двуликость.

В одну и ту же реку мы входим и не входим, существуем и не существуем. Мы есть и не есть.

Лиса теряется. Пропадает в бесконечности. Чем глубже она заглядывает в себя или в Дженни, тем более от неё ускользает задача познания. Но от знания одинокости она прозревает. Глубочайшая потребность её — потребность преодолеть свою отчуждённость и выбраться из тюрьмы одиночества. Довольно почувствовать себя хоть капельку одиноким — ровно настолько, чтобы на некоторое время освободиться от правдоподобия. Она недавно поняла, что все её мысли и убеждения — лишь более тонкий горизонт незнания. Позвоночник истирается об спинку дерева. Держа свою черепную коробку в руках, доходя до отказа и бегущей строчки меж окружающих картинок, что упрямо гласит: ”хватит”, Лалиса вся до последнего саму себя изматывает. Мыльные пузыри глубоко в оболочке глаза мешаются. Они образовывают неуловимый для глаз узор, капризный и замысловатый. От Лисы пахнет тяжёлыми процессами. Тон её кожи обесцвечивается, под глазами выступают почернелые круги. Одним лишь взглядом она душит сигарету, что в пепельнице сворачивается пресловутой буквой. Замечает, как на ней трещат красные угли, а белая дымка уносит за собой частичку её жизни. Сиденье под ней продавлено, чтобы с него не свалиться, она плотно прижимает к полу подошвы ног. Комната тесная, как поцелуй. Лалиса, задумываясь обо всех смыслах разом, изнутри царапает на себе кривым почерком, что не хочет влюбляться. Только боль способна сдержать от этого падения. При любви двое становятся одним, оставаясь двумя. Половой акт без любви не может устранить пропасть и гниение. Разве что на мгновение. Эротическая любовь, возможно, самый обманчивый вид любви, но из головы уже который день она не выходит. Неважно в каком состоянии Лиса: в плазматическом, в разбитом или порезанном, в парящем или забытом. Дженни юлит перед носом вечным огнём победы. Дженни — твердыня жёсткого владыки варварского племени. Таким воздушным, сказочным, невещественным не может быть творение рук человеческих; её породила мечта, сновидение. Лисе кажется, что Ким витает в раю, когда она сама бродит во мраке. Только Дженни способна в жизни рассмотреть что-то реальное. Лисино сексуальное желание порождает боязнь одиночества, тщеславие, желание причинить боль. Лиса — эгоистичная суть, затерявшаяся в лабиринте дженниной подоплёки. Эгоистичный человек не способен любить других, он не способен любить и себя тоже. Поэтому Манобан во всёх обстоятельствах на человека не похожа. Дрожь отбивает на костяшках хаотичный ритм, напоминающий, что нужно закрыть окно. Свежий воздух никогда не вымоет увесистые скопления самопожирания из её квартиры. На лисиных ногах грязь, которую нельзя удалить, вытерев их о коврик. У неё с собой тени, о которых этот мир и не ведал. Если не исключительно вдребезги, то зачем нам дано начало? Вот оно, время, во всей его красоте. Оно тянется медленно, его приходится ждать, а когда оно наступает становится тошно, потому что замечаешь, что оно давно уже здесь. Её любовно обнимают тепло и защищённость, но сердце в страхе ещё мечется назад и тоскливо порхает вокруг прошлого. Не столь часто в жизни беда подбиралась к её сердцу так близко, никогда не чувствовала она большей безнадёжности, большей зависимости. Когда Лалиса пытается понять себя, она оказывается с собой лицом к лицу, без всякой помощи. Это длится слишком долго, изнуряет её. А потом всё исчезнет вместе с тем, что она успела понять. Дженни во всех отношениях иная, чем прочие, на ней лежит печать особенности, самобытности, и поэтому она обращает на себя внимание. Дженни высится над ней как ориентир и иронический символ. Лиса задыхается в безжалостных когтях мыслей, как человек, которого душит убийца. Эта небесная лазурь, ясная, как сердце ребёнка, прямым полотном говорит с ней через оконное стекло. Когда в пальцах зажата тлеющая, маленькая смерть всё становится забавно незначительным. Вещественность плоти в ней: гниль до хрящей. Есть смрад чистоты. Лисина жизнь — скопление зависимостей. С одними ей нужно бороться, другие являются главным механизмом её существования. У зависимостей множество форм, они причудливо застревают в сердце. Дженни — самая колючая из всех. Она сидит в каком-то забытьи над своим прошедшим, так теперь милым сердцу, как будто силясь прозреть вперёд, в неизвестное, грозившее ей. Под звуки рассыпающихся серебристым дождём триолей Лиса чувствует, как Дженни подходит к ней и освобождает от страданий и забот. Она снова слышит её голос, напоминающий матовое золото, усыпанное розами. Её прошлое слишком часто вылезает из-под пола ночами и бродит по комнате. Переставляет книги, рисует на окнах, открывает ящики. Садится на кровать и ведёт своими ледяными пальцами по выступающему позвоночнику. Шепчет нечленораздельное в уши. Стирает большими пальцами слёзы с её щёк. Прошлое — роскошь собственника. Люди живут по другому, старятся по другому. Каждый предмет их обстановки — воспоминание. А у Лисы только своё тело, которое воспоминания удержать не способно, они проходят сквозь. Она не может жаловаться: она всегда хотела лишь одного — быть полностью свободной, то есть быть навечно одинокой. Но от побочных эффектов дженниных остатков она теряется. Все накапливающиеся симптомы предвещают новый переворот в её жизни. Если быть честной, хотя бы с самой собой, Лалиса боится. Не потому что жизнь её драгоценна и ценна. Она боится того, что завладеет ею и увлечет её — куда? Потом, через время она вновь очнётся изнурённой, разочарованной среди новых руин? Она должна вылечиться от болезни, именующейся любовью, или заразиться окончательно. Она должна разобраться в себе, пока не поздно. Полуразряженный телефон вибрирует на столе, нарушая наружную тишину, прерывая нескончаемый внутренний ропот. Манобан заглядывает в экран. jennierubyjane: Я соскучилась по тебе. jennierubyjane: Позвони мне. jennierubyjane: Сейчас. Губы пробивает лёгкая улыбка. Печальная, но прелестная — как луч солнца на дикой, безлюдной пустоши. Странная тишина снисходит в душу, несмотря на все треволнения, — может быть, просто от усталости. Дженни, уже как неделю уехавшая в рабочую командировку, впервые напоминает ей о их секретной связи. Лиса хрустит шеей, открывая свой ноутбук. Её звонок берут за секунду. На экране появляется уже немного позабытое лицо. В свете лампы дженнин образ обрисован чётко, как камея. Все её повадки свидетельствуют о родовитости, её властность — черта женщины, даже не допускающей мысли, что её могут ослушаться. Шатенка лежит на гостиничной кровати, придерживая челюсть левой рукой. Её белоснежный халат пятном выделяется во мраке. — Ты совсем забыла обо мне, Лили, — Ким улыбается сладко, оголяя десна. В её голосе звучит лёгкая, почти детская обида. — Извини, я была занята работой. Дженни под посредством магнетизма, который внушает Лисе страсть, толкающую её на совершение безумства, кажется ещё прелестней. От неё всё возникает, ей подчиняется и к ней в конечном счёте возвращается. — Не ври мне. Ты не появилась на работе ни разу за эту неделю. Ты же в курсе, что я могу уволить тебя за прогулы? — тон её насмешливый, слегка очаровательный. Лалиса внимательно глядит в полностью чёрные пуговицы в её глазах, тяжело выдыхая, одними губами говоря: — Ты этого не сделаешь. — Хочешь проверить? Завтра ты пойдёшь на работу, Лиса. Это не просьба. — Хорошо, мисс Ким. Лиса до краёв наливается то ли лимфой, то ли тёплым молоком от удовлетворённой ухмылки на экране. — Знаешь, я так соскучилась по тебе и по твоей ласке, Лалиса, — сквозь сомкнутые ресницы едва просвечивается ободок её потемневших зрачков. Дженнины руки — горечь. Ими она бредет по телу наощупь, спускаясь к бедру. Косточка в области её латеральной лодыжки выпирает чертовски заманчиво. Венки вздуваются бесконечными трубочками. — Решила поиграть со мной? — тихо, точно проверяя какую-то глубокую, печальную, сокровенную тайну, произносит быстрым сладостным речитативом. — Может быть. Под лопатками, где у нормальных крылья, у Лисы белые просечки и мурашки от Ким. У шатенки похоть в глазах цвета пыли. — Я играю только по своим правилам. Достань свои руки из-под халата, я не говорила тебе, что ты можешь себя трогать. Заглядывают за кромку зрачка, за которой дымящиеся руины, уже успевшие порасти одуванчиками иглы. Дженни покорна, как засохший цветок. Её ноздри слегка раздуваются от недовольства, в бровях пестрит зачаток нетерпения. Дрожит созвездие её алых уст. Лиса регулирует фокус ширмами век. Розы плавают где-то в области вен, запаковываются в кожу. Сухие губы питает скользкость языка. — Сними всё с себя. Я хочу видеть твоё тело. Полностью. Что-то неосязаемое, но неотлучное от неё заштопано в странную оболочку. Это что-то тёмное с вкраплениями белых пятен. Это и есть она. Это космос. Оно забито в оковы костей, сетку вен, пласты мяса. Сластолюбивый Дженни роняет пояс. Смуглая выпуклость живота притягивает магнитом. Дуги бёдер раскрываются королевским напоминанием о скорой смерти. Дженни — совершенное сплетение природных сечений. Её грудь косо обрамляется лучами света. Ноги, согнутые в коленях, поблёскивают, цвет солёной карамели дразнит своей правильностью и чёткостью. Ким ногтями медленно скребёт свои ключицы, разрезая воздух острой линией челюсти. Шея её рельефная, манящая впадинками и пробивающимися речками венок. Манобан скользит взглядом в её центр, лаская и лелея одним лишь обожанием. Каштановые волосы лианами вьются по плечам. — Нравится то, что видишь? — голос отдаёт засухой, неотъемлемым желанием ублажать. — Непременно, милая. Раздвинь свои ноги и начни ласкать себя. Медленно. Лиса ухмыляется ей, дразня. Дельфины плавают по щекам. Глаза искрятся, как звёздное небо. Неоспоримо теряется контроль навсегда. Манобан погибает, тихо тая, как воск по свечам. Девичье лоно раскрывается перед взором воспалённым цветком. Ким медленно по складкам ведёт, выуживая отголоски животного удовлетворения. Гладит на расцветшей белизне простыней зудящую плоть, которая тихо клонится навзничь. Касается сочащейся влаги, жидкостей, соков. Дженнины стоны — звучная мелодия, мириады крохотных толчков. Они не знают отдыха, неумолимая потребность к саморасщеплению вызывает их к жизни. Они бегут, мимоходом наносят Лисе короткие удары и гибнут. Их хочется пальцами поймать, забрать себе навсегда хотя бы одну ноту. В робкой сжатости её плеч прячется мимолётное смущение. Всё замирает, когда палец пропадает в её центре. Зябким дуновением сжаты в тиски все нервные пути. — Дженни, я сказала тебе раздвинуть ноги. Полностью, до самого упора. Не вынуждай меня наказывать тебя, — в голосе её — томность магических лир, тревога сапфических песен и од. Ким режет по рёбрам, чтобы на коже появилась розоватость ссадины, чтобы поиграть. Экран сливается оранжевым калейдоскопом: мечется смуглость голого тела, мерцает расплывчатым светом. Уши сотрясает эвфония звуков. — Ты жестока, Лиса, — выдыхает одними губами, задирая голову назад. Пот смачивает некоторые участки её кожи. Совсем ласково выделяется скоплениями капель. Ключицы её — нескончаемые дороги, стремящиеся в бесконечность, режущие надплечья на треугольники. Коленки упрямо касаются матраса, несмотря на предательскую тряску. У Лисы в груди воздух горячей лавой выливается через ноздри. Сердце разрывается как цикада. — Ускорься, Дженни. Не жалей себя, — она говорит, а язык наотрубь лишь нощно ласкает её силуэт. Дженнины пальцы пропитываются тягучей смазкой. Живот танцует с каждым толчком. Она довольно жмурится, слегка улыбается, изредка поглядывая в камеру, дабы убить насмерть. В воздухе, который синь, жажда, которой дна нет. Ким в синеве простыни всматривается в память. Вписывается в кровь. Кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. Капают буквы со рта влажного, шепчется лишь слово одно, каждый звук осязаем. Прикосновение обозначает начало всякого обладания, всякой попытки подчинить себе. Руки чешутся от огромного желания сжать её бёдра, раскрытые перед Манобан сочным плодом. У Лисы к ней наклон лба и наклон крови. Чувств обезумевшая жимолость, уст обеспамятевший зов. Через парадокс можно постигнуть истину. Манобан прозревает, глазами соединяя смуглые горошины на чужой груди меж собой. Дух двух станов не боец. Дженни — судья, истец, заложник. Лиса — жертва своей неумеренной веры в благородство её сердца. Ким продолжает подобострастно и жадно засматривать прямо сквозь. Лиса — атом в коловращении дженниного сердца. Мускулистой периной дёргается тело. Гарь коричневыми завитками подпрыгивает. — Я больше не могу… — её кисти узкие, переливающиеся оловом. Закруглённые косточки торчат как вилы. Дженни кричит, слышит требовательное «кончай», дразнящее уши. Лиса со дна одержимая бездной, что из впалых орбит ликом девы цепляет, за отмиранием пагубных клеток следит. Ким пятнится гербарием из засохших листьев. На щеках её румянец сильный, как разливы рек. Жестоки у ручных костяшек кольца. Лиса проявляет свободу только в выборе зависимости. В выборе своего морфия, своего никотина, который оседает в ней смертельным остатком. Манобан лопатками на ноты положена. Она хочет одной отравы — пить её залпом. Косые скулы возбуждения ноктюрн играют на флейте её венных труб. Револьверный лай чеканкой раздражает слух. Дженни — скоропечатня бед, счастья бесплатный номер. Междометия рвут ей глотку. Лиса на расстоянии чувствует её запах. Предельный, как вкус, нещадный, как кора, бесстыдный, как фольга. Дженни — не сущность вещей, — вещественность сути. Дженни замшею рук по бархату красных бёдер гладит, а по Манобан льётся изобилие. Лисе вреден излишек. Переполнения её души этой девушкой, а следствием — плотоядные крысы в сердце. Языком алым Ким пробегает по своим пальцам. У Манобан под кожей цветёт барбарис, а у Дженни привкус страсти, у Дженни в животе наконец-то завяли кактусы. У обеих на подходе трехконечные эмбрионы нежности, ласки и любви. Обе красны да пригублены. Обе маются, у обеих возможность разговаривать куда-то делась.

Не забывайте, душевный покой можно обрести не в работе или в удовольствиях, не в миру или в монастыре, а только в своём сердце.

***

Конец здесь, он присутствует здесь невидимкой, это он придаёт произнесенным словам торжественную значимость начала.

Позвоночник пробивает смертельный холод. Воспалённые глаза раскрываются с трудом. Всё вокруг плывет, сама она безостановочно проваливается вглубь кровати. Плечи сковывает дрожью, стальные шарики шаркают на языке, скатываясь в глотку. Из темноты лишь редкими отголосками просвечивается интерьер дженниной квартиры. Всё кажется ненастоящим — её окружают картонные декорации. Мир ждёт, съёжившись, затаив дыхание, её первого шага. Лиса прорастает зеленью умных слов. На ней корка из обязанностей, принципов, тезисов. В голове ещё есть вопросы, образы всплывают как маленькие трупы, размокшие на дне. Лиса совсем хрупкая. Дотронешься — сотрёшь пыльцу, и маленькая жизнь уже никогда не взлетит. Сейчас в этом мраке у неё ощущение, что что-то несомненно хочет стать другим. В этом случае может случиться всё. Удерживая дыхание, она пытается уловить хоть какой-нибудь звук. Взгляд её перескакивает с одного силуэта на другой, чтобы поймать их в разгар трансформации, изменения. Биение сердца и глухие шумы всех её прочих органов являются ей в форме сиюминутных, отчётливых видений. Она сидит ссутулившись, опустив голову, наедине с этой темной узловатой массой в её первозданном виде, которая пугает её. Манобан глядит на балкон, слегка робея при виде Ким. Её фигура отшлифована, как изделие из фаянса: тщетно Лиса искала в ней схожесть со всем остальным миром. Дженни подчиняет природу — вовне и в самой себе. Она с лёгким трепетом вспоминает их времяпровождение. Они так близко впервые спустя несколько недель. Их приковывает друг к другу тёмная власть их желаний. Лалиса уже долго избегает смотреть на неё. Она смотрит поверх неё, ниже неё, правее, левее — но её старается не видеть. Но желание лицезреть лицо шатенки под влиянием лунного света побеждает. Ноги пробивает слабая судорога. То ли от усталости, то ли от страха удариться. Наощупь Лиса плывёт к стеклянной двери, издалека чувствуя ночной холод. Ким пристально смотрит куда-то сквозь, обнимая саму себя за плечи. Она пахнет задумчивостью и отрешённостью. Вечное небо бесконечно подробно глубиной оттенков и расстояний. Небо — противопоставление всему, что есть на земле. Оно тянет взгляд к себе, оставляет его там, растворяет в крутящихся линиях. Луна большая, беспристрастная, с кровоподтёками, летит сквозь редкий дым седых туч, сквозь её предчувствие. Плывут и прекрасные чёрные картины — лучшие рамки для совершенного мгновения. Ночь свежа рождающейся отовсюду прохладой, которая проталкивает к ней дурманящий запах, низкий и медленный в движении. Прохлада — свобода необъятного и волшебного неба. Все мысли обесцвечены прикосновением ночи. Ким скользит по фигуре Манобан глазами, будто не видя её. Она ёжится сильнее, норовя исчезнуть прямо из-под лисиного взгляда. — Там, — она размашисто тычет пальцем вперёд, — тысячи судеб. Там так много жизней. У каждого своя история, своя неминуемая учесть. Голову сносит, когда думаешь о таком. Манобан слегка дёргается. Дженнин голос сказочный. Он правильно ложится мелкой рябью на её сердце. Так просто быть не должно, но она позволяет. — Знаешь, когда смотришь на изнуряющие человеческие старания, задаешься вопросом: для чего это всё? — Ради хорошей жизни, я полагаю? — лисин голос наполовину выжат крепким сном. Глотка колется засушливостью. — Жизнь — это пустошь. Молниеносный звук, клякса, незаметная царапина во всей истории. А что если бесконечной жизни нет? Что если со смертью действительно кончается всё? Неужели там просто пустота, сырость и тесный гроб? Все люди всю жизнь отказываются от свободы, чтобы обрести её после смерти, а на самом деле оказываются одураченными. В конце всякой свободы нас ждёт кара, поэтому свобода — непостижимая ноша. Люди всегда добивались свободы, но они больше всего свободы и боятся. Они боятся кары. Порой моменты бывают навсегда. Они клеймом остаются где-то в самых низах, а потом приходят по её душу и бьются колким воспоминанием. Лиса не отвечает, только задумчиво глядит в сторону зажжённых домов. Маятник в её голове совсем выходит из строя: он подбивает её на поступки, пугающее даже своими зачатками. Это мгновение обладает скрытым смыслом, который надо вылущить из него и довести до совершенства. Нужно сделать определённые движения, произнести определённые слова — Лису сокрушает бремя ответсвенности, она барахтается среди обрядов, которые исходят от Дженни. Манобан подходит чуть ближе, обвивая чужую талию горячими ладонями. Их голые ноги соединяются. Почти что сворачиваются в крепкий узел. — Иногда мне кажется, что я совсем одна. — Но ведь это не так? — не ясно спрашивает Лиса или утверждает. Мягкий затылок прижимается к её расправленному плечу. — Я живу в странном забытье. Я не знаю о самой себе ничего. Через пару месяцев мне исполнится двадцать пять, а я всё ещё пытаюсь бороться. — Бороться нужно всегда, — Лалиса оставляет в области виска слабый поцелуй, пальцами гладя живот сквозь тонкую ткань майки. — Верно. Но в одиночестве это невозможно. Вот оно. Дуновение прозрения цепляет прямо за лодыжки и кричит. Сейчас. Ей нужно действовать сейчас. — Ты выйдешь за меня? В ней нет ничего кроме сиюминутного настоящего. Во рту у неё пенистая влага. Наросты ледяных сталактитов впиваются во внутренности. — Что? Она поворачивается всем корпусом, смотря на Манобан. Изумление на её лице то ли как инерция от услышанного, то ли она чувствует больше, чем осознаёт. На щеках, во впадине под выступом скул лужицей розовеют два пятна, служащие потёками лисиной внутренной нежности. Она прочищает горло и повторяет: — Ты станешь моей женой? — в ней происходит что-то особенное, точно новая идея загорается в мозгу и нетерпеливо сверкает в зрачках. Лиса чувствует, что живёт между её мягких, увлажнённых губ, красных от бледной крови, между разверстых губ, пропитанных влагой, увлажнённых светлым гноем, между сладких губ, слезящихся, как глаза. Дженни нуждается в Лисе, чтобы существовать, Лиса — в ней, чтобы не чувствовать своего существования. Лиса — способ вызвать Дженни к жизни, Ким же избавляет её от самой себя. Манобан не уверена, что видит её: зрение — абстрактная выдумка, очищенная, упрощенная идея, созданная человеком. Зрение не передаёт всей божественной красоты шатенки. Изобилие чувств оборачивается оболочкой и в итоге превращается в комок, мешающий спокойно дышать. Затерянные среди осколков крошечные кусочки стекла или слюды мерцают вдруг короткими вспышками. В Дженни нет ничего лишнего, лишнее — всё остальное по отношению к ней. Она внимательным взглядом пытается вытянуть из Лисы правду: вдруг это всё шутка? Но Манобан напряжённо молчит, видя вместо неё изнанку гроба. — Ты это серьёзно? За пределами того, что существует, что переходит от одного сегодня в другое, не имея прошлого и будущего, за пределами звуков, которые со дня на день искажаются и тянутся к смерти, её голос остаётся прежним, словно беспощадный свидетель. Дженнины глаза напоминают скалу, множество слоёв грязно-коричневого, шевелящихся и ползущих. В её губе-пустыне слегка потрескавшаяся потребность к крику. Судорога страха хватает лисины мускулы по всему телу. Уличный холод трансформируется в сталь, колющую её по пяткам. — Предельно, — челюсть щёлкает отвратительным сомнением. Незыблемая линия плечей Ким дёргается, сворачивается, ломая ключицы пополам. Её озадаченность оседает в бровях блестящим порошком. — Если ты не готова, то просто забудь, ладно? Я только после сна, вот и морожу всякие глупости… — Я согласна. — Что? — Я согласна, Лиса. Колени её дрожью обливаются. Сердце разрастается до размеров её собственного внешнего слоя и заполоняет всё внутри. Отныне она живёт одним большим бьющимся объектом, пульсирующим и задыхающимся. Низкая лунная ночь громкая, звучная, таинственная. Кажется, что дышит она насквозь шумным воздухом, тёмным, силуэтным. Не дышит — пьёт. Прохлада в отдалении, прохлада застывающая. Свет луны торжественный, замирающий, медленный. Кольцом ада угольным окован коричнево-потемнелый пигмент в дженниных глазах. Сама себе Лиса кажется меньше, ночь — объёмнее, просторнее, и луна в холодном небе кажется меньше, а печаль её — недоступнее. Дженни она знает, как саму себя, лучше сказать, точно так же не знает. Чудо преодоления барьеров между ними случается повседневно. Но Ким, ломая все общепринятые понятия, не представляется для Лисы исследованной и исчерпанной. Лалиса была уверена, что скоро её временная заинтересованность пропадёт. Ведь если желание сексуального союза не стимулируется любовью, оно никогда не приведёт к слиянию большему, чем в кратковременном эротическом слиянии. Сексуальная близость создаёт иллюзию слияния, однако Манобан была убеждена, что спустя время всвязи отсутствия любви оно пропадёт. Эта женщина разрушает лабиринты замешательств, забирая Лалису в рабство. Она красной ниткой вяжет узлы, их бьющуюся плоть стягивая намертво. Дженнины очи слегка влажные, живые и говорящие. Она встаёт на носочки, ладонями упираясь в лисины плечи. Её губы — мягкая перина. Дженни превращается в символ её принципов — красоты, силы и истины. Дженни и есть истина, Дженни и есть сила. Она становится принципом поклонения, лежащего за многообразием феноменов, образом некого цветка, который прорастает из духовного семени внутри Лисы. Манобан пальцами прирастает к дженниной талии и целует её с придыханием. Ей не верится, кажется, что это всё сон. Но человек способен познать истину только через отрицание и никогда — с помощью безусловного признания реальности. — Я люблю тебя, — Ким тянет приглушённо, мазано обрамляя мокрыми губами лисины щёки и линию челюсти. Слова, которые совершенно истинны, представляются парадоксальными. Лиса — облако с мякотью. Дыхание в мокром снегу. Каллиграфия проволоки. Угольный рот болезни. Ночь из моторного масла. Поворот железного циркуля. Разбитая голова заката. Тарелка сырой земли. Она жмурится сильно-сильно, веками вдавливая слёзы обратно в слизистую. Подушечки дженниных больших пальцев шершавым покрывалом гладят лицо. Увядший пепел крыльев на рассвете солнца сливается со светом воедино. Лиса, шлифуя мечты, истощав, вобрав поглубже усталость, статно продолжает цвести, прорастая в коже иглой. Неясное, смутное, невнятное неуловимое, запутанное расплывчатое, неопределенное неразборчивое, аморфное, ненадежное, непроницаемое непонятное что-то внутри. Космос есть внутри неё, она сделана из звёздного вещества, Лиса — это способ, которым космос познаёт себя. Кудри чёрные змейно подбрасывает ветерок. Дымом половодье зализывает ил с низин её лёгких. Дженни очаровательная по своей оригинальной резвости, иногда грустная и задумчивая, удивлённая, недоверчивая, плачущая и беспокойная медленно тает, стекая по лалисиным рукам. Бледность и мелкая, беглая судорога не покидают лица. Под впечатлением чрезвычайно странного и тяжёлого лисиного взгляда, что-то как бы пронзает Ким. Припоминается недавнее, тяжёлое, мрачное. Если лалисина жизнь есть песнь похорон, то пусть звучит лишь раз, звучит как гром.

Солнце будет садиться и будет стучать в висках — пусть в твоей голове тихой пристанью будет место, где в своих безнадежно слабых худых руках я храню для тебя невозможно большое сердце