиса глубоко вздыхает, языком слегка увлажняя губы. Она подобна плазме, что обречена на вечное движение. — Не хмурь бровей из-за ударов рока, упавший духом гибнет раньше срока, — Ким почти что пропевает, насильно заставляя взять рюмку с янтарём. — Прекрати цитировать Омара Хайяма. — Прекрати убиваться по ней. В костяшках пальцев неприятно тянет. Тёмные омуты черноволосой подобны дырам, что ведут в неизвестность. Она ненавидит её и любит. До синяков на подоплёке её мыслей. Лиса игнорирует её, с силой удерживая порыв разбить хрусталь прямо о поверхность гладкого, слегка блестящего лба. Вместо этого голову до хруста и убийственной тяжести задирает наверх, залпом сосуд опустошая. — Серьёзно, Манобан, с каких пор ты перестала ценить свою свободу? — Свобода — это повинность. В конце всякой свободы нас ждёт кара, поэтому свобода — непостижимая ноша. Люди всегда добивались свободы, но они больше всего свободы и боятся. Они боятся кары. Брови Джису слегка приподнимаются, пытаясь отбиться от странных философских домыслов, которых выудить из Лисы, до этого момента, было невозможно. Вся философия — заметки на полях Платона. Весь лисин бессвязный, полупьяный бред — лишь жалкая клякса на его работах. В её жизни не осталось ничего красочнее, кроме порока. — Знаешь, в чём твоя проблема? Тебе кажется, что ты любишь её, но при этом ненавидишь весь этот мир. Твоя любовь на самом деле — эгоизм, потому что любовь должна распространяться не на одного человека, а на всех остальных людей. Тебе кажется, что ты преодолела одиночество, но ты обособлена от остального мира, Лиса. Поэтому ваши отношения с Дженни — высшая степень эгоизма вдвоём. Зачем же ты влечение к смерти именуешь любовью? — Ким говорит с растасовкой, наблюдая за изменениями в блестящей оболочке лалисиных глаз. При упоминании шатенки в жилах резьбой отпечатываются шрамы. Манобан отмахивается от Джису, как от мухи. В каждом жесте кроется брезгливость. Её злость разрастается до ненависти. Приходится найти способ распространить осуждение на всех, чтобы бремя его легче стало для неё самой. Перед лицом крутятся мишени с ультрамариновыми кругами посередине. Ей жутко до холодного пота на открытой холке спины. Локти кусает оголодалый зверь. Боль расставания становится пропорциональной красоте пережитой любви. Выдержать эту боль Лиса не в силах, потому что её мучают воспоминания. Лалисино сердце — старый разбитый чердак, глотающий зарождающихся ласточек нежного чувства. В глотке застревает жидкий комок, доводящий до скопления слёз, стремящихся покинуть границы глаза. Ресницы слипаются, неприятно стягиваясь. Манобан несколько раз моргает, и ей чудится, что она на пороге рая. Она глядит на белую маску дженниного неживого лица, и колени выворачиваются. Дженни — царица Нефертити. У её ног все почести и молитвы. Дженни рождалась на Олимпе. Дженни есть мера всех вещей. Кожа её под ярко-алым цветом мерцает окружностями. Соцветия тонких рук двоятся. Лишь по ложке вязкопластичного дёгтя в её радужке Лиса понимает — они обе одинокие призраки с фантомной болью воспоминаний. Её поражает не столько её красота, сколько необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах. За прекрасным всегда скрыта какая-нибудь трагедия. Лалисе пора убавить громкость переживаний. Но ультразвуковые волны от её тела, кажется, мягко пошатывают родные каштановые волосы. Они походят на удавку, способную задушить её насмерть. Манобан следит за каждым взглядом. Пропускает сквозь сито, дробит до состояния песка. Бетонные плиты заседают в икрах. Пары глаз повсюду. Жужжат стрекозами. Хочется щитом от них оградиться. Щитом дженниного тела. Вместо интерьера Лиса видит пустоту, одно большое ничего. Голоса подруг срастаются в один надоедливый ропот. Часы слепящим светом показывают 2:34. До жути быстро. До неминуемого осознания своей никчёмности. До истёртых конечностей об гравий быта. Манобан нужен свежий воздух. Ей нужно убежать хотя бы на время. В конечном итоге щупальца судьбы затащат её обратно в нескончаемую воронку. Мерзко. Снова курит одну за одной. Дым — иллюзия краткости жизни. Она стоит на одиноком крыльце. Одиночество ветром прижигает её раскрасневшиеся щёки. Тишина чуждая. И чересчур родная. Вибрации от музыки отдаются во всей нервной системе. Её поражает это электрическое поле высокого напряжения — осязаемое, мерцающее. Лиса — коллекция разобранных «почти». Летающих писем лепестки щекочут шею громким смехом. Зачем нужны ей письма? Зачем ей портить бумагу? Если она может написать все признания на её коже губами. Лисины огромные и пушистые крылья упираются в стены и высовываются из окон. Внутри Лалисы пустота, забирающая последние капли живого, но при этом настолько убаюкивающая и нежная, что совершенно незаметно этого медленного увядания. Лёгкие славно расщепляются, донося до мозга летучее, слегка серебристое наслаждение. Она курит по чьим-то чужим смертям, дырявя озон затейливо и негрубо. За спиной скрипит дверь, знаменуя приближающуюся расправу. Перед взглядом остаются только звёзды, иллюзии и дороги. Лиса летит над землёй белыми пелёнками. Слева от плеча пристает расплывающийся силуэт. Манобан сквозь зубы дым пускает, слегка косясь. Дженнин профиль с ума сводит одной лишь изящной линией носа. По ладоням снежинки расцветают орнаментом. Сердце как бы наполняется морской водой, проваливаясь ниже, беспристрастно давя на другие органы. В животе всё сдавливается до размеров перепелиного яйца. Виски обдувает лёгким дуновением ветра — это нашатырь. Только лишь этот подарок природы помогает стоять ровно. — Можно? Голос Ким — длинная, медленная прорезь в сердце. Когда Лалиса глядит на неё, волосы цвета перегноя слегка взлетают. Её глаза пустые, две слегка побитые стекляшки, которые случаются после горьких слёз или болезни. Лиса смотрит тупо, за вопросам в её бровях наблюдая. Шатенка подбородком указывает на тлеющую сигарету, и всё становится ясным. Отдаёт свой билетик в нирвану молча, стараясь её пальцев не касаться. Знает, что они тёплые, что непременно захочется о них согреться. Исподтишка Лиса следит за движением губ, которые треском общаются с ней. Следит за плавным покачиванием руки и красным пятном, что взрывается с каждой затяжкой. — Кольцо всё ещё на тебе? Мило. Машинально золотую сталь крутить начинает, стараясь вывернуть фаланги до перелома. Чувства Лалисины гремучи. Она вязнет в них, задыхается. Дженни показывает ей всё открыто, Лиса видит её насквозь. Дженни не боится осуждений, когда грязные, омерзительные пейзажи выходят наружу. Ким поворачивается к её еле-держащемуся телу. Она подобна нечисти. Воцаряется луной потерь её торжественный лик. Глаза её пристальные, во взгляде их что-то тихое, но тяжёлое, что-то полное того странного выражения, по которому угадывается падучая болезнь. Папоротник её ресниц раскрывается. Всюду чудится взлом. Неводом Млечного Пути вытаскивает из тины тучных глаз искры. Стоять близ неё и разделять окружавшую её атмосферу зрелости душевности и есть трепещущие счастье. Дженни разрушает стеной обесцененных красок. Ей нужен отгул, рекреация, истина. Она съела достаточно лжи, всё излишнее. Единственная возможность выжить — романтизировать свою собственную жизнь. — Я так и не поняла, из чего сделано время, но оно меня от тебя отрывает кусками, — Ким улыбается пусто, терроризируя взглядом кулон на шее Лисы, зрительный контакт нагло игнорируя. Черёмуховая вьюга завитками колет в области горла. Дженнино лицо — прекраснейшая из икон в разрушенном храме лисиной памяти. Лиса смотрит на луну с неожиданным интересом, с каким обычно сосредотачивает своё внимание на самых незначительных мелочах, когда страшно думать о самом важном, когда волнует нéчто новое, ещё неясное, когда страшная мысль осаждает мозг и принуждает сдаться. Шатенка совсем близко. Её кожа расшита нитками мулине. Лисина челюсть сжимается, становится твёрдой, как папье-маше. Вся её жизнь полна деревьев и меняющихся листьев. У Лалисы мужества не хватает, чтобы вымолвить хоть звук. Лёгкие беспомощно раздуваются, от чего голова начинает кружиться. Кончики пальцев побегами поглаживают запястье Манобан, и ей не верится. Принять эту ласку кажется невозможным. — Завтра я улетаю, — звучит слишком жутко в сравнении с излучаемым теплом. Слишком страшно и больно, — навсегда. Иногда настоящая встреча случается во время прощания. Но сердце рвётся на волокна, отказываясь откачивать желчь из тела. Лисе до омерзения противно. Терпкий привкус алкоголя мешается с табаком, прожигая рецепторы. — Джен… — хрип из её глотки нечеловеческий, дурной. Дикий зверь шевелит своими лапами прямо изо рта, небрежно звук раскидывая. Дженни подобна смерчу. Дженни — хаотичность и резкость. Она улыбается, но это кажется самой безэмоциональной улыбкой. Теми губами, что душат сейчас сигарету, она всё ещё умеет улыбаться. Невероятно. Дженни принадлежит к числу тех странных натур, которые под внешним ленивым спокойствием, небрежной молчаливостью и эгоистичной замкнутостью таят в себе необъяснимую энергию, всегда точно дремлющую вполглаза, берегущую себя от напрасного расходования, но готовую в один момент оживиться и подорвать всё вокруг. Остервенело вбивать в подкорку сознания мысль о том, что её страхи улыбаются ей. Лиса зомбированная, заражённая собственными образами, своим плодом воображения, выдуманными персонажами трагичной сказки. Она хочет сгореть, медленно плавясь в понимании, что конец близок. Дженни смотрит проникновенно, Лалиса убирает руки в карманы и выдыхает весь воздух в попытке почувствовать хоть что-то. Её гложет нéчто неясное, что колит изнутри и жжёт глаза. Это нéчто заламывает и остаётся внутри, оседая не то осадком, не то камнем, но неминуемо придавливая вниз. Она видит дженнины отголоски, что жестким криком озаримы. Что может быть печальнее, чем видеть, как самая близкая тебе душа превращается в твоё проклятье? Воспоминания ускользают из лисиных глаз и скатываются по щекам. — Не нужно плакать, Лили, — шёпот Ким такой же ветхий, как и всё это представление. Родниками трепещет пульс. Дженни — её бессменное обстоятельство и сотый выбор на повторе. — Это конец? — глазами опустелыми впивается в округлую форму бровей. Ким губы до мяса кусает. Кровавые потёки в темноте кажутся синими. Сжимает лалисину ладонь до лёгкого покраснения, что знаменует неотчуждаемое отступление. — Станцуй со мной. В последний раз. — Погоди, Дженни… — у Лисы кожу лица разъедает, уста неприятно слипаются. — Давай же, танцуй со мной. Земля вращается. Мы не можем просто стоять на ней. Шатенка втягивает Манобан в шум, в мясорубку людских душ. Музыка достигает той кондиции, при которой перепонки жутко тянет от нескончаемых вибраций. Ким прижимается к ней, как прижимают ладонь к пришибленному месту. Во всем её поведении так ясно, без увёрток говорит инстинкт. Мелодия доносится совсем медленная. Она бы несомненно расслабляла, если бы не дикая вакханальная в лисиной голове. В открытых зрачках стынет ужас. Она в бурном порыве болезненной и вынужденной страсти откровенно воздаёт хвалу тому, что её порабощает. Всё стёрто, затушёвано, перед глазами образ небытия. На неё давит боль нерастраченной нежности, что осталась в дженниных руках. Потерявшись в бесконечным масках, неприкрытых улыбках и лживых признаний, Манобан меняет когда-то живое тепло на одиночество. В тени красных абажуров лицо Ким кажется ещё розовее и ещё ярче, выступает её дивная расцветающая красота. Лиса смотрит на вещи через призму дженниных мыслей, и всё равно ничего не понимает. Всё, что она в ней любила — слезой катится с щеки. Скрывая взор в тени углов, Ким вжимается в лисины плечи. Тонет её нарядно-белый гроб в волнах душистых духов. В ней движения таинственно хрупки. От дум, что вовеки не сказать словами, печально дрожат капризные губы. Уводит в рай их медленный танец. Поёт рояль, что вдохновением согрет, о сладостных чарах безбрежной печали. Вся гора вопросов застревает во рту, заменяясь дженниным существом. Конец неминуем. Конец поджимает её, поджигая мýкой. Ким сливается с ней, но из-за собственной жалости Манобан через себя перешагнуть не может. Властен навеки мороз. Дженнин образ недвижен под сенью её опустившихся век. Темнеет. Её мечты губят боязни. Бубна звон и рокот лир до кости съедают. Лиса не знает, как получилось отпустить шатенку, что провалилась сквозь туман. Не помнит, как её домой тащили. Помнит лишь ужасающий сквозной проход в районе сердца. Застывшим на распятии взором она запомнит этот миг. Миг, где она несчастна в оковах мнимой, горестной любви. На устах её — прощение. В сердце — суровый приговор. Её меланхолию развеивает только зрелище смерти. Страданием очистимся.

Всё проходит, и если оставляет после себя след, то какой? Ей казалось, что все они, все люди на земле, подобны каплям воды в реке, что безымянный поток всех влечёт к морю. Когда всё так переходяще и ничтожно, стоит ли людям, раздувая мелочи до размеров важных событий, так терзать себя и других?

***

У них не хватает ни времени, ни самоотверженности, ни самообладания вникнуть с головой в эту жизнь и подсмотреть её близко-близко, без предубеждения, без громких фраз, без овечьей жалости, во всей её чудовищной простоте и будничной деловитости.

Потолок в центре лисиной комнаты покрыт редкими трещинами, словно на скорлупе яйца. За синей пелёнкой вьющегося дыма они схожи с паутиной. Голые ступни безудержно холодит естество помещения, как бы напоминая, что она всё ещё жива. Она лежит так тихо, точно уже приготавливается к молчанию могилы. Лицо её невидяще-безжизненное, в зрачке мертвенно, как в стекляшке, блестит пятнышко отражённого света. Голубые столбы, исходящие из отверстий в ставнях, пронизывают прямо и вкось тяжёлый сумрак. В глазах стынет соль с томатным соком. Под ногтями шевелятся стыд и осознанность. По линии челюсти стекают последние, самые важные слова, перемолотые внутри до вязко-жидкой кондиции. Лалиса возвращается к истокам, с которых всё начиналось. С того же омерзительного помутнения и вечной дезориентации. От мысли, что всё это предстоит пережить заново, в груди рвутся провода. Золотое кольцо слегка блестит от утреннего солнца. Впервые за два года оно не на ней. Впервые всё знаменует о конце. Впервые внутренняя боль способна разделять её на куски, доводя до состояния перегноя. Она мыслит категорией принадлежности. Даже когда она смотрит на вещи, она далека от мысли, что они здесь, существуют, — они предстают перед ней как декорация. Пестрота её индивидуальности — всего лишь лакировка. Лак облезает, остаются чудовищные, вязкие и беспорядочные массы — голые бесстыдной и жуткой наготой. Журчанье тишины вливается ей в уши и, угнездившись в них, заполняет из вздохами. Только сейчас она осознаёт, что середины между небытием и млеющей избыточностью нет. Бедное сердце трепещет мотыльком. Вереница дней и серых эмоций, — в одночасье с ней на всю жизнь остаются. Она сново впадает в дикую дрожь. Вещи вокруг неё похожи на мысли, которые замирают на полдороге, которые забывают сами себя, что они думают, которые виснут между небом и землёй, вместе с крохотным смыслом, который не могут в себя вместить. В дверь звонят, но Лиса даже не слышит. Ссылает это на бред, на сон, на полупьяный разум. Коленки неприятно дёргаются, когда звон повторяется. С губ норовит слететь обещанный крик. Пол бездонный, наощупь совсем эластичный, проваливается до ада, когда Манобан пытается идти. Губы её похожи на две растрёпанные красные мокрые тряпки. Её кожа подобна коже мертвеца. Дверная ручка до одури ледяная, пронзающая нервы резко и беспощадно. Лисе поскорей хочется вернуться обратно в одеяло, поэтому она машинально тянет на себя. Сад фруктовый её великой души цветёт тропическими плодами при виде… — Дженни? Она представляется издалека, точно из туманной глубины времён. Томлением застланы её глаза. Лисина шея в невидимой петле, по всем карманам слова. На лице шатенки робкая улыбка Мона Лизы. До края полное сердце выливается в исповеди. Поёт рояль душевный неразгаданно-нежно. — Я… — плечи Ким слегка дёргаются, вместе с гладкой чертой подбородка, — я не смогла. У Лисы в груди пробоины кровоточащие. Купидон блуждает меж их ослабевших тел. Напрягши грозный лук и за обиду мстя, выстрелом он их сокрушает. Под кожей щёк быстро ходят напряжённые мускулы скул. — Я не смогла убежать от тебя. Грустные мечты сидят, задумавшись, у неё в сердце. Там стоит алтарь. Там кругом черёмухи млечной струя свой аромат разносит. Там её последняя любовь питает и волнует кровь. Пречистой девы лик священный слепит до адского жжения. Удивительно пергаментное лицо Дженни по-особенному прелестно. Нижнюю губу несколько раз пробивает дрожью. Её сердце, всегда неувядаемое, всегда тянущееся, как подсолнух к свету, сейчас чисто и разрешено. Лиса чувствует, как оживает, подобно тому, как внезапно развёртывается после обильного и тёплого дождя цветочный бутон, ещё вчера почти умиравший. Ким делает упрямый, победоносный шаг через порог, падая в лалисины объятия. Дженни — смягчающее начало против острых шипов житейской премудрости. — Я же поклялась быть с тобой и в горе, и в радости, — шелестящим шёпотом доносится из области лисиных ключиц. Лёгкий, слегка истеричный, но искренний и озорной смех заражает обеих. Её объятие — попрание всякой почтительности и в то же время высшее счастье. В их душах нет места для страдания: их души — любовь. Астрея ликует на небесах. Дженни — схождение дружественных путей, при котором весь мир уподобляется дому. Лиса как будто выходит из пределов обыденной человеческой жизни, и эта жизнь становится для неё далекой и безразличной, но в то же время её мысли и чувства приобретают спокойную ясность и равнодушную четкость, и в этой хрустальной нирване покоится томительная прелесть. О них когда-нибудь забудут времена. Но они живут теперь не в этих дрязгах, ведь полны любовью их голоса. Радость пленной птицы звучит в их смехе. Той же радостью сияют глаза. Лиса жмурит их на мгновение, словно желая скрыть свою тайну. А когда открывает, они туманятся мечтой и самой прекрасной на свете улыбкой. Улыбкой Дженни.

Она полюбила и при этом нашла себя. А большинство любят, чтобы при этом себя потерять.