advocate

Прошло десять дней. Десять дней, в течение которых Сакуса существовал в режиме болезненного автомата. Его жизнь свелась к трем пунктам: тренировка, бесцельное блуждание по пустой квартире, бессонница. Он перестал отвечать на звонки Мотои, игнорировал встревоженные взгляды команды. Мир сузился до размеров ледяного кокона, который он сам и выстроил. Ацуму исчез. Не физически — на тренировках он присутствовал, — но исчез как личность, обращённая к Сакусе. Его пасы были безошибочны, его команды чётки, но он смотрел сквозь Сакусу, как сквозь прозрачное стекло. Это было хуже, чем ненависть. Ненависть — это всё ещё эмоция, всё ещё связь. Это было абсолютное, тотальное безразличие. Сакуса пытался писать. Его сообщения становились всё более отчаянными, переходя от извинений к мольбам. Сакуса (01:15):Я не могу дышать в этой пустоте. Сакуса (03:47):Скажи что-нибудь. Кричи. Ругайся. Только не это молчание. Сакуса (06:20):Пожалуйста. Они оставались без ответа. Ни «доставлено», ни «прочитано». Ацуму попросту удалил его из своего цифрового пространства. В пятницу, после особенно изматывающей тренировки, Сакуса, движимый слепым отчаянием, поехал к дому Ацуму. Он не звонил, не писал. Он просто стоял напротив его подъезда под начинающимся холодным дождём, впиваясь взглядом в освещённые окна его квартиры, словно мог силой воли заставить его появиться. Час. Два. Окно в гостиной было тёмным, но в спальне горел свет. Сакуса представлял, что он там делает. Читает. Смотрит фильм. Живёт своей жизнью, в которой больше нет места для «Оми-Оми». Дождь усиливался, промочив его куртку насквозь. Он почувствовал себя идиотом. Жалким, мокрым сторожем у чужой крепости. Он уже собрался уходить, когда дверь подъезда открылась. Вышел не Ацуму. Вышел его сосед, пожилой мужчина, и бросил на Сакусу серьёзный взгляд. —Вы к Ацуму-куну? — спросил он, прикрываясь от дождя газетой. Сакуса,ошеломлённый, лишь кивнул. —Его нет. Уехал дня три назад. Говорил, что навещает брата. В Осаке, кажется. Уехал. Даже не предупредив. Не сказав. Просто взял и исчез из города, оставив Сакусу один на один с его призраками. Это стало последней каплей. Вернувшись домой, дрожащий от холода и унижения, Сакуса сел на пол в прихожей, прислонившись спиной к двери, и зарыдал. Это были не слёзы, а сухие, надрывные спазмы, выворачивающие душу наизнанку. Он рыдал о потере Ацуму, о своей трусости, о том, как систематически разрушал всё, что имело для него значение. На следующее утро он проснулся с опухшими глазами и каменной решимостью в груди. Он не мог больше так жить. Если Ацуму не хочет его слушать, он найдёт другой способ. Он поехал в юридическую консультацию, ту самую, о которой когда-то упоминал Ацуму в контексте своего бывшего однокурсника. Он добился встречи с управляющим партнёром, пожилым, проницательным господином по имени Танака. — Чем могу помочь, Сакуса-сан? — спросил Танака, усаживая его напротив. —Я хочу… мне нужно передать кое-что Ацуму Мие, — сказал Сакуса, его голос был хриплым после вчерашних слёз. — Он не отвечает на мои звонки. Я знаю, что это непрофессионально, но это мой последний шанс. Он достал из кармана конверт. —Это не юридические документы. Это… личное. Я прошу вас, передайте ему это, когда он вернётся. Скажите, что я оставил это здесь. Танака внимательно посмотрел на него, потом на конверт. —У Ацуму-куна… своеобразный характер, — осторожно заметил он. — Он может не оценить такого вмешательства. —Я знаю, — Сакуса опустил голову. — Но я должен был попробовать. Он вышел из офиса, чувствуя странное опустошение. Он сделал всё, что мог. Балласт его отчаяния был сброшен, пусть и в форме письма, судьба которого была неизвестна. Возвращаясь домой, он зашёл в тот самый парк, где они однажды гуляли. Он сел на ту самую скамейку и смотрел на играющих детей, на парочки, держащиеся за руки. Он смотрел на их простую, безыскусную близость и понимал, что добровольно отказался от чего-то подобного. От чего-то большего. Он сидел там до самого вечера, пока фонари не зажглись, отбрасывая длинные тени. И в тишине парка, под аккомпанемент далёкого города, к нему наконец пришло горькое, выстраданное прозрение. Любовь — это не контроль. Это не попытка загнать жизнь в безопасные, стерильные рамки. Это риск. Это готовность быть уязвимым, быть раненым, быть настоящим. И заплатив за это прозрение цену потери, он, возможно, уже опоздал. Возможно, поезд ушёл. Но если и так, то теперь он, по крайней мере, понимал, на каком перроне остался стоять. Осака встретила его серым небом и навязчивым запаком жареного осьминога из уличных ларьков. Ацуму стоял на перроне, сжимая ручку своего чемодана, и чувствовал себя абсолютно пустым. Как раковина, из которой вынули моллюска — снаружи целый, а внутри — одно эхо. Осаму забрал его почти силой. Увидел в токийском аэропорту — помятый, с синяками под глазами, — хлопнул по затылку, грубо обнял и, не слушая возражений, погрузил в свою старенькую машину. «Отвлекайся, — буркнул он, вручая Ацуму кружку с обжигающим кофе. — У меня заказ на пятьсот порций гёдзы. Будешь лепить, пока пальцы не отвалятся». Он и лепил. Месил тесто, заворачивал начинку, ставил сковороды на огонь. Монотонный, почти медитативный труд. Руки были заняты, и это было спасением. Они не дрожали. Они не тянулись к телефону, чтобы двадцатый раз за час проверить, не написал ли… он. Мысли о Сакусе приходили волнами. Иногда это была тихая, ноющая боль — воспоминание о том, как тот молча сидел в кресле, а он сам читал на диване, и тишина между ними была тёплой и живой. Иногда — приступ бешеной, унизительной ярости. «Освободи мой диван». Эти слова жгли изнутри, как кислота. Он видел перед собой его отстранённое, холодное лицо в тот вечер на кухне и чувствовал, как снова и снова предаёт сам себя, позволив этому человеку стать для него важным. — Он тебе дорог? — как-то вечером спросил Осаму, наблюдая, как брат с остервенением мнёт тесто. Ацуму фыркнул, делая вид, что вопрос смешной. —Кого? Оми-Оми? Да с чего бы? Надоедливый, чопорный зануда. Осаму просто посмотрел на него. Молча. Своим тяжёлым, всепонимающим взглядом. —Тогда почему ты здесь, а не в Токио? — спросил он мягко. — Почему у тебя лицо, будто тебе сорвали самый ценный пас? Ацуму не нашёлся, что ответить. Он отвернулся, делая вид, что его душит мука. В ту ночь он снова не спал, глядя в потолок и слушая, как за стеной храпит Осаму. Через неделю он начал понемногу возвращаться к жизни. Помогал в ресторане, болтал с постоянными клиентами, даже позволил Осаму вытащить себя в бар. Он смеялся, шутил, щёголял своим кансайским диалектом. Со стороны он, наверное, казался прежним Ацуму — шумным, неугомонным, жизнерадостным. Но внутри всё ещё была та самая пустота. Он научился её обходить, не наступать на это больное место. Возвращение в Токио было похоже на возвращение в прошлую жизнь. Его собственная квартира встретила его запахом пыли и затхлости. Он распахнул окна, впуская шум города, и принялся за уборку, пытаясь смахнуть ощущение, что что-то безвозвратно закончилось. На следующее утро он пошёл в офис, чтобы забрать накопившуюся почту и разобрать дела, которые вёл параллельно с волейболом. Секретарь передала ему пачку писем. Сверху лежал простой белый конверт без обратного адреса, на котором было написано его имя. Почерк был ему знаком. Чёткий, угловатый, без единой помарки. Почерк Сакусы. Что-то ёкнуло у него в груди, холодный комок страха и… надежды? Нет, не надежды. Любопытства. Да, просто любопытства. Он отнёс пачку в свой кабинет, закрыл дверь и сел за стол. Конверт с посланием от Сакусы он отложил в сторону. Сначала он разобрал счета, деловые предложения. Он тянул время, как преступник, идущий к месту казни. Когда другие письма были отложены, он остался наедине с белым конвертом. Он взял его в руки. Конверт был не толстым. Одно-два письма, не больше. Он вспомнил его лицо на ступенях суда. Напуганное, потерянное. Вспомнил его сообщения, которые он так и не открыл. Вспомнил слова брата: «Почему у тебя лицо, будто тебе порвали самый ценный пас?» Он медленно, почти неохотно, вскрыл конверт. Внутри лежал один-единственный листок. И это был не текст. Это была схема. Схема волейбольной площадки, нарисованная от руки с той самой, болезненной точностью, с которой Сакуса делал всё. На схеме были изображены два игрока. Сеттер на своей позиции. Нападающий на своей. От нападающего к сеттеру шла стрелка, подписанная: «Мой самый важный пас — это доверие. Я его провалил». А от сеттера к нападающему шла вторая стрелка: «Мой самый сложный пас — это прощение. Я не знаю, смогу ли я его выполнить». И в самом низу, под схемой, стояло всего три слова, выведенные твёрдым почерком: «Жду твоего решения. Киёми.» Ацуму сидел и смотрел на этот листок. В его груди бушевала гражданская война. Гнев кричал, что это манипуляция, что это ещё одна попытка контролировать его, пусть и замаскированная под искренность. А что-то другое, тихое и уставшее, шептало, что это было самое честное, что Сакуса мог сделать. Он не извинялся словами. Он извинялся их общим языком — языком волейбола. Он не плакал. Он просто сидел, сжимая в руках этот хрупкий клочок бумаги, который вдруг стал весить как целый мир. И понимал, что никакой Осака, никакая работа, никакое бегство не избавят его от необходимости принять решение. Простить — и снова рискнуть быть раненым. Или окончательно повернуться и уйти, оставив за спиной и этого человека, и часть самого себя. Он аккуратно сложил письмо, спрятал его в самый дальний ящик стола и вышел из офиса. Ему нужно было дышать. И думать. Впервые за долгое время — действительно думать.