Глава 4. Наука убеждать
10 декабря 2022 г., 20:18
Примечания:
10 декабря 1917 года Эрвин был награждён крестом Pour le Mérite.
14 мая 1944 года. Утро. Берлин. Здание рейхсканцелярии.
На Вильгельмштрассе бушевала весна. Было время между бомбардировками. С неба, на диво ясного, уже немного припекало майское солнце. Топтались и вертелись под его лучами, самозабвенно ворковали на тротуарах сизые голуби, сверкая изумрудным отливом на зобах и подметая пыль распущенными хвостами. Самки, правда, с чисто женской солидарностью игнорировали кавалеров, продолжая искать и клевать какой-то невидимый мусор. Под окнами рейхсканцелярии, чудом не искалеченные осколками, стояли словно в душистом снегу яблони и вишни. Стремительным чеканным шагом Эрвин вошёл в здание, не полюбовавшись на цветы. Не время. Если он победит — ещё не раз перед его глазами успеет воцариться городская весна. Если проиграет — перед смертью всё равно не надышишься. В просторном кабинете был небольшой консилиум. Когда эсэсовцы, удивлённые нежданным вторжением, всё-таки без расспросов отсалютовали и распахнули двери, глазам фельдмаршала предстали Гитлер, Кейтель и Герд фон Рундштедт, сгрудившиеся вокруг карты. "Опять без меня", — недовольно подумал Роммель. Долгое время ратуя за внимание к Нормандии и упор на береговую, а не континентальную оборону, он успел заслужить в узком фюрерском кругу репутацию скандалиста. Она не исчезла, даже когда Эрвин поддался общему дурману и начал укреплять Па-де-Кале. И вот теперь против этой твердолобой троицы (ладно, Рундштедт ещё не безнадёжен) придётся отстаивать Нормандию. Безо всяких реальных фактов. Более того, в такой ситуации, когда все имеющиеся факты указывают как раз на Кале! Отстаивать, упирая исключительно на нарочитость вражеского внимания к этому чёртову Кале! Здесь только дерзость поможет… Как говорил русский генералиссимус Суворов: "Глазомер, быстрота, натиск". — Что случилось, Роммель? — после скупого обмена приветствиями подозрительно спросил Гитлер. — Почему вы явились сюда, а не позвонили с фронта, господин командующий группой армий "Б"? — вставил свои пять пфеннигов Лакейтель. — Разве… — Заткнитесь, Кейтель, — огрызнулся Лис, при виде недруга-лакея снова вспомнив проклятое четырнадцатое октября (плевком яда отпечатались тогда в душе циничные слова Бургдорфа и Майзеля: "Фельдмаршал Кейтель сегодня ждёт нашего сообщения об урегулировании неприятного дела с вами"). И, пока все отходили от шока, он решительно оттёр коллег от карты и повернулся к Гитлеру: — Вы знаете, мой фюрер, что союзники нас всех обдурили? — Как?! Где?! Что вам известно? — подобрался диктатор, тут же забывший о дрязгах между подчинёнными. — Можно ли предотвратить? — Можно, мой фюрер, — успокоил его Роммель. Раз Гитлер задал такой вопрос, то к анализирующему восприятию невероятных новостей он ещё способен. — А что они задумали? — поинтересовался фон Рундштедт. — А посмотрите-ка сюда, Герд, мой фюрер, — поманил Эрвин собеседников, постучав по карте серебряным навершием жезла. Кейтель, намеренно забытый любящим коллегой, с раздражённым сопением притулился за правым плечом Гитлера, кидая больше злобных взглядов на Лиса, чем изучающих — на карту. Пауза. — Ну и что здесь такого? — недоуменно спросил фон Рундштедт после минутного гипнотизирования Кале. — Выступ как выступ, самый удобный для вторжения. — Вот именно, — ответил Роммель очень нехорошим тоном. — И мы их тут ждём. — Вы боитесь, что наш приём покажется им слишком неприветливым? — съехидничал Кейтель. Эрвин медленно выпрямился. Губы его искривились в загадочной улыбке. От насмешливого, но отнюдь не смешливого взгляда в кабинете повисло отчётливое ощущение какой-то жути. — Наш приём они станут благословлять по гроб жизни. Чем крепче оборона Кале, тем счастливее будут союзники. — Но погодите-ка… — нахмурились Гитлер и фон Рундштедт. Последний почтительно уступил слово, и Гитлер продолжил, глядя на Лиса Пустыни с каким-то вопросительным, неуверенным, неясным пока даже самому фюреру страхом: — Это либо несостыковка, либо бред. Зачем им тогда нападать на Кале, если они понимают, что будут отбиты? Они настолько уверены в благоприятном рельефе местности, что не боятся наших пулемётов и пушек? — Рельеф тут ни при чём, мой фюрер, — спокойно ответил Роммель. Он ещё мог позволить себе это спокойствие: три недели в запасе, не три дня. — Самый удобный плацдарм проблематично взять, если он испещрён штыками и орудиями. И наоборот. Если рельеф открытый и приливы высокие — эту местность можно форсировать, когда береговая линия мало того что огромной протяженности, так ещё и нападения там не ждут. Таковы, к примеру, вот эти восемьдесят километров плоских пляжей Нормандии… Не находите, что союзники слишком уж рано, часто и демонстративно начали бомбить Кале? Как будто говорят: глядите, мы вот здесь нападём, здесь нашим парням преграды готовьте! На сей раз тишина повисла могильная. Вернее, таковой она была для Рундштедта и Гитлера, понявших намёк. Кейтель же, всегда относившийся к Эрвину с предубеждением, слушал его лекцию с надменной и брюзгливой миной — "слушал, но не слышал", как сказал бы сам Лис Пустыни, вспомнив свои преподавательские годы. — Так ч-что же это… что же это получается, Эрвин? — дрожащим голосом спросил диктатор (в минуты крайнего волнения и испуга он продолжал называть бывшего друга по имени). В его водянистых глазах мелькнул уже не смутный страх, а панический ужас. Трясущийся палец указывал на разные точки топографической Нормандии, будто это была не карта, а изготовившаяся к броску гюрза. — Вы были правы?! Вы говорили, что оборона там чисто условная, что её не хватит задержать врага, что они всё-таки нападут в Нормандии, мы вам не верили, думали, что высадка будет в Па-де-Кале, в самом узком месте Пролива — а теперь выходит, что мы все обмануты и погибнем?! С сумасшедшей скоростью выпалив последнее предложение, Гитлер заметался по кабинету. Блонди, обеспокоенная, забегала за хозяином, обгоняя его, виляя хвостом и пытаясь заглянуть в лицо — но добилась только того, что Гитлер, злобно рявкнув: "Не путайся под ногами!", схватил со стула длинный хлыст и в полную силу огрел её по спине. Получив такой ответ на всю заботу и преданность, овчарка взвизгнула и шарахнулась в сторону. Поджав хвост, она съёжилась у окна. Лис Пустыни переглянулся с Гердом фон Рундштедтом — на лице старого военачальника, оторвавшегося от наблюдения за фюрером, тоже было написано осуждение, пусть Рундштедт через несколько секунд и постарался это скрыть. Даже молодые охранники-эсэсовцы, чьи бесстрастные арийские физиономии были словно высечены из камня, смотрели на Блонди с сочувствием, а на диктатора (пока тот не видел) — с неодобрением. Но, разумеется, в любом правиле бывают исключения. Лакейтель единственный явно соболезновал не собаке, а её "доброму" хозяину, который хаотично метался по кабинету, как сошедший с траектории электрон. — Смотрите, что вы наделали, Роммель! — обвиняюще произнёс Кейтель, повысив голос, и у Эрвина создалось отчётливое впечатление, что главный подхалим Ставки весьма неизящно попытался его подставить. Гитлер судорожно обернулся и, судя по полубезумному взгляду, действительно был готов сорваться на указанную жертву. Пальцы его сжались на рукоятке хлыста. Кейтель ухмыльнулся, предвкушая зрелище (минимум словесный нагоняй чёртову Роммелю, а если повезёт, то и рукоприкладство) — но упустил из виду одно: Лис Пустыни жертвой быть не привык. Чувствуя себя санитаром в бедламе, Эрвин молча и решительно направился к фюреру. Диктатор оробел и рефлекторно попятился. Блонди, с чисто собачьим всепрощением забыв хозяйский удар, предупреждающе зарычала. Кейтель, обеспокоившись, на всякий случай начал нервно расстёгивать кобуру. Рундштедт остался невозмутим — но тем не менее аккуратно сдвинулся так, чтобы между ним и Гитлером оказался стол. Пустынный Лис остановился в шести шагах от медленно приходящего в себя фюрера. Негромко, проникновенно и очень серьёзно произнёс: — Высадку можно отбить. Даже в Нормандии. Ручаюсь. Гитлер заторможенно посмотрел на него. А затем шагнул навстречу и робко, даже как-то умоляюще спросил: — Вы уверены? — Уверен, — ответил Эрвин, не обманывая себя. — Времени у нас уже не навалом, но пока есть. Обеспечить скрытность перемещения войск возможно, если действовать в тёмное время суток. Дайте мне свободу действий — и Ла-Манш покраснеет. — Делайте что угодно, Роммель! — обрадованно воскликнул диктатор. — Если вы не ошиблись и теперь спасёте Западный фронт, я не останусь в долгу! Чёрт возьми, — Гитлер нервно рассмеялся от облегчения, — как вам раньше не пришло в голову, что они в Нормандии нападут? Как мы сами этого не поняли? Элементарная же мысль! "Элементарная, после того как я вам всё разжевал! — съехидничал про себя Лис. — После того как, на минуточку, мне и самому для этого понадобилось мучительно умереть… Впрочем, спасибо и на том, что поверили быстро". — Позвольте вас обнять, Роммель! — в порыве искренних чувств произнёс диктатор. Эрвин отшатнулся. — Подождите, мой фюрер, — ответил он ровно, чудом сохранив бесстрастие на лице и в голосе. — Вот победим, тогда и сможете меня поздравить. А пока — не спугните удачу. Это было выше сил Роммеля. Не мог, не мог он обнять человека, которого сам себе и приказал убить… — Вы правы, — кивнул Гитлер, у которого радость сменилась сосредоточенностью так же быстро, как до этого страх сменился радостью. Вернулась обычная чрезмерная осторожность, и диктатор тут же подозрительно поинтересовался: — А до какой степени вам нужна свобода действий? Надеюсь, вы не хотите стать главнокомандующим Западным фронтом вместо фельдмаршала Рундштедта? "Ну вот, не успел похвалить, как уже с Рундштедтом поссорить хочет, — подумал Эрвин, неожиданно развеселившийся от такого предположения. — Divide et impera… Что мне главнокомандующий, если в случае удачи я стану правителем Германии, а в случае неудачи просто погибну?" — Нет, мой фюрер. Мне и своей нагрузки хватает, — хмыкнул Пустынный Лис и обернулся к Рундштедту: — Однако я вас очень прошу, Герд: доверьтесь моему чутью, когда будем отражать высадку. Если вы всё ещё не хотите представить, что она будет в Нормандии, это играет на руку врагу. Самые невероятные действия — самые успешные. — И он снова взглянул на Гитлера, призывая его тоже прислушаться: — Вспомните одну из русско-турецких войн прошлого века — 1877-1878 годов. Турки не могли даже помыслить, что русские полезут через непроходимый, обледеневший горный перевал и нападут с тыла. Русские знали это. Догадываетесь, каким путём они пошли? Рундштедт с Гитлером, сморщившимся при упоминании русских, угрюмо кивнули. — Поэтому, — продолжил Роммель, — нужно реагировать максимально оперативно. Я буду следить за ситуацией на передовой. Если я докладываю, Герд, что близ устья реки Орн срочно требуется подконтрольная вам дивизия, — пожалуйста, перебросьте эту дивизию к Орну. Если я говорю, мой фюрер, что на участке от Коллевиль-сюр-Орн до Вер-сюр-Мер мне до зарезу нужен танковый корпус, подчиняющийся лично вам, — умоляю, немедля отдавайте корпусу приказ идти к нам. Поверьте, в случае нашей нерешительности плохо придётся всем нам. Не только мне. — Хорошо, — после некоторых колебаний решился Гитлер. — Так и быть. Если вы разгадали их хитрость, я полагаюсь на вас. — Велика вероятность начала высадки не в светлое, а в тёмное время суток, — как бы между прочим заметил Эрвин. И, зная, что голословное утверждение на веру не примут, опять привёл пример: — Под Эль-Аламейном мои войска не ждали атаки ночью, потому что привыкли к атакам дневным. Как вы помните, Монтгомери напал ночью. Снова два угрюмых кивка. — Ещё хуже, — Роммель будто бы небрежно прислонился боком к столу, держа жезл правой рукой, а левой трепля густую кисточку чёрного витого темляка, — если основной этап высадки (после парашютного десанта) начнётся в предрассветный час. Хуже в том смысле, мой фюрер, что это имеет прямое отношение к вам. — Я?! Ко мне?! На что это вы намекаете, Роммель?! — с равной долей ошарашенности, гнева и страха взвизгнул Гитлер, в самом деле не понимавший, как он-то здесь виноват. — А на то, — опустив обращение, жёстко произнёс Лис и вперил в лицо собеседника суровый взгляд потемневших, как ноябрьское небо, свинцово-серых глаз. — На то, что ранним утром вы будете спать. Разбудить вас могут не решиться даже в случае срочной необходимости. Скажут: "Передислокация такого-то корпуса или дивизии подождёт, фельдмаршал Роммель! Отбивайтесь собственными силами". И, пока вы проснётесь, враг уже захватит плацдарм, на котором требовались именно эти корпус или дивизия. Требовались, могли отправиться немедля — но опоздали, связанные необходимостью ждать вашего позволения! — Я прикажу адъютантам будить меня по первой же тревоге, — пообещал слегка успокоившийся диктатор. "Это прекрасно, но мне нужны сами корпуса. В моём подчинении, а не в вашем". — Благодарю, мой фюрер, — склонил голову Эрвин, решив подойти к своей безумно смелой просьбе издалека. — Только… у меня всё равно есть кое-какие опасения. — Ну разумеется, Роммель не Роммель без опасений, — ехидно протянул Кейтель, уже почти было забытый. — Придержите язык, Кейтель! — цыкнул на него Гитлер, решивший на всякий случай предположения Лиса хотя бы выслушивать. Догадался же тот о хитрости врага! Прав, прав швабский чёрт: чуть не обдурили их союзники, напоказ выставляя своё внимание к такому удобному Кале… Какая дьявольская уловка! — Говорите, Роммель. — Первое. Отвлекающий десант в Кале неминуем. Почему? Потому что иначе мы сразу или очень быстро догадаемся, что нас провели, и постараемся перегруппировать войска. Они поступят мудро, если не станут надеяться только на авиацию… Будьте готовы к неоднократной дезинформации в утро высадки, мой фюрер. Главное — не верьте. Если ненужные сведения не просочатся куда не надо, союзники по-прежнему будут считать, что мы ждём их в Кале. Что Нормандия, как раньше, на бумаге усыпана укреплениями, а де-факто лишь слегка помазана бронёй. Второе. В мае они вряд ли нападут — скорее в начале июня. Думаю, где-то пятого или шестого. Погода будет отменная, если синоптики не врут: ветер, низкая облачность, обнажившееся из-за отлива дно, скорая фаза прилива… Для высаживающихся, скажем так, не курорт. — Ну и зачем?.. — Вот видите! — с торжеством воскликнул Роммель. — "Зачем"! Нам прекрасно видна нецелесообразность такого шага. Следовательно, мы их опять же в это время не ждём. — Ну, это паранойя! — фыркнул Кейтель, видя, что его обожаемый фюрер смотрит на Лиса с задумчиво-скептическим недоверием. — Везде-то вам мерещится хитрость врага, господин спаситель Германии! Что, решили перестраховываться после Эль-Аламейна? На каком там фланге в действительности напал Монтгомери, а? На северном или на южном? — На нужном, — спокойно ответил Эрвин, приподняв левую бровь. Африканский загар уже давно не покрывал его лицо, сменившись постоянной бледностью, и это было к счастью: от злобного и меткого упрёка щёки Роммеля не стали ещё бледнее. — Если вы будете и дальше мешать совещанию, Кейтель, я прикажу вам выйти вон, — сквозь зубы процедил диктатор. "Кивающий осёл" выпучил глаза. Рундштедт еле сдержался, чтобы не присвистнуть. "Вот что значит, герр Лакейтель, влезать не вовремя, — не без злорадства подумал Эрвин. — Я тоже упоминал Монтгомери и Аламейн, но Гитлер терпел. А ваша реплика стала последней каплей — и поздравляю, сорвался он на вас!" — В Нормандии, повторяю, они наверняка ударят пятого или шестого. Чем хуже погода, тем больше для противника вероятности, что наши войска останутся в пунктах постоянной дислокации, — резко взял ситуацию в свои руки Роммель, сделав акцент на словах "хуже" и "больше". — Вражеской пехоте негде укрыться при отливе, и в приливе утонут многие — но когда подобные жертвы смущали бриттов и янки? Выжившие пробьют меж брёвен-заграждений дороги для десантных судов. Выжившие дойдут до берега по обмелевшему из-за трупов дну. Это нам преступно быть расточительными — а Британия и Америка богаты пушечным мясом! Вы понимаете, насколько гигантское войско собирается за Ла-Маншем? У них, равно как и у нас, нет права на ошибку. Если они проиграют сейчас, это будет их последняя гастроль! Американцам, может, и кажется достаточным нынешнее количество сил — но я помню Монтгомери: он предусмотрителен до паранойи. Он бьёт головой, как удав: только наверняка. Он копит силы, благо имеет время. У вьетнамцев есть поговорка: "Неторопливый слон быстрее достигает цели, чем резвый жеребец". И этот слон сначала растопчет Атлантический вал, а потом раздавит Германию между фронтами — если вы, мой фюрер, не дадите мне полномочий его сдержать! Эрвин остановился, секунду передохнул — и бросился в завершающую атаку: — Вверьте мне подконтрольные вам корпуса! Уж простите, но я считаю, что сумею распорядиться ими гораздо оперативнее! Не навсегда прошу, само собой, а только на время высадки! По первому требованию я верну корпуса — и даю честное слово, что не обращу их против вас ни до сражения, ни после. Давая честное слово, Лис Пустыни ничуть не лгал. Конечно, хорошо бы двинуть отъевшиеся в тылу войска на Берлин вместе с прочими — но без гарантии, без клятвы этих мощных соединений не видать как своих ушей. А слово Эрвин привык держать. Он просто знал солдатскую психологию и безошибочно чувствовал: если битва за Нормандию будет выиграна — самые верные гитлеровские вояки запомнят, что бок о бок с ними воевал не Гитлер, а Роммель. Это не значит, что они сразу же отрекутся от прежнего кумира — вовсе нет. Но и грызть глотку новому вожаку они не станут. — Не делайте этого, мой фюрер! — новой Кассандрой воззвал Кейтель. — Не верить слову немецкого офицера? — искренне возмутился фон Рундштедт, потомственный дворянин. — Фельдмаршал Кейтель, вы можете как угодно относиться к фельдмаршалу Роммелю, но я за него ручаюсь: если он поклялся, то ваша душа может быть спокойна! Эрвин взглянул на Рундштедта и медленно склонил голову. Такой жест благодарности был и выражением глубокого извинения — но, не зная сердца Пустынного Лиса, никто из присутствующих не догадался об этом. Гитлер выглядел неуверенным. Всего лишь неуверенным — не шокированным или возмущённым. Видно, не мог даже предположить, что известный правдолюбием и честностью маршал решится играть собственным словом. Роммелю стало ещё горше и паршивее, но он ничем не выдал своих терзаний. Всё равно, если быть новым Бонапартом, придётся экстренно учиться самому "чистому" и самому "честному" из всех ремёсел — ремеслу политики… — Хорошо, — наконец рассеянно произнёс диктатор. То ли известие о нормандской западне на него так подействовало, то ли слову бывшего друга он продолжал верить… Но согласие, чем бы ни был подстёгнут разум Гитлера, прозвучало. Эрвину стоило огромного труда не выдать ликование. За то время, пока фюрер колебался (и в кои-то веки чаша склонилась туда, куда нужно), маршал уже успел решить для себя, где именно задействовать заветные корпуса. Соединения эти не особо годились в непрерывный недельный или как минимум трёх-четырёхдневный бой — но избавить от кое-чего неприятного отлично могли. Разумеется, усилить их старыми бойцами всё равно будет надо… На всякий случай, чтобы не дрогнули отъевшиеся вояки с непривычки. — Благодарю, — склонил голову Лис, не теряя достоинства и не опуская взгляда. И, мысленно усмехнувшись (вот сейчас-то начнётся!), с обезоруживающей улыбкой сказал: — А ещё для успешной организации обороны мне нужен "Тирпиц". — Что?! — "Тирпиц", мой фюрер. Вернее… — Никаких "вернее"! Запрещаю! Вы, Роммель, конечно, талантливы, но уж совсем переутомились в своей Нормандии, раз просите о таком! "Тирпиц" — наш лучший дредноут, гордость германского флота… — Вернее, плавбатарея на этом корабле, — невозмутимо докончил Эрвин, игнорируя потяжелевший взгляд Гитлера и возмущённое брюзжание Кейтеля. Впрочем, на Кейтеля и впрямь было плевать. А Гитлер ничего, потерпит непочтение — раз не заорал, брызгая слюной, уже в следующую секунду. Маршал знал, что играет с огнём — но знал также, что давать слабину нельзя. Для безопасности Германии в первую очередь нужна была победа на побережье (ибо в противном случае Германия, зажатая в тиски двух фронтов, после упорных и безнадёжных боёв просто перестала бы существовать). А для победы нужны были пушки. И потому Пустынный Лис, намеренно удерживая взгляд на водянисто-серых глазах Гитлера, продолжил: — Восемь трёхсотвосьмидесятимиллиметровых орудий, которые, мне кажется, больше пользы принесут делом, а не одним фактом своего существования! Это раз. А два — наша "гордость германского флота" почти безвылазно торчит в Тронхеймс-фьорде. И даже союзников не особо пугает: они как отправляли караваны в Россию, так и продолжают отправлять. Каким образом нам теперь помогает "Тирпиц"? Линкор это — или хрустальная ваза, с которой пылинки нужно сдувать?! Фюрер хмуро глядел на него исподлобья. Эрвин знал, что прав. И знал также, что не хуже его самого понимает это диктатор. Как ни крути, назначенный самим Гинденбургом рейхсканцлер отнюдь не был глуп — а потому, панически боясь за дредноут, не мог не признать своими воспалёнными мозгами: сейчас эта "гроза морей" бесполезна. К тому же, прибавлял про себя Роммель, ещё и атакам с воздуха открыта… Пропадёт ни за что корабль водоизмещением в 53 тысячи тонн! Пропадёт, забросанный бомбами рано или поздно, не огрызнувшись достойно в ответ! Даже не моряку — и то обидно… А вместе с "Тирпицем" пойдут на дно восемь бесценных в береговой обороне 380-мм орудий! Двенадцать 150-мм пушек! И целый арсенал зенитной артиллерии различного калибра общим числом 44 ствола одиночных и 72 — в счетверённых артиллерийских установках! Чёрт подери… Ждать гибели такого сокровища! Право слово, если бы в кабинете не находились ещё фон Рундштедт, два неотлучных гитлеровских пса (овчарка Блонди и Кейтель) и четыре охранника-эсэсовца — Пустынный Лис чисто из раздражения прикончил бы Гитлера на месте. Придушил бы, дуэли не назначая, за нерешительность, трусость и блажь. Но, увы, судьба такой возможности не предоставляла. Поэтому приходилось бороться за "Тирпиц". Диктатор был труслив — маршал был упрям. В противовес эфемерному преимуществу на море, пушки линкора были мощнейшей силой на суше — и Роммель хоть бы и зубами выгрыз позволение использовать "Тирпиц", как выгрызал разрешение заняться Нормандией всерьёз. — Как вы собираетесь использовать эти орудия? — наконец хмуро вопросил Гитлер. — Эти и не только, — беспощадно ответил Лис. — Я намерен снять с "Тирпица" всё, что способно стрелять и взрывать, включая личный состав и даже торпеды. — Ну хоть торпеды-то вам на суше зачем?! — взвыл фюрер волком, защемившим лапу в капкане. — Пригодятся, — как истинный шваб (то есть как всякий прирождённый рачительный хозяин), невозмутимо отозвался Эрвин. Зачем торпеды? Да хоть бы между торпедными катерами в Шербуре разделить, не пропадать же добру! Взгляду Гитлера в эти несколько мгновений позавидовал бы василиск. — Вы меня в гроб сведёте, Роммель, — наконец обречённо произнёс диктатор, даже не догадываясь, насколько прав. — Вы меня в гроб когда-нибудь сведёте. Берите "Тирпиц", только сохраните его хотя бы на плаву, и… Чего вы лыбитесь?! — Простите, мой фюрер, — смиренно склонил голову Эрвин, состроив каменное лицо, хоть губы так и разъезжались, а из груди рвался гомерический хохот. — Ну да, конечно, ломать не строить, — тут же забрюзжал диктатор, ни на йоту не поверивший в раскаяние Лиса и, к счастью, не понявший причины его веселья. — Конечно, вам-то хорошо, танкист-пехотинец! Вы весь корабль как липку обдерёте и рады… "Кони чужие, вожжи гнилые, хомут не свой, погоняй не стой", — вспомнил маршал русскую пословицу, услышанную от знакомого генерала Гельмута фон Паннвица, командующего казаками на Восточном фронте. Этот силезец ему нравился: кайзеровский улан, храбрец, в 16 лет на Первой Мировой уже получивший звание лейтенанта — вдобавок ничуть не сноб по отношению к не-дворянину Роммелю. Помог, например, овладеть русским языком, в котором будущий Лис Пустыни (мало ли, на какой фронт отправят?) года за три-четыре до этой войны решил поднатореть… И толковый командир фон Паннвиц, не фанатик нацизма притом. Подчинённым хорошим будет — надо только придумать, где расселить его казаков после заключения мира. Выдавать Советам нельзя: Гельмут привязан к бойцам, как к детям родным. Погибнут они — пойдёт и он на плаху. Но к делу, к Нормандии. Положение надо было спасать: в раздражении Гитлер легко и "Тирпиц", и корпуса эсэсовские обратно заберёт. Не хотелось бы потерять всё, что выбито с таким трудом, из-за несдержанности в смехе… — Мой фюрер, линкор и придёт во Францию, и разгрузится, и вернётся невредимым! Это я вам обещаю: поверьте, я не дурак и сумею выбрать время, когда авиация противника прохлопает "Тирпиц". Мне тоже не с руки терять такой корабль, даже когда он без единой пушки на борту. — Последняя фраза могла звучать подозрительно, и Эрвин дипломатично добавил: — Для нашей армии это такой же символ морского могущества, как подводные лодки. Стану я халатно относиться к "Тирпицу" накануне решающего сражения? Воинский дух труднее поднять, чем сбить! — Ладно, ладно, — проворчал Гитлер. — Ваши авантюры большей частью удавались. Берите линкор, но я настоятельно советую вам: постарайтесь его не потопить. А если всё-таки потопите, то лучше потом одержите победу — ибо если проиграете, да ещё с такими потерями, я велю вас расстрелять за непростительную самонадеянность! Понятия не имею, как вам удалось догадаться о месте и времени высадки, и не знаю до сих пор, верить ли вам — но что-то мне подсказывает, что ваша интуиция права. Молитесь, чтобы она не подвела и дальше — а если так случится, то вся народная любовь не спасёт вас, потому что вы, проиграв, уже её потеряете! Эрвин знал это и сам. — Я всегда бился не за собственную шкуру, а за своих солдат и свою страну, — тихо произнёс он. — И я не изменился. Надеюсь, вы ещё увидите это, если меня невзначай не убьёт первым же корабельным снарядом. И, молча отсалютовав жезлом, покинул кабинет. Ему, народному герою, предстояло либо вернуться сюда Бонапартом, либо не вернуться вообще.***
— Ну что, Эрвин? Карт-бланш? — нетерпеливо полюбопытствовал Альдингер, когда фонарь кабины мягко захлопнулся. "Филин", их новый штабной самолёт, под чутко-твёрдой рукой Роммеля поднялся с резервного аэродрома Берлина. Курс крылатой машины лежал на Брюссель: там требовалось дозаправить топливные баки. От нормандского побережья до немецкой столицы даже по прямой был путь неблизкий. Ланга в тайну посвятили утром. Шокированно-восхищённо расширив глаза, Хельмут сначала взирал на Лиса, точно увидел впервые — но вскоре оправился и лишь бесстрастно спросил: на чём дать клятву молчания? (Именами жены и семилетних дочерей-двойняшек он поклялся, не опуская взгляда. Пульс его под рукой осторожного Альдингера был ровен и спокоен.) Хельмут и Герман отправились с Эрвином пулемётчиками. Лететь, конечно, было крайне опасно… Но, как верно заметил маршал, расстрелять автомобиль и отбомбиться по поезду союзники тоже могут. Риск равный, а по воздуху путь короче. Да и вооружение "фокке-вульфа" (общим счётом четыре пулемёта) давало шанс огрызнуться. В Берлине же капитаны, опасаясь хоть жестом или взглядом случайно выдать Роммеля, всё совещание просидели в самолёте за маленькой — в две ладони — складной шахматной доской. — Карт-бланш, — довольно усмехнулся Эрвин. — Конечно, волк заартачился, когда дело дошло до линкора. Но разрешение дал. И смотрел при этом так, словно я "Тирпиц" собираюсь аммоналом набить от киля до верхней палубы и на флот союзников как брандер пустить… — А насчёт Нормандии вам долго пришлось его убеждать? — подавшись к пилотскому креслу, спросил Ланг, до сих пор пребывавший в лёгкой эйфории. Шутка ли! Сейчас втроём они с Роммелем и герром Альдингером готовят государственный переворот! Фельдмаршал полуобернулся в кресле — приподняв голову, гордый, как кот-крысолов, поохотившийся нынче на совесть. — Не поверите, Хельмут, но я подобрал такие слова, что меня поняли сразу. Я имею в виду, поняли Гитлер и Рундштедт — Лакейтель же явно готов критиковать всё высказанное мной… Ну да чёрт с ним. Главное — в Нормандию, в июнь и в необходимость передачи СС-корпусов под моё начало поверили. Опять же не считая Кейтеля, но тут бедняга испытал на себе все горести одной мифической пророчицы (хотя нет, вру, не все, про готовящийся блистательный "брюмер" он не догадался: для наполеоновской романтики даже я там недостаточно мятежный). Моё слово и благородное заступничество фон Рундштедта склонили Гитлера на нашу сторону. Правда, с оговорочкой: провалюсь — буду, как маршал Ней, командовать собственным расстрелом. — Нашёл чем пугать! — дружно фыркнули капитаны, попутно вглядываясь в какие-то подозрительные тёмные точки справа и с облегчением убеждаясь, что это всего лишь пара недалеко летящих безобидных ворон. — Старается как может, — искривил губы в улыбке Лис, с содроганием вспоминая ужасный ультиматум, безэмоционально переданный генералами-палачами. Сам Гитлер ещё не знал сейчас, насколько может быть страшен — а Эрвин знал… Помнил то, что пока не свершилось. То, что вовеки не должно уже свершиться, коль ещё может по-прежнему рука держать и верный "вальтер", и маршальский жезл! "Фокке-вульф" шёл на бреющем полёте. Ровно работал мотор. Далеко позади и выше, перпендикулярно их курсу, держала путь на столицу очередная эскадрилья британских бомбардировщиков. После обеда требовалось наведаться в Норвегию и поговорить с экипажем "Тирпица".
