Фельдмаршал и валькирия

14 мая 1944 года, около шести часов вечера. Норвегия, Тронхеймс-фьорд

      "Тирпиц" был великолепен.       Громадный, двести пятьдесят четыре метра в длину, оскалившийся орудиями, в камуфляжной окраске брони, он вызывал ассоциации с каким-нибудь тираннозавром. Или с саркозухом — тридцатишестифутовым доисторическим крокодилом, в воду к которому не рискнул бы сунуться и царящий на суше хищник… "Тирпиц" был великолепен — но, увы, сейчас почти что бесполезен. Простаивая в безопасном, подходящем ему своей сурово-мрачной красотой, но тесном фьорде, он заставлял подыматься в сердце и другое чувство — жалость, обидную и постыдную жалость, не для такого бы корабля уготованную! Роммелю словно гортань и трахею изнутри стиснула чья-то тёплая, скользкая рука. Невольно ослабив шарф и жёсткий ворот форменного кителя, фельдмаршал оглянулся на Альдингера и Ланга: у них тоже, судя по сходному жесту, комок солёный в горле встал…       Увы, на море "Тирпиц" послужить уже не мог — но орудия и сами моряки ещё оставались силой. И Эрвин готов был заездить себя до полусмерти, но уговорить команду красавца-линкора переместиться с пушками на нормандский берег (про торпедные катера Лис, разумеется, подумывал — но у катеров уже были экипажи, да и морской пехоте, если уж на то пошло, скорее на твёрдой почве применение найдётся). Вся проблема заключалась в том, что любому моряку очень обидно, когда его — пусть даже этого требует необходимость — хоть временно да переводят из морских волков в так называемые "сухопутные крысы"… И уговорить гордых моряков — не приказать, приказать-то сможет всякий вышестоящий — было для будущего правителя испытанием дипломатичности. Особенно если учесть, напоминал себе Роммель, что сам он, пехотинец и танкист, в глазах бойцов кригсмарине — та же "сухопутная крыса", хоть и Лис (между прочим, гонявший британских "пустынных крыс" по доброй половине Северной Африки).       Эрвин стиснул за спиной жезл, нещадно трепля серебряный витой темляк с густой кисточкой, но лицо его было спокойно. Катерок подходил к "Тирпицу". Добравшись в Норвегию по воздуху, углубиться во фьорд Лис предпочёл водным путём: природу он любил — и, пока не видно было линкора, глядел на новый ландшафт с любопытством, вспоминая Карпаты в семнадцатом году и с нежностью видя перед мысленным взором Швабский Альб, горы своей родины.       Гулял, свистя и задувая в уши, холодный ветер. Вездесущие чайки пронзительно перекликались: одна из них поймала рыбёшку, и две-три менее удачливые товарки гонялись за счастливицей. Горы бесстрастно взирали на птичью суету, на людей, на фьорд и на катерок, казавшийся рядом с "Тирпицем" малюткой, как макрель рядом с синим китом.       Пришвартовались. Поднялись по забортному трапу.       — Здравия желаем, фельдмаршал Роммель! — грянула выстроившаяся на палубе команда так стройно и рьяно, что, наверное, было слышно даже в Уайтхолле. Идеально выглаженные тёмно-синие кители офицеров и чёрные бушлаты и куртки матросов могли бы порадовать и более придирчивого ценителя, чем Лис Пустыни, а суровое, бесстрастное ожидание на обветренных лицах странным образом скорее успокаивало, чем напрягало.       — Рад приветствовать, моряки, — отсалютовал жезлом Эрвин, зная, что адъютанты за его спиной синхронно повторили жест. Пожав руку командиру линкора капитану цур зее Вольфу Юнге, он окинул взором замерший строй, незаметно глубоко вдохнул и шагнул вперёд. Нормандии нужны орудия, нужны во что бы то ни стало! Да и две с половиной тысячи новых бойцов не помешают.       — У меня для вас новость, друзья, — начал маршал негромко. — Относительно хорошая (по крайней мере, надеюсь, что в ней вы найдёте плюсы). При отражении высадки англо-американцев вы и орудия "Тирпица" понадобитесь мне. Но — заранее прошу не обижаться — на суше. Армада, что готовится на нас ударить, пойдёт при массированной поддержке авиации и потому будет неодолима даже для десяти таких мощных и грозных кораблей, как ваш. Если вы вступите с ними в бой с палубы линкора — сложите головы напрасно и только доставите радость тем, кто мечтает уничтожить вас и особенно огневую мощь "Тирпица". На берегу же, в окопах — вы сможете помочь мне именно там и только там — вам придётся занять оборону. На нас ринутся десятки тысяч солдат и сотни танков, но выстоять против этой орды куда больше шансов, чем выжить и уничтожить хоть какую-нибудь посудину, подставив борт под тысячи орудий и палубу — под тысячи бомб. Поэтому ваш маршрут — в Кале. Да, это опасно: вам придётся идти только ночью, не в открытом море, быстро вставая на якорь с утра у берегов подконтрольных нам стран и самой Германии. Если вас заметят — сами понимаете. Успокою вас одним: эта авантюра полностью на моей совести, поэтому, если "Тирпиц" погибнет, не сносить головы и мне — в случае проигранного сражения. А поражение в такой битве — поражение в войне: если мы дадим образоваться тискам, то сломать их уже не сможем. Поэтому выживите. Ради Германии. Доберитесь до Франции, сойдите на берег, сгрузите пушки, начиная с зенитных и кончая главным калибром — и самое главное, к тем, кто поведёт линкор назад: постарайтесь вернуться. Не хочу для вас билета в один конец, как и вы не хотите гибели своего корабля.       Эрвин умолк. Заложив руки с жезлом за спину, он казался на диво спокойным и, ровно дыша, с мягким любопытством в серо-голубых глазах ждал реакции.       Офицеры и матросы, из чувства субординации не смея переглядываться в течение его речи, смотрели друг на друга без обиды, как-то совершенно по-детски пожимая плечами с почти незаметной грустью. Им, конечно, было больно покидать любимый корабль для окопной грязи — но нельзя отказывать, особенно когда начальство фактически просит. Да и не это главное: поразмыслив над словами Роммеля, все моряки волей-неволей согласились, что оборона береговой линии — единственный для них путь сразиться с врагом. И гарантированно уничтожить хоть сколько-нибудь, прежде чем они, быть может, до одного полягут на трупах нахлынувших противников. Всё лучше, чем вот так сидеть в гавани, как барсук в норе, ожидая, пока особо зоркие бомбардировщики не потопят тебя… Были уже налёты при малейшей попытке сменить дислокацию. Так к чему прятаться? Один чёрт!       Капитан Юнге, спокойный и крайне ответственный гессенец, окинул внимательным взором команду и, убедившись в общей покорности, слегка кивнул и обратился к Эрвину:       — Будет исполнено, герр фельдмаршал. Вам нужно, чтобы "Тирпиц" прибыл в Кале как можно скорее?       — Как можно целее, капитан, — вежливо поправил Роммель, поняв скрытую тревогу собеседника. — Незваные гости к нам нагрянут не ранее, чем в начале июня: наш друг Монтгомери копит силы, хоть его наверняка подталкивают и американцы, и даже уже сам Черчилль. Я перенял от Монти капельку долготерпения и предпочту подождать, благо время позволяет. Идите безопасным маршрутом. Полагаю, понадобится дней пять?       Капитан прикинул пункты остановки. Команда напряжённо вслушивалась, кто-то из офицеров тоже размышлял, готовый, в случае чего, напомнить о неучтённых факторах.       — Южное побережье Норвегии — Дания — Киль — Нидерланды — Кале. Можно и не делать остановку в Нидерландах, но надёжнее сделать. Да, пять дней, — подсчитал Вольф Юнге и, с уважением глядя на маршала, покачал головой. — Очевидно, вы тоже наметили подобную траекторию?       — Она единственная, на которой у "Тирпица" действительно есть шанс ускользнуть днём от чужих глаз, — чуть пожал плечами Эрвин. — Самый риск ждёт вас в Кале: нужно будет за несколько часов сгрузить все орудия на берег. Подготовьтесь. Я надеюсь на вас. Удачи, друзья мои. — Он вздохнул полной грудью и улыбнулся: — Семь футов под килем, "Тирпиц"!       — Семь футов под килем, фельдмаршал Роммель! — воодушевлённый своим родным моряцким пожеланием, загремел корабль в ответ.

***

      Отчалив от линкора, роммелевский катерок пристал к скалистому берегу. Дело было улажено — по крайней мере, со стороны Лиса Пустыни — и маршалу хотелось отдохнуть в этих угрюмых, высоких горах у фьорда, расслабиться, отвлечься от мыслей о нормандских плоских пляжах, глядя на величаво выходящий в море "Тирпиц". Тот уже двинулся; волны от его громадных винтов заставляли подпрыгивать и качаться пришвартованный довольно далеко катер.       Пружинистым шагом Эрвин шёл по берегу, провожая взором удаляющийся линкор. На душе было легко. Страшно за судьбу моряков, смерть которых если случится, то лишь по его вине — но всё равно легко. Почему именно они должны погибнуть? Почему не те, кто сунется в Нормандию? Почему не может улыбнуться именно немцам слепая (а порой очень даже зрячая) госпожа Фортуна?       И надо бы завтра найти гросс-адмирала Дёница. В какой-то момент вспомнив, что подводные подходы к Нормандии были почему-то перегорожены врагом только с запада (видно, англичане и американцы даже помыслить не могли, что кто-то сунется Дуврским проливом, узким и неглубоким, с северо-востока), Роммель придумал одно дело, которое ему самому поминутно казалось невозможным — но которое, если было исполнимо, могло даровать не просто решительную, а сокрушительную победу. Не сразу, нужен был момент — но удача адмиральских "волков" в этом предприятии враз лишила бы союзников флота.       — Эрвин! Герр фельдмаршал! — одновременно окликнули его идущие рядом Герман и Хельмут, и Лис удивлённо обернулся на них. Увидел кого-то шагающего навстречу — и радостно улыбнулся: по необъяснимому благоволению шутницы-Судьбы к нему шёл Карл Дёниц, пока не замечавший маршала с адъютантами. Адмирал странно сгорбился, повесив голову, и, похоже, шагал не разбирая дороги. Недоумение, жалость и даже ужас кольнули Роммеля в сердце; он две секунды помедлил, тщетно пытаясь понять причину непонятного состояния сурового и стойкого подводника — но не смог. Подумал, не грубо ли сейчас его теребить разговором о деле — и ответил сам себе: может, и да, но растормошить человека в минуту какого-то уныния и горя порой как раз помогут слова, что он нужен.       — Здравствуйте, гросс-адмирал! — отчётливо произнёс Эрвин, вскидывая руку и касаясь виска серебряным навершием жезла.       Дёниц поднял голову, и на строгом лице его мелькнула слабая улыбка. Казалось, он был рад отвлечься от тяжёлых дум.       — Здравствуйте, фельдмаршал Роммель, — отсалютовал он в ответ. — Каким ветром в Норвегию?       — Попутным, наверное, — усмехнулся Лис. И, решительно подступив к адмиралу, со спокойно-быстрой твёрдостью промолвил: — У меня к вам профессиональное дело. Нужна ваша помощь как вдохновителя "волчьих стай".       — Говорите, — мгновенно подобрался Дёниц, вновь превратившийся в того вожака, которого уважали и любили как отца все подводники Рейха. И вправду, стоило услышать моряку, что он понадобился в какой-то боевой операции, как чёрные глаза его сверкнули обычной своей суровой внимательностью.       — Разговор будет долгий, и не знаю, покажется ли моя мысль вам исполнимой, — предупредил Эрвин. — У меня есть карта. Кажется, вон там стоят два блиндажа. Если вы не против, побеседуем о деле в одном из них. Герман, Хельмут, простите, но для большей сосредоточенности мне нужно говорить тет-а-тет. Не подумайте, что я хоть в малой мере не доверяю вам: вы узнаете всё сразу после беседы. Сейчас временно выселим жителей ближайшего блиндажа — погрейтесь вместе с ними во втором. Вы не обиделись на меня?       Адъютанты только взглянули на него — мол, какая обида и какое недоверие? — и дружно пошагали вслед за командирами к двум крепким, уютно прилепившимся у скалы блиндажам.

***

      — Значит, двести пятьдесят больших и средних и полсотни малых для "засадного полка" наберётся, — уточнил Роммель, после того как объяснил адмиралу свою дерзкую идею с продвижением подводных лодок прямо в середину вражьей армады.       — Да, — ответил Дёниц. — Я рад, что такого количества достаточно, потому что, к сожалению, только эти мои "волки" достаточно искусны для подобного предприятия. Но, если вражеских кораблей в общей сложности там будет не больше тысячи, ручаюсь, что трёхсот субмарин хватит.       — К западу на сто восемьдесят миль поставлены противолодочные заграждения. Самолёты и корабли разведки барражируют день и ночь. Пролив довольно мелок, экипажи судов при высадке будут начеку. Вы полностью уверены в своих парнях, гросс-адмирал? Простите мне такое обидное сомнение, но я не моряк и должен знать, насколько силён и надёжен наш главный океанский козырь. Действовать днём всей стаей вам невозможно. Во тьме прокрасться по дну под брюхом у противника — и одновременно как можно дальше от его "вибриссов". Прошу вас, Дёниц, рассчитайте и скажите честно: это под силу вашим волкам?       Дёниц в суровой задумчивости сжал губы, вперив сосредоточенно-невидящий взор в кольца-узоры на выскобленной сосновой древесине стола. Нашарил карандаш, притянул бумагу, лёгкими гибкими штрихами набросал поперечную схему: лодка почти на дне, враг на поверхности, расстояние от субмарины до врага… Несколько раз легко ткнул остриём вокруг лодки, оставив на листке россыпь мельчайших точек, скользнул пальцем по траектории флотилии и медленно кивнул.       — Да, — прозвучало спокойно и нерушимо.       — Без репетиции ведь будете играть, — осторожно, чтобы не обидеть, предупредил маршал. — Подготовка невозможна. Союзники львиную долю внимания исправно уделяют Кале-Булони, и, попытайся ваши парни пройти Дуврский пролив в одну из этих "мирных" ночей…       — Да, — повторил сухопарый адмирал. — Мы не на торгу, и я не барышник, который нахваливает лошадь, лишь бы продать. Огромная осторожность, риск обнаружения — мои волки привыкли к этому. Да, им не доводилось ещё составлять стаю в три сотни пастей, но каждый из этих достойных — матёрый охотник, который сможет напрячься сильнее обыкновенного, не подвести товарищей и исполнить ваш приказ. Ла-Манш неглубок и узок, нас будут ждать… Но слово Дёница: мы придём нежданными. Вам нужны ювелиры — найдутся. Как только вы подадите знак, я спущу с цепи своих дьяволов. И поведу их лично.       — Что?! — потрясённый, Эрвин приподнялся, подавшись вперёд. — Лично встанете на мостик командирской субмарины? Безумие, гросс-адмирал! Кто поручится, что не погибнет именно ваша лодка от взрыва глубинной бомбы, если вас засекут невзначай? Мой замысел — это ход ва-банк! Останьтесь на суше, Дёниц, ради Кригсмарине и победы прошу вас. Вы слишком ценны. Ваша гибель деморализует стаю, и битва с той минуты будет окончательно проиграна. В аффекте, из мести, не победить, когда у врага такое преимущество на море и неоспоримое господство в воздухе. Вдохновите своих бойцов чем хотите, но останьтесь на суше. — И добавил тихо: — Если моя идея дика и утопична, о чём я сам не могу не думать, то хотя бы человек вашего ранга и авторитета гибнуть за неё не должен.       Дёниц, склонив голову набок, посмотрел на Роммеля — взволнованного, опершегося ладонями на стол, просительно и гневно сверкающего серо-голубыми, как Северное море, глазами — и… улыбнулся уголком губ. А затем вмиг посерьёзнел.       — Хорошо, герр командующий, я согласен, — произнёс он вроде бы не в шутку. — Но при условии, тоже немаловажном для победы. Если вы его не исполните, риск проигрыша может достигнуть и ста процентов, тогда как при моей гибели — всего лишь… восемьдесят.       — И каково же оно? — спросил Пустынный Лис, чуть успокоившись и присев обратно на жёсткий стул.       — Моя атака — лишь последний акт Мерлезонского балета, — усмехнулся моряк. — А капельмейстер на этом балете вы. Любой музыкант живёт сам по себе, но без капельмейстера весь оркестр мёртв. Зная вас, Эрвин, я жалованье годовое поставлю на кон, что вашей дислокацией будет передний край обороны! Осколок, пуля — и нет единственного, за которого солдаты умрут в тысячу раз охотнее, чем (между нами говоря) хоть бы и за самого фюрера! А безопасный железобетонный бункер в паре десятков миль от берега…       — Ни слова больше, адмирал! — звенящим, но вовсе не от гнева, голосом прервал его Роммель. Во взоре его зажглось удалое веселье, словно у капитана, велевшего юнге не мешаться в абордажный бой и получившего ответ: "Но вы же будете сражаться!". — Признаю, вы пристыдили меня. Для вас суша — то же, что для меня безопасный бункер. Но укрыться там я не хочу, пусть и должен, как и вы, беречь свою командирскую жизнь. Простите, если оскорбил вас.       — Это не оскорбление, герр фельдмаршал, — чистосердечно произнёс Дёниц, крепко пожав протянутую руку. — Я боялся, что вы сочтёте обидой мои слова об убежище. Я люблю своих моряков. Смерть или победа — в такой битве моё место рядом с ними, равно как и ваше — рядом с теми, кто верит вам. Если нам удастся проскользнуть незамеченными, я хочу отдать приказ к бойне союзнических кораблей. Вы же, Эрвин, не откажете себе в удовольствии дать мне сигнал не через кого-нибудь, а лично!       — Я мечтаю об этой минуте, — с мрачным, каким-то сладострастным предвкушением произнёс Роммель, и адмирала-подводника на миг пробил трепет восторженного страха. Он сам отлично знал, что это за чувство: подготовить ловушку, ждать, ждать, ждать, когда враг ослабит бдительность и либо сам сунет голову в волчью пасть, либо даст волку подойти на расстояние прыжка, — и… Конечно, Дёниц слышал о капканах, которые Лис на диво коварно ставил на англичан в Сахаре, но впервые понял, насколько сам внутренне схож с виртуозом пустынной войны: они оба знали и любили упоительно-хищную прелесть засады. И, осознал с удовольствием адмирал, природное благородство и мягкость характера ничуть не мешают его сухопутному коллеге наслаждаться шоком противника. А переживёт ли враг потрясение — это уж как повезёт. Карл помнил, что в сорок первом году, в Ливии, после одной из зенитных противотанковых засад Лиса какой-то перевал томми прозвали "Перевалом адского огня".       Да, Роммель мог почувствовать, чем одаряет лучших бойцов Дёница. И гросс-адмиралу стало немного грустно: у Гитлера даже и близко таких масштабных, смелых идей не появлялось. Напасть глухой ночью с целыми тремя сотнями подводных лодок в узком проливе на почти семитысячный (включая мелкую десантную шушеру, а вообще состоящий из нескольких сотен боевых кораблей) флот врага! Напасть не из удобных портов Шербура и Гавра, откуда ждут, а пройти горлышком бутылки с северо-востока в Ла-Манш — проползти, чиркая брюхом по дну — осторожно перископами оценить обстановку — и ударить на линкоры, крейсеры, эсминцы, привыкшие к одиночным дневным атакам и ошалевшие от яростного сопротивления с берега! Роммель пообещал, что доведёт союзников до слепого бешенства, когда они будут стремиться подавить сухопутные войска вермахта чисто из ярости, бросив силы исключительно на это, — и Дёниц уже ясно чувствовал: доведёт.       Это было безумно опасно. Несколько дней, несколько ночей — какое напряжение для пехотинцев, танкистов и зенитчиков, вынужденных драться практически без помощи с воздуха и воды! Пусть не станут бездействовать торпедные крейсера и маленькие субмарины — капля в море… Но, вспомнил пословицу Дёниц, "море и каплей полнится".       — Мои тоже справятся, Карл, — значительно произнёс Пустынный Лис, догадавшийся о мыслях гросс-адмирала. — Я не повторю ошибки Эль-Аламейна, когда Монти ударил именно во время моего отсутствия. На этот раз я могу с уверенностью предсказать дату удара — и смогу обеспечить приём, которого гости не ждут (и, отдам им должное, они сделали всё для великого эффекта внезапности). Видя меня, солдаты просто постыдятся отступать. Они будут держаться столько, сколько и я. А я буду держаться, пока либо не убьёт меня, либо не выдастся ночка для гулянки ваших подводников… И вот что, Дёниц: вы обмолвились, что мои солдаты умрут охотнее за меня, чем за Гитлера. Вы и взаправду так считаете?       — Да. Таковы факты, — пожал плечами адмирал. — Вы не похожи на человека, который выдаст меня гестапо за одну лишь констатацию их.       Эрвин коротко, зло усмехнулся при упоминании тайной полиции; в его серо-голубых глазах мелькнули презрение и — изумлённый Дёниц подавил желание ущипнуть себя — необъяснимая ненависть, которую никогда не заслужишь одной лишь репутацией.       — Не поминайте гестапо всуе, Карл, — спокойным, безмятежным голосом промолвил маршал, отчего его предыдущий взгляд показался ещё жутче. — Нам оно ни к чему ни сейчас, ни в дальнейшем. Скажите, что, если я предложу вам выждать ещё, как любят охотники под водой и на суше, и после победы… вернее, в случае победы поддержать нового и единственного кандидата в рейхспрезиденты — меня?       Молчание.       — Полагаете, закончить войну всё ещё возможно? — с сомнением спросил моряк, чем прибавил себе в глазах Роммеля сразу десять очков: просёк, хищник подводный, для чего хищнику сухопутному политическая власть понадобилась! Похоже, Лис уже нашёл, кого следует назначить преемником на случай своей гибели от фюрерской пули…       — Возможно, если Нормандия будет тем орешком, что окажется не по зубам новому Щелкунчику. Если мы не только отобьём атаку, но и — полагаюсь на вас, Дёниц — сделаем так, что даже вернуться в Британию им будет не на чем. Бейте по всему, что увидите: уничтожите линкоры и эсминцы — топите суда снабжения. Бейте, покуда хватит торпед. Зря не рискуйте, следите за небом (да что я вас, подводника, учить вздумал) — и не щадите: как ни смешно прозвучат мои слова, но только демонстрация нашей силы даст нам возможность вступить в переговоры. Миролюбию немцев теперь скорее поверят, если немцы перед тем пересчитают зубы хоть одному из двух врагов. Ползать же перед союзниками на брюхе ещё до начала ужасающей по масштабу высадки, имеющей целью сломить нас… — Эрвин с грустно-смешливой улыбкой покачал головой и развёл руками, но взгляд, выжидательно-остро устремлённый на адмирала, был серьёзен и горек.       — …значит признаться в своей слабости, неуверенности и трусости, — докончил Дёниц, кивнув. — Да, вы правы. У доброй половины мира мы ассоциируемся с волками (не скажу, что это мне неприятно), но прибавка "на псарне" будет лишней. — Закусив губу, он задумался и медленно, тоже размышляя, продолжил: — Пехоту и танки обескровите вы.       — Да. Хороший глагол, очень точно описывает мои намерения.       — Вы прямо как Дракула, — не удержавшись, улыбнулся подводник и мгновенно посерьёзнел опять: — Самолёты, сколь возможно, тоже вы.       — Да. "Сколь возможно"… Ха! Мне нравится ваша нотка реализма, хоть и не радует сама ситуация.       — Спасибо Герингу, — желчно произнёс адмирал. — Армаду днём будут щипать с краёв торпедные катера и наиболее искусные мои виртуозы.       — Да. Не особый, конечно, урон нанесут, но у того же герра Крылова есть басня, в которой комар закусал до полусмерти льва. Нервы им это помотает точно.       — А мне вспоминается древнекитайская казнь "в тысячу порезов". Линчи, кажется, её правильное название… Не смотрите на меня так, герр маршал, я не фанат нашего очкарика-оккультиста или гестаповского мельника. На торпедные катера я мало надеюсь, но субмарины легонько повспарывают союзникам кожу. И, наконец, в одну прекрасную ночь нападёт уже моя скромная трёхсотенная стая и запирует на просторе. План есть, осталось максимально приблизить реальность к нему, не так ли?       — Браво, Карл! — расхохотался фельдмаршал искренне, заливисто, заразительно. — Вы все разложили по полочкам, а за последнюю фразу просто браво! — И тут же строгость, холодная и спокойная, вернулась на его лицо, напоминая Дёницу сумрак осеннего океана после внезапного и краткого, но такого ясного и тёплого проблеска солнца. — Три недели. Не стоит надеяться, что высадка будет отложена: теперь, когда расклад сил на Восточном фронте явно в пользу русских, мистер Черчилль (союзник так себе, но патриот и лиса, которая охотнее потом пойдёт на контакт) не станет более ждать. Политик! Монти медлит чисто из предосторожности, а не выглядывает определившегося победителя, с которым можно либо договориться, либо разделаться… Я уже приказал бойцам перетаскивать бо́льшую часть пушек в Нормандию (не все, ибо в Кале точно проведут отвлекающий манёвр). Под шумок, конечно, перетаскивать — в сумерки и ночами — но втык насчёт шпионов я разведчикам тоже сделал. Шутник Ланг, адъютант мой младший, такую забавную идею в этом ключе подал: всем подозрительным в германской форме подножку ставить и слушать, на каком языке матерщина хлынет…       — "Разведчик Ганс, идеально владеющий пятью языками, мигом провалился, когда в лондонском метро ему наступили на ногу", — хмыкнув, процитировал адмирал известный анекдот. — А если без шуток, то идея не хуже другой. Вы взяли её на вооружение?       — Выбирать не приходится, а такого не всякий разведчик ждёт, — полушуточно, полувсерьёз ответил Роммель. — У меня сейчас главная забота даже не отражение высадки, а скрытность приготовлений к нему. Время ещё может поработать на нас не хуже, чем на бриттов и янки — но внезапность, внезапность… Ах, лишь бы она не изменила, лишь бы те, кто нам хочет устроить чёртов сюрприз, сами до конца — до начала! — так и остались в блаженном неведении о том, что не нас обманули… — Эрвин скрипнул зубами, помня и не давая себе забыть, что всё-таки был обманут, — а переиграли самих себя! Впрочем, как писал в "Полтаве" герр Пушкин,

"Не будем мы терять надежды: Кому бежать, решит заря".

      "Умолк — и закрывает вежды изменник русского царя", мысленно докончил цитату Роммель и скрыл печальную улыбку: ведь и сам он в отношении Гитлера — изменник. Ну что ж, если не обойтись без клейма, то лучше такое, нежели что-то вроде "его сердце было предано фюреру"… Невольно на ум пришло сравнение самого себя с конём: благородное, отважное, умное, чуткое животное — и в наглазниках, которые помогают не испугаться чего-то мелькнувшего сбоку, но и коситься по сторонам не дают. Удобно для лошади, но более — для всадника, который правит ею куда захочется…       Однако, как мудро замечал тот же Пушкин устами Бориса Годунова, "конь иногда сбивает седока". Великий был поэт… Много бы ещё хорошего написал, не будь дрянным дуэлянтом. Ну кто, желая выжить, принципиально позволяет врагу стрелять первым или "для большего удобства стрельбы" ждёт, пока тот подойдёт к барьеру?! Гораздо удобнее пальнуть на ходу в неподвижную мишень — что, собственно, эльзасец тогда и сделал (а через несколько десятилетий, между прочим, стал уважаемым мэром города Сульца).       — Я доверился вам, Карл, — встряхнув головой, вернулся к разговору Эрвин. — И я вам верю, верю вашему благоразумию — и именно поэтому вообще посвятил вас в свою авантюру. Но… если вы сможете извинить мою просьбу, поклянитесь, что не расскажете об этом никому. Поклянитесь… — маршал запнулся, вспомнив, что младший сын Дёница Петер погиб на субмарине U-954 в Северной Атлантике 19 мая 1943 года и через пять дней адмирал поневоле отметит скорбную годовщину. — Пообещайте, пожалуйста… — лицо Пустынного Лиса мучительно исказилось, он заставлял себя смотреть Дёницу в глаза, — если сможете… именами самых дорогих вам людей, что не выдадите меня… Мои родные не обойдутся лагерем и простым расстрелом. Я… я помню Петера, — Роммелю было трудно дышать, он кусал губы, голос его упал до сбивчивого шёпота, — но… простите меня, Карл, я не могу полностью доверять никому. Даже себе: я рассказал вам, не подумав. А, лгу: одному человеку — Герману Альдингеру, моему лучшему другу и старшему адъютанту — я раскрыл свои намерения без клятвы, и даже больше, чем сейчас известно вам. А капитана Ланга, младшего адъютанта, уже попросил поклясться тем же, что и вас. Хоть и ему не рассказал всего. Вы третий посвящённый в мою тайну, Карл: я додумался взять дело в свои руки только вчера. Глупо… но правда: как Ньютона, по голове контузило — только не яблоком, а пулей со "спитфайра". — Сняв фуражку, Эрвин медленно наклонил голову, показывая глубокую, с побуревшей корочкой крови, царапину, начинающуюся звездообразным пятном от чуть не расколовшего череп удара пули и идущую вниз по левому виску. — Очень прошу вас, Карл, поймите меня. Не знаю, спасу ли я Германию, убив дракона и став в глазах чужих государств новым драконом. Не знаю. Но у меня есть шансы. Я надеюсь на удачу. Дайте обещание, Карл — было жестоко с моей стороны требовать клятву…       — Обещаю, — тяжело уронил гросс-адмирал. Он смертельно побледнел, тонкие пальцы в продолжение речи Роммеля судорожно сжимались; во взгляде чёрных глаз моряка, тщетно пытаясь быть незаметной, сквозила тоска. — Обещаю и клянусь именем моей жены Ингеборги, моей дочери Урсулы и моих сыновей… — грозный подводник скрипнул зубами, и в его глазах, сломав наконец непонятный щит, порвав натянутую струну, вскипели слёзы. Дёниц отрывисто выдохнул, так быстро взяв себя в руки, что его самообладание могло бы поразить Эрвина — не будь ещё свеж на маршальских зубах сухой хруст стекла, а на языке — сыпучее безвкусие цианида.       Роммель мысленно тысячу раз выругал себя последними словами за эту параноидально-навязчивую идею клятвы. Клятва! Клятва! Чем он тогда лучше Гитлера, который с необычайной — и незаметной для военных! — предусмотрительностью ввёл новшество: велел присягать не конституции, а лично ему?! Меньше возможности совершить переворот: честь не позволит, не прикроешься формулировкой, что давал присягу стране — не правителю. Побоишься клятвопреступником прослыть… Да только всё равно бесполезно это: кто захочет предать — не струсит, доказательством тому сам Эрвин и горе-заговорщики 20 июля. А кто не предатель, тот будет верен и без чёртовой клятвы! Но перестраховка… риск… та самая предусмотрительность… Нет! Лишь при виде слёз адмирала Роммель вспомнил то, что давно забылось до октября за чередой других, обычных, привычных для любого полководца смертей: у Дёница ведь и старший сын, Клаус, погиб! В ночь на 13 мая 1944 года, на свой день рождения — в ночь на вчера! Только шестеро спаслось с торпедного катера, на котором вышел в море несчастный юноша, решивший провести с друзьями праздник. Тело Клауса пока не нашли: много позже волны вынесут его на берег… Расстреляли катер англичане и французы. Война, проклятая война! Что ощущал бы он сам, прославленный Лис, если бы Манфред пал у своего зенитного орудия в пожаре или под осколками при очередной бомбёжке Ульма?       Зубами Эрвин надавил на нижнюю губу так сильно и яростно, что прокусил; кровь поползла на подбородок, но боль лишь в малой мере отвлекала от невыносимого чувства стыда. Клятвы нужны… но не теперь… только не теперь…       И внезапно фельдмаршал понял: была и вторая причина у того упрямого, горячего желания возглавить собранную из трёхсот охотников стаю, которое выказал Карл. Месть. Отплатить, хоть так заставив утихнуть отчаянное, разрывающее душу на части горе. Вот почему с непонятным облегчением сверкнули глаза моряка, когда он услышал, что хочет от него главный защитник Нормандии.       Роммель порывисто подался вперёд и схватил Дёница за руки, не дав продолжить.       — Карл, не надо, молчите. Не надо клятвы. Я забылся и жестоко, опрометчиво потребовал её с вас. А ещё хочу стать великим политиком и дипломатом… Не надо клятвы. Вы не попросили меня ни о чём, когда признались в опасениях насчёт гестапо, а ведь я вам не командир и имею не больше прав требовать от вас молчания…       — Нет, больше, — тихо ответил Дёниц, и во взгляде его чёрных глаз, устремлённых на юг, к Ла-Маншу, мелькнула тяжёлая сталь. Он осторожно высвободил запястья так, чтобы сжать руки Роммеля, взглянувшего на него с немым извинением. — Вы дали мне шанс отомстить, причём так, что этим возмездием я помогу спасти страну. А Клаус… вы уже знаете, что он погиб?       Адмирал спросил это безо всякого удивления, чуть-чуть устало. В самом деле, что ему была за разница до маршальских источников информации? Сын мёртв. Не всё равно, когда и как Лис Пустыни услышал об этом? Но слышал точно — подводник был отчего-то уверен, проникая в причину чужого волнения обострённым от горя чутьём. Он не держал обиды на Эрвина, полагая, что тот просто забыл о соболезнованиях перед судьбоносным для их родной Германии разговором.       — Да, — кивнул Роммель. — Итак, флот из трёхсот субмарин. Наиболее виртуозные из числа малых лодок будут приучать врага к дневным атакам. Остальные — в готовности сгруппироваться у Кале и двинуться вдоль пролива. Тренировки — только самого́ боевого порядка далеко в открытом море. Огромное напряжение и необходимость достичь победы во что бы то ни стало. Иначе — второй фронт, тиски. Ничего не упустил?       — Ничего, — покачал головой Дёниц. — Вы сейчас обратно в Нормандию?       — В Кале-Булонь. Лишние мили лететь с риском для жизни не хочу, а в Кале моё присутствие всё равно необходимо так же, как и на любом другом участке. Орудия уже начали перетаскивать, проконтролирую. А вы останетесь здесь?       — Да, переночую, — грустно улыбнулся Дёниц. — Тут горы. Тихо. Не смогу пока видеть ночное море с палубы катера, как Клаус вчера… А утром отправлюсь в Киль, готовить своих зверей к игрищам. Не правда ли, есть в этом какая-то ирония: мои волки, ваши "Тигры" и "Пантеры", вы сами — Лис, фамилия ваша созвучна с Вечным городом — и вы, Роммель, главный вдохновитель и распорядитель забавы, на которой венаторы наверняка станут обедом.       — Слушайте, об этом я и не задумывался… Да, поесть надо, — вспомнил о насущном Эрвин. — Вы так вкусно произнесли слово "обед", что моя швабская натура заявила о себе. Хотите бутерброд? У меня есть два, с копчёной колбасой. И фляжка чая. Зелёного.

***

      Маршальский катерок отчалил в одиннадцать вечера. Похолодало. Герман и Хельмут подняли шарфы до носа и засунули руки в карманы шинелей — одни лишь перчатки на норвежской широте спасали мало. Ночью фьорд был ещё угрюмее, будто бы теснее и тем навевал мысли о "Пещере Горного Короля" из великой сюиты Эдварда Грига. Пусть и не пещера, ночное море среди высоких тёмных скал дышало той же могучей, необычайно таинственной угрозой. Даже чайки затихли. Небо затянулось низкими облаками — хорошо, удобно, особенно для "Тирпица", уже взявшего курс на Кале-Булонь. Вернее, пока лишь на южную оконечность Норвегии, где линкор намеревался переждать день до следующего отрезка ночного пути — к юго-западному побережью Дании.       Эрвин, словно вовсе не восприимчивый к холоду, стоял на корме катера, ослабив шарф, скрестив руки на груди, глядел на белеющую во тьме кильватерную струю, разбегающуюся широким шлейфом пены, и глубоко вдыхал йодисто-солёный воздух Норвежского моря.