advocate

Решение не пришло ни на следующий день, ни через неделю. Оно застряло где-то в промежуточной стадии, создавая вокруг Ацуму зону напряжённой, звенящей неопределённости. Он вернулся к тренировкам, к обычной жизни, но всё было иным. Письмо Сакусы лежало у него в столе, как неразорвавшийся снаряд, тикающий в такт его собственному сердцу. На площадке он снова стал тем самым Ацуму — громким, язвительным, неукротимым. Но теперь это была лишь роль, маска, за которой он прятался. Он пасовал Сакусе. Точно, технично, безупречно. Но между ними больше не было того самого тока, того немого диалога, когда пас рождался не из расчёта, а из интуитивного понимания. Теперь это была просто работа. Сакуса, со своей стороны, не предпринимал больше попыток поговорить. Он словно смирился с вынесенным ему приговором — ожиданию. Но это ожидание было активным, видимым. Он смотрел на Ацуму. Не украдкой, как раньше, а прямо, открыто. Его взгляд был тяжёлым, полным немого вопроса и той самой уязвимости, которую он так тщательно скрывал всю жизнь. Иногда, поймав этот взгляд, Ацуму чувствовал, как в груди что-то сжимается — странная смесь боли, злости и чего-то ещё, чего он не мог определить. Однажды после тренировки они случайно остались в раздевалке вдвоём. Воздух стал густым, как сироп. Ацуму собирал вещи, чувствуя на спине горячий взгляд Сакусы. Он знал, что тот смотрит. Знавал, что если сейчас обернётся, то увидит в его глазах всё то, что было в том письме. — Как дела в Осаке? — тихо спросил Сакуса, нарушая тягостное молчание. Голос его был низким, лишённым привычной стали. В нём слышалась неуверенность, почти робость. Ацуму резко повернулся. —При чём тут Осака? — его собственный голос прозвучал резко, почти грубо. Он злился. Злился на этот вопрос, на эту неуверенность, на то, что Сакуса заставил его чувствовать себя виноватым. — Ты что, следил за мной? Сакуса не отвёл глаз. —твой сосед рассказал, — просто ответил он. — Я… беспокоился. «Беспокоился». Это слово повисло между ними. Ацуму фыркнул, с силой захлопывая замок своей сумки. —Не надо. Не надо теперь вот этого. Ты добился того, чего хотел. Ты написал своё письмо. Теперь сиди и жди. Не лезь ко мне с расспросами. Он видел, как Сакуса сглотнул, как его пальцы сжали край скамейки. Он видел, как боль промелькнула в его тёмных глазах, и какая-то мелкая, уродливая часть его души торжествовала. Вот так. Почувствуй и ты, каково это. — Хорошо, — тихо сказал Сакуса, опуская голову. — Я не буду лезть. Ацуму вышел из раздевалки, и его сердце бешено колотилось, как после спринтерского забега. Он не чувствовал удовлетворения. Он чувствовал себя дерьмом. Вечером он снова достал то проклятое письмо. Он развернул его и снова смотрел на схему. На эти две стрелки. «Доверие» и «Прощение». Он представлял себе Сакусу, склонившегося над листом бумаги, без своего защитного арсенала из колкостей и холодности, пытающегося донести свою боль на единственном языке, который не лжёт. «Жду твоего решения. Киёми.» Он скомкал письмо, готовясь швырнуть его в корзину. Но рука не поднялась. Он медленно разгладил смятый лист, положил его обратно в ящик и захлопнул его с таким чувством, будто хоронил что-то важное. На следующей тренировке была контрольная игра. Напряжение между ними достигло пика. Они играли как два идеальных робота, но команда распадалась, сыгранность давала трещины. Бокуто метался, пытаясь понять, куда пропала их магия. Хината нервно покусывал губу. И тогда случилось то, чего Ацуму боялся больше всего. Сакуса пошёл на удар. Он выпрыгнул высоко, его тело вытянулось в струну, рука занесена для решающего удара. Ацуму, действуя на чистой мышечной памяти, отдал пас. Идеальный пас. Но в последнее мгновение он увидел, как в глазах Сакусы, вместо привычной ярости победителя, мелькнуло что-то другое — нерешительность, сомнение. Он сомневался в нём. В его пасе. В том, что он действительно его отдаст. Мяч пролетел в сантиметре от пальцев Сакусы и с глухим стуком ушёл в аут. В наступившей тишине было слышно только их тяжёлое дыхание. Сакуса приземлился, его плечи были напряжены. Он не смотрел на Ацуму. Он смотрел на свои руки. Ацуму подошёл к нему. Он не кричал. Не требовал объяснений. Он подошёл так близко, что их плечи почти соприкоснулись. — Ты видишь? — тихо, но отчётливо произнёс он, и его голос дрогнул. — Ты видишь, что ты с нами сделал? Мы не можем так играть. Я не могу пасовать тебе, если ты не веришь, что мой пас будет. А ты не можешь бить, если не веришь в это. Сакуса поднял на него глаза. В них не было защиты. Только голая, неприкрытая боль. —Я знаю, — прошептал он. — Я разрушил всё. И я не знаю, как это починить. — Я тоже не знаю, — честно ответил Ацуму. И впервые за все эти недели в его голосе не было ни гнева, ни отстранённости. Была только усталость и та же самая потерянность, что и в глазах Сакусы. Он развернулся и ушёл с площадки, оставив Сакусу одного в центре зала. Он не дал ему ответа. Он не простил его. Но он сделал первый шаг — он признал, что они оба сломаны. И что, возможно, починить это можно только вместе. Или нельзя вообще. Этот вопрос всё ещё висел в воздухе, тяжёлый и неразрешённый. Но теперь, по крайней мере, они смотрели на него вместе. Тягостная атмосфера между их двумя ключевыми игроками стала настолько плотной, что её можно было резать ножом. Даже неопытный новичок мог ощутить ледяную стену, разделяющую Ацуму и Сакусу. Команда ходила на цыпочках, обмениваясь тревожными взглядами. Их волейбол, всегда бывший взрывной смесью азарта и точности, теперь напоминал неуклюжие попытки собрать пазл с недостающими деталями. Инициативу взял в свои руки Бокуто. Его неудержимая энергия не могла мириться с таким унынием. Дома, после очередной провальной тренировки, где пасы Ацуму снова летели мимо, а Сакуса казался призраком на площадке, он начал рассказывать Акааши о проблемах в команде. — Акаааши! — почти взвыл он, хватая парня за плечи. — Это невозможно! Они уничтожают нашу команду! Они уничтожают наш волейбол! Надо что-то делать! Акааши, невозмутимый как всегда, аккуратно освободился от его хватки. — Бокуто, успокойся. Давление не поможет. — Но как ещё?! — Бокуто провёл руками по своим взъерошенным волосам. — Они не разговаривают! Они смотрят друг на друга, как на инопланетян! Может, устроить им внезапную схватку в тёмной комнате? Или запереть вместе в кладовке до тех пор, пока не помирятся? Акааши вздохнул, поправляя очки. —Твои методы… оригинальны, но вряд ли продуктивны. Проблема не в том, что они не разговаривают. Проблема в том, что они не слышат друг друга. Им нужен посредник. Кто-то, кто сможет достучаться до каждого. — И кто же это? Ты? — Нет, — Акааши покачал головой. — Моя логика им чужда. Им нужен кто-то… на их волне. Подумай, Бокуто. Кто понимает Мию-сана лучше всех? Кто может пробиться сквозь его броню? Бокуто нахмурился, напрягая извилины, и через секунду его лицо озарилось. — Осаму! Его брат! — через секунду он уже писал SMS близнецу сеттера. Тем временем, в другом конце города, Хината, не в силах справиться с тревогой, созвонился с Кагеямой. Он возбуждённо, сбивчиво объяснил ситуацию: как два его «великих соперника», два столпа, на которых держалась команда, превратились в двух молчаливых, страдающих призраков. — Кагеяма-кун, что мне делать? — почти взмолился Хината. — Они же… они же должны быть вместе! Как мы с тобой! Без их комбинаций всё рушится! С экрана телефона на него смотрело сосредоточенное лицо Кагеямы. —Глупо, — отрезал он. — Крайне глупо. Мешать личные проблемы и волейбол. Неэффективно. — Но они не могут играть! — настаивал Хината. — Ацуму-сан пасует, но в его пасах нет души! А Сакуса-сан… он выглядит так, будто потерял что-то очень важное. Кагеяма помолчал, обдумывая. —Сакуса — одиночка. Но даже одиночке нужна опора. Ему нужен кто-то, кто вернёт ему уверенность. Не в игре. В жизни. Ты не сможешь до него достучаться, Хината. Ты для него… слишком шумный. — Тогда кто? — в отчаянии спросил Хината. — Мейан, — не задумываясь, ответил Кагеяма. — Капитан. Он спокоен. Он не лезет в душу. И он всегда на подхвате, когда кто-то ошибается. Возможно, Сакуса его выслушает. Параллельно Хината, заручившись поддержкой Юки, их менеджера, устроил «случайную» встречу с капитаном «Шакалов» в кофейне рядом со спортзалом. Он, запинаясь и краснея, изложил свою просьбу. — Капитан, вы всегда так спокойны и всё видите. Может, вы… поговорите с Сакусой-саном? Он вас уважает. Капитан «Шакалов», попивая свой молочный коктейль, смотрел на Хинату с лёгкой, почти незаметной улыбкой. —Хината-кун, ты очень вырос, если беспокоишься о таких вещах, — сказал он своим размеренным, глуховатым голосом. — Ладно. Я поговорю с ним. Но не жди чуда. Сердца — не мячи, их не так просто направить в нужном направлении. В тот же день капитан «Шакалов», встретив Сакусу у автомата с напитками, сказал ему всего одну фразу, ткнув пальцем в его грудь: —Ты проиграл тот сет, Сакуса. Признай поражение и начни новую игру. Пока ты не признаешь, что был неправ, ты не сможешь двигаться вперёд. Ни в волейболе, ни в жизни. Сакуса, слушавший его, упёршись взглядом в пол, не ответил ни слова. Но его сжатые кулаки говорили сами за себя. На следующей тренировке ничего не изменилось. И всё же что-то сдвинулось. Когда их взгляды встретились, в глазах Сакусы читалась не просто боль, а обдуманная, тяжёлая решимость. А в глазах Ацуму — не просто гнев, а усталое понимание. Они ещё не разговаривали. Стена всё ещё стояла. Но теперь у её подножья появились первые, робкие трещины. И вся команда, затаив дыхание, наблюдала, не осмеливаясь надеяться, но и не в силах отвести взгляд. Слова капитана «Шакалов» засели в сознании Сакусы, как заноза. «Признай поражение». Всю свою жизнь он воспринимал любое поражение как личное оскорбление, как повод для работы над ошибками и последующего уничтожения противника. Но сейчас речь шла о поражении, которое он потерпел перед самим собой. В битве между страхом и чувством он проиграл с разгромным счётом. Он не пошёл домой после тренировки. Вместо этого он отправился в пустой ночной зал, где царила тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции. Он стоял на линии атаки и смотрел на пустующую сетку. Он представлял себе Ацуму на позиции связующего — его сосредоточенный взгляд, быстрые пальцы, посылающие ему идеальный пас. «Мой самый важный пас — это доверие. Я его провалил». Он действительно провалил его. Он испугался этого доверия, этой хрупкой связи, которая возникла между ними. Испугался, что снова окажется преданным, окажется уязвимым. И в попытке защитить себя он разрушил всё. Он достал телефон. Его пальцы зависли над клавиатурой. Он хотел написать Ацуму. Извиниться. Объяснить. Умолять. Но все слова казались пустыми и ничего не значащими после всего, что произошло. Вместо этого он отправил сообщение Мотое. Сакуса (23:18):Ты был прав. Я был идиотом. Ответ пришёл почти мгновенно. Мотоя (23:19):Я знаю. Но признание — это первый шаг. Что будешь делать дальше? Сакуса смотрел на экран. Что он мог сделать? Он не мог заставить Ацуму простить себя. Он не мог отменить свои слова. Он мог только… Сакуса (23:21): Я покажу ему. Не словами. Он убрал телефон и подошёл к стойке с мячами. Он взял один и вышел на заднюю линию. Он не стал отрабатывать свои коронные атаки. Вместо этого он начал отрабатывать... подачу. Ту самую мощную, почти неберущуюся подачу, которая была его гордостью. Та самая подача, после которой Ацуму, бывало, кричал ему: «Чёрт, Оми-Оми, ты что, хочешь мне руку сломать?!», но при этом в его глазах читался неподдельный восторг. Он бил по мячу снова и снова. Но теперь не для того, чтобы сделать его ещё сильнее и неуязвимее. Он бил, представляя, как Ацуму принимает его. Он пытался найти ту самую грань, где подача оставалась грозным оружием, но не становилась отказом от диалога, не превращалась в слепую атаку, не считающуюся с тем, кто находится на другой стороне сетки. Это было его поражение. Его признание. Он, Сакуса Киёми, чья подача была его козырем, признавал, что даже его сила должна быть направлена не на разрушение, а на игру. На ту самую игру, где есть место для того, кто стоит напротив. Ацуму тем временем сидел у себя дома и смотрел старые записи их игр. Те самые, где они были на одной волне. Где его пасы находили Сакусу с такой лёгкостью, будто между ними была невидимая нить. Он видел, как глаза Сакусы загорались в момент удара, как в них читалась не только ярость, но и… радость. Чистая, ничем не омрачённая радость от игры. Он вспомнил его лицо в суде — уставшее, но с признаком надежды. Вспомнил его на площадке сегодня — разбитое и потерянное. И он вспомнил письмо. Схему. Эти две стрелки. «Жду твоего решения». Решение. Оно всё ещё не приходило. Но теперь он понимал, что это не просто выбор — простить или не простить. Это был выбор — рискнуть снова или навсегда остаться в этой безопасной, но безжизненной пустоте. Его размышления прервал звонок от Осаму. —Ну что, глупыш, принял уже решение? — без предисловий спросил брат. —Я не знаю, Осаму, — честно ответил Ацуму. — Я всё ещё злюсь. Мне всё ещё больно. —А ты думаешь, любовь — это только тогда, когда всё легко и безоблачно? — фыркнул Осаму. — Любовь — это когда ты злишься, тебе больно, но ты не можешь представить свою жизнь без этого человека. Потому что даже эта боль с ним лучше, чем самое спокойное существование без него. Ацуму замер, прислушиваясь к этим словам. Они отзывались в нём с пугающей точностью. — Подумай об этом, — закончил Осаму и положил трубку. Ацуму закрыл глаза. Он снова представил их с Сакусой на площадке. Но на этот раз он представил не идеальную комбинацию, а ту самую ошибку. Пас, который не дошёл. И увидел не раздражение в глазах Сакусы, а понимание. Понимание и готовность попробовать снова. Он открыл ящик стола, снова достал то самое письмо. Он провёл пальцами по нарисованным стрелкам. «Доверие» и «Прощение». Возможно, они оба уже сделали свои ходы. Сакуса — признав своё поражение. Он, Ацуму, — просто тем, что ещё не ушёл окончательно. Он не написал ему в ответ. Не позвонил. Но когда он лёг спать, впервые за долгое время в его душе было не гнетущее ощущение пустоты, а тихая, неуверенная надежда. И он понимал, что завтра на тренировке его глаза снова будут искать Сакусу. Но на этот раз не с гневом, а с вопросом. Всего лишь с вопросом.