пустой сосуд

      Впопыхах, не давая себе отсчёта, Шестая с резвостью зашуганной мыши торопливо забегает за неизвестную ей дверь. Она явственно чувствует могильный холод за своей спиной, как воздух нагнетается в тёмной резиденции, обставленной изящными, застывшими в одних и тех же статных позах манекенами, объятыми непроглядной темнотой, и судорожно дышит холодными белёсыми облаками пара, дабы восстановить дыхание и избавиться от сдавливающей лёгкие боли в груди.       Старинное овальное зеркало тускло блеснуло сквозь слой пыли посреди пустой комнаты на бархатной бордовой подушке на столе, прорезая беспросветный полумрак, коей буквально окаймлена вся корабельная палуба. Шестая ненароком цепляется привыкшим к темноте взглядом за этот основной атрибут любого женского туалета и изумлённо оглядывает тесные покои – неужто здесь всё же хранится одно единственное уцелевшее зеркало? Не разбито вдребезги, не валяется потухшими осколками на мёрзлом полу и не заштопано тёмным полотном?       Сердце беспрестанно бухает после недавнего побега от разгневанной Хозяйки, и Шестая ничего не слышала кроме этого неконтролируемого клокочущего стука, словно сердце с каждым ударом значительно увеличивалось в груди и заполняло собой глотку и уши, с оглушающим звоном выбивая из головы все посторонние мысли. В желудке снова развёртывается жадно всасывающая пустота, по ощущениям пожирающая внутренности, и Шестая непроизвольно морщится и болезненно мычит – ей вновь нужна еда, она опять голодна и ужасно хочет есть. Поблизости ничего съестного, отчего Шестая досадливо сглатывает свернувшийся слюной ком и с дрожью втягивает носом заиндевевший затхлый воздух.       Надо терпеть. Надо выдержать. Надо пережить.       Зажигалка с щелчком металлической крышки вспыхивает маленьким пламенем в девичьей ладошке. Багровые тёплые отблески охватили слабым светом кривые половицы пола под заскорузлыми, покрытыми цыпками, ножками, поверхность сосновой скрипучей двери за спиной и бледное лицо Шестой из мрачной тени капюшона дождевика: искусанные, сжатые в глубоком безмолвии губы и спрятанные под чёлкой глаза, в которых сквозь обрамление чёрных волос подрагивало отражение огонька. Шестая пару секунд несколько завороженно глядит на мирное пламя зажигалки, сжимая холодный корпус озябшими пальцами, словно мутно пыталась вспомнить о чём-то, усердно вороша скопище мыслей в недрах разума.       После – всё так же безмолвно – не спеша подходит к низенькому столику с одиноким зеркалом и низко склоняет голову и сутулит спину, как бы стараясь даже искоса не смотреть на окружавшие её манекены. Те с отсутствующими взглядами в мёртвом молчании сквозь сумрак словно наблюдали за ней с высоко поднятыми пластиковыми головами и опущенными по швам руками – голые, белые и холодные, как восставшие из могил мертвецы. Они резко напоминают о чём-то мутном и далёком, настолько незначительном, что подобная мысль в сию секунду так же потухает, как и внезапно вспыхнула в голове.       Не моргая, они внимательно следят за Шестой, которая медленно семенит за зеркалом, на секунду тушит зажигалку и убирает в карман, чтобы залезть на стол, и в тишине, под покровом темноты, нарушающей детским сопением заложенного носа, берёт зеркало маленькими, но очень цепкими ручонками.       Гнёт нескольких стеклянных взглядов сильно давил, чуть ли не проникал в голову и мертвенно холодил до бегающих мурашек по всему крошечному телу. Шестая стискивает зубы, дёргает плечами, но не прогибается – невольно привыкла ходить с подобным бременем на плечах, когда что-то неживое, лишённое плоти и крови, пронзительно и с какой-то жадностью смотрит на неё, с интересом следит за её беспрерывным побегом от смерти и явно насмехается, стоит ей только в какой-то момент сорваться, споткнуться или сбиться с пути.       Огонёк вновь развеял мрак вокруг фигурки маленькой девочки, кажущейся такой беззащитной и беспомощной перед этим покорёженным миром и темнотой, что тянулась к ней и стремилась поглотить её в свои непроглядные потёмки. Шестая вновь замирает и морщится, когда из пустого желудка во второй раз прогрызается низкое утробное урчание, от которого сосущая под ложечкой боль сильнее сдавила нутро и затрудняла дыхание.       Шестая сжимает в ладошке запылённую оправу зеркала, не позволив мыслям занять себя собственным терзающимся голодом телом, и невзначай потрёпанным рукавом дождевика стирает тонкий слой пыли с гладкой отражающейся поверхности. Она подводит руку с зажигалкой к холодному стеклу и видит себя – своё лицо в отблесках света, которые небрежно бросали косые тени в углубления под носом, уголки губ и копну волос чёлки. Под сердцем, как бы невзначай, что-то щемяще дрогнуло, и Шестая, поставив подушку под зеркало в качестве небольшой опоры, чуть отодвигает от лица упавший край капюшона и пальцами убирает чёлку в сторону, открывая вид на прищуренные глаза и маленький прямой лоб.       В свете зажигалки глаза отражаются пустым тусклым блеском, словно огонёк, тонувший в расплавленном воске. И вместо детских нежных черт, в которых бы притаились страх и побитая душа, впалые щёки, бледные губы и тёмные морщинки под глазами застыли в равнодушном, каком-то даже не живом, выражении. Сколько Шестая уже бегает по Чреву, насколько далеко она зашла и как близка была к цели, она успела забыть, как на самом деле выглядит и как звучит её голос. Не помнит, когда в последний раз смеялась или плакала, чувствовала боль или счастье – не помнит, когда была действительно живой.       Шестая безынтересно разглядывает себя – свои окаймлённые туманом глаза, которые повидали слишком много мрачных картин и достаточно рано познали всю жестокость реального мира, собственные скованные могильным молчанием губы, долгое время не издававшиеся ни единого звука, и то выражение суровости и холода. Выражение “взрослого”, если можно быть точнее.       Она всегда твёрдо шагала вперёд. Неуклонно и неумолимо смотрела перед собой, не на секунду не оглядываясь назад – в чертогу тьмы, которая хищно и голодно сгущалась за её спиной и бесшумно, холодно дыша в затылок, следовала по пятам. Шестая не видела смысла глядеть на тот путь, проделанный её маленькими босыми ножками, не считала для себя выгодным даже вспоминать то, через что ей вынуждено было проходить, от того упрямо не поворачивала головы, словно шея её каменела и намертво прирастала к туловищу.       Уж чего бы этого не стоило, Шестая никогда не оглянется через плечо на тянущуюся за ней дорогу, даже косого взгляда не бросит, уверяя себя в том, что оглядываться назад – всё равно, что возвращаться в прошлое и терзать себя им. Поэтому при каждом желании обернуться Шестая корила и строго шикала на себя: ни в коем случае не смотри назад, не смей сворачивать с пути и возвращаться – в этом нет необходимости, потому что ты должна смотреть только вперёд. И Шестая уверенно шла, сжав ладони в кулаки, порой опрометью бежала, если была в этом необходимость, и безмолвно следовала за отблесками маленького пламени, которые выхватывали лишь мизерные очертания предметов и обстановки.       Шестая стремительно преодолевала палубу корабля, безропотно отдаляясь от пройденного пути – от прошлого и воспоминаний. Она много думала, старалась все свои мысли устремить на одну единственную цель – выжить – и прислушивалась к собственному ещё сохранившемуся рассудку, безошибочному чутью и органам чувств, которые “ощупывали” каждый шорох во мгле и любые не предвещающие ничего хорошего изменения, что нагнетали воздух и посылали ощущение малейшего чужого присутствия. Шестая полагалась только на созревшие в потоке жизненной угрозы инстинктам, не отвлекалась на посторонние мысли, что так неустанно опарышами вгрызались под черепную коробку, и буквально утопала в той догме, чётко установленной в этом мире.       Шестая была уверена, что сможет убежать от прошлого, притаившегося во тьме за спиной. Если она только прибавит шаг, переключится на привычный для себя бег и в самый последний момент, когда когти тьмы звонко клацнут в миллиметре от её капюшона дождевика, кинется наутёк.       Но сейчас, именно в этот момент, когда она обыденно смотрелась в зеркало, Шестая с холодным ужасом понимает, что совсем не убежала от прошлого, и оно индевевшими пальцами касается её спины, плеч, невесомо поглаживает затылок. Шестая всегда до этого руководствовалась своему уму, была довольно смекалистой и чувствовала себя, словно выплавленной из стали. Но вместе с этим она не поддавалась каким-либо чувствам, не распылялась в состраданиях к кому-то, тоске и острой печали – буквально тупила всё щемящее душу, втаптывала их в сухую почву, только чтобы они не мешали ей выжить и не заставляли переживать о том, что осталось позади.       Шестая ненароком прислушивается к себе – к тому, как равномерно бьётся сердце и звенит в ушах от глубокой тишины. Неосознанно для себя начинает ворошить воспоминания – те, от которых ей становилось мучительно больно и тело тряслось в рыданиях и пережитого страха. И Шестая ожидала, что это повторится вновь, она свернётся в клубок и зарыдает, и только сдавленные всхлипы всколыхнут тёмную безмятежность. Шестая уже когда-то роняла слёзы, потому что ей изредка становилось невыносимо одиноко и страшно – и как любой ребёнок, переживала это всё слезами, кусала локти и прятала лицо в содранных коленях. Только не помнила, когда это было.       Но Шестая… ничего не чувствует?       В самом деле. От былых воспоминаний грудь не сжало от боли, горло не свело в плаксивом вопле и отражение в зеркале не размылось от пелены слёз. Совершенно ничего. Даже то леденящее склизкое чувство страха, которое густо разжижается по внутренностям и сердце бешено бьётся, грозясь выбить рёбра, не прошлось дрожью по всему телу. Шестая пытается зажечь ту свечу, которую грубо превратила в восковой скудный комок, и чей фитиль она безжалостно оборвала и превратила в мелкий прах. Шестая несколько растерянно снова смотрит на себя в зеркало, встречаясь с собственным безжизненным взглядом, и словно что-то тяжёлое вдруг рухнуло в спокойное озеро её внутреннего мира и вызвало огромный громкий всплеск, стоило ей понять одно.       Она мертва. Мертва изнутри.       В горле запершило. Шестая издаёт тихий хриплый кашель и без эмоций оглядывает покои. Во мгле таятся манекены, как хищники в кустах ночного леса, и Шестая неожиданно вспоминает.

***

      Госпиталь. В холодном воздухе, пропитанном отдалённым запахом медикаментов и сырости, густился полумрак, едва разбавляемый призрачным светом плохо работающих флуоресцентных лампочек на потолке; треснутая больничная плитка на полу, осколки от разбитых пузырьков и скрипы конечностей манекенов-пациентов, застывших под тёмной пеленой в неестественных позах.       Она стремглав шла вперёд. Миновала длинные коридоры и пустые палаты, стараясь не наступать на осколки и присматриваясь к манекенам в ожидании любого выпада в её сторону. Шестая слышала позади окликающий её голос мальчика – он велел остановиться, угрожал расправой и ругался. Но она не останавливалась: уверено шагала сквозь крупное здание, несмотря на кромешный мрак, ловко преодолевала закрытые двери и высокие препятствия, не придавая значения шагающему за ней мальчишке, как будто и не было его за её спиной.       В какой-то момент она услышала, как голос и гневные шаги резко стихли позади, и Шестая остановилась. Они вдвоём оказались в довольно тёмном коридоре, от того скрипы манекенов становился более отчётливее, и где-то послышались постукивания металлических пальцев. Шестая обернулась – присмотревшись, она увидела знакомый силуэт в замызганном пальто и с привычным бумажным пакетом на голове, чьи отверстия пронзительно смотрели на неё из темноты, точно непроглядные пустые впадины.       Он криком спрашивал, почему она отпустила его руку. А Шестая молчала, плотно поджав губы, и каждый раз делала шаг назад, когда бывший напарник приближался к ней. Она смотрела на него, словно на чужого – словно между ними ничего не было до того, как она бросила его в башне, они никогда не держались за руки и не скитались бок о бок по Бледному городу.

Он действительно ничего не понимает?..

      Так и не проронив и слова, Шестая опустила голову вниз, вспоминая всё то, что с ней произошло в утробе Сигнальной Башни. Помнила чувство свободы и полёта в чёрном вакууме, где играла музыка её родной музыкальной шкатулки, помнила невыносимый страх и панику, когда она оказалась в холодной иссохшей руке Тощего Человека. Она всё это отлично помнила – каждую секунду чудовищной боли, заточения в Башне и всего самого ужасного, что могло с ней только произойти.       Шестая, не размыкая губ, тихонько замычала мелодию, что когда-то трезвонила внутри серебреной коробки. Музыкальной шкатулки, которую её пресловутый друг – Моно – безжалостно разбил в жалкие обломки. Казалось, топором он уничтожил обычную шкатулку, но вместе с этим будто бы изрубил Шестую – её и так искалеченную душу, что продолжала хранить в себе истинную настоящую личность. А потом Шестая протянула к нему руку, прямо как тогда, когда Моно прятался под кроватью, а она тянулась в его сторону, словно к спасительному кругу, с животным ужасом чувствуя, как долговязый монстр утягивал её в свои лапы – в пучину тьмы и кошмара.       Он сетовал, что не хотел. Только что это изменит? Шестая не восприняла его слова, якобы что-то стоящее и разумеющееся, продолжая держаться от него на расстоянии не менее пяти метров и созерцая его, словно впервые видит, как тогда в хижине охотника. В уничтоженной душе её метались чувства, мешались в кучу и расплёскивались подобно кипящему маслу на раскалённой сковороде; глубоко внутри билась в истерии та сторона, которая теперь оказалась в ловушке собственного тела и запертая в тесной клетке среди руин внутреннего мира. Шестая не плакала, не злилась, не поддавалась бурным эмоциям – она стала равнодушна ко всему, хоть и тоскливая боль щемила грудную клетку. Шестая понимала, что волей-неволей успела привязаться к своему бывшему другу, и тот стал для неё практически родным – а точнее привязалась та личность, с тех пор заключённая в недрах равнодушия и хладнокровности. Тем не менее всё былое растворилось, и Шестая навсегда отрешилась от Моно, более не желая находиться рядом с ним.       Она зажгла зажигалку. Моно заметно отпрянул, стоило ему увидеть её лицо в отблесках огонька (теперь Шестая знает, почему). И она, развернувшись, продолжила свой путь к выходу из больницы. Моно не побежал за ней, не пытался остановить. Шестая знала, что он её отпустил, понял и постарался простить, хоть и удавалось ему это явно с большим трудом, и что они расстаются навсегда. Лишь оставалось мысленно сказать спасибо друг другу за всё и исчезнуть из жизни каждого.

***

      После того случая она, под дождём и объятая холодом, опрометью неслась по улицам Бледного города и в последний раз плакала. Внутри пульсировала воспалённая рана, тоска рвала нутро на части, и горячие слёзы, смешанные с каплями дождя, градом катились по щекам. Сама Шестая сохраняла хладнокровный вид и не поддавалась истерике, лишь позволяя слезам падать вместе с дождём на лужи в трещинах асфальтированной дороги. То рыдала её личность – искалеченная, светлая и пронзённая металлическим стержнем.       Шестая снова тушит зажигалку и отворачивается от манекенов и зеркала. Сидя на коленях, она пусто смотрит на собственные сложенные пальцы. Вместе с темнотой рядом возникла тень, которая тихо сидела на краю стола и беззаботно болтала ногами, с ухмылкой изредка поглядывая на Шестую. Та не видела её, но отлично чувствовала холодное присутствие и слышала трескучий шум чёрных помех. Даёт понять, что не стоит задерживаться и надо идти дальше, но Шестая даже на неё не реагирует, отвлечённая безрезультатными попытками пробудить свои чувства и вернуть себе своё истинное “я”.       А ведь она изначально так отчаянно пыталась выбраться из заключения, достучаться до рассудка и прогрызть бетонные стены вечной камеры. Болью в сердце отражались её истошные вопли, но Шестая даже ухом не повела. Бесспорно, подобное засело глубоко, как длинная заноза в сердце, однако Шестой было известно, что к всякой боли можно притерпеться. Это очень тяжело и почти невыносимо, но вполне возможно. Тем более, когда всё внимание сконцентрировано на том, чтобы сохранить собственную шкуру, уже перестаёшь что-то чувствовать и замечать мелочи.       Шестая отлично помнит сны, когда она в вентиляциях или тесных комнатках номов устраивала небольшие привалы, чтобы немного вздремнуть и отдохнуть. В них она оказывалась в той самой хижине охотника, где среди осколков разбитого зеркала в исчерченных меловых линиях четырёх стенах видела себя ещё в сером свитере и с музыкальной шкатулкой в руках. Она, увидев Шестую, словно превращалась в дикого зверя и, грубо откидывая излюбленную шкатулку в сторону, накидывалась на неё. И душила её, колотила, царапала ногтями её лицо, сквозь стиснутые зубы рыча, что она её ненавидит, что она жалкая и ужасная, стала тем, кем всем сердцем не хотела становиться, и отрешилась от единственного близкого друга.       Поначалу Шестая пыталась сопротивляться. Они боролись, били друг друга и клубком катались по полу, как сцепившиеся в драке бродячие кошки, неподелившие территорию. А потом Шестая просто смирилась, в последующие разы покорно лёжа под своей истинной “я”, пока та её душила и сквозь слёзы проклинала, и с сожалением смотря на неё, как бы говоря: “Прости, я подвела тебя, мне очень жаль”.       Она не могла ничего сделать тогда – всё уже предначертано, и искомого выхода не существовало. И сейчас Шестая словно трогала труп своей истинной “я”, расталкивала и пыталась пробудить. Но было уже поздно – она мертва, и вряд ли когда-нибудь сможет воскреснуть. Шестой жаль. Правда, очень жаль.       Тень безмолвно стояла за её спиной. Дыхание, искажённое помехами, тяжело скользило по воздуху, подобно ливню, бьющемуся по металлической крыше. Шестая подняла на неё взгляд – Тень молча помахала рукой: давала понять, что время терять уже бессмысленно, и нужно идти. Шестая чувствовала, что ей тоже жаль о случившемся – что она стала такой, – но изменить всё не было в её силах. И Шестая это понимала. Она всё понимала, как бы не было тяжело.       Шестая молча хватает зеркало, вместе с ним прыгает на пол и покидает покои под неживые взгляды манекенов.       Она больше не станет живой, не испытает эмоций, не почувствует боли или счастья. Шестая пожрана изнутри голодом, который продолжал мучить сосущей болью и оседать тяжестью внизу живота. Она поест, в этом нет ничего трудного, но едой она насытит только желудок, а душа останется пустой и разрушенной, прямо как Бледный город.

Она лишь пустой сосуд с глубокой трещиной на стеклянной стенке.