Курсы обаятельных красавиц

      Когда Ооусу использовал меня в своих личных целях, я была готова подставить его в любой момент.       Когда Ооусу признал, что испытывает ко мне чувства, я была готова отдать себя и наслаждаться его любовью в угоду своим желаниям.       Но когда он пришел к брату с оружием в руках и вне себя от злости, я наконец поняла, что готова пострадать ради него.

В конце концов так поступают влюбленные люди: какими бы гордыми и тщеславными ни были, они ставят кого-то другого выше — в этом все безумие любви.

В семье Ямато все перевернуто с ног на голову, но как же они не понимают: ненавидя друг друга, они ненавидят самих себя. Ситуация на моих глазах достигла точки невозврата и начала накаляться. Из-за меня же. — Я убью тебя. Этого просто не может быть… Он несерьезно… Ооусу не способен никого убить. Не способен же? Конечно, нет. Человек, который посреди ночи пришел с оружием к беззащитному, ни за что не скажет «я убью тебя» на полном серьезе. Вот только Оусу даже с голыми руками едва ли можно назвать беспомощным, и в этом-то и заключается весь кошмар ситуации. Они поубивают друг друга. Лунный свет отразился блеском наточенного цуруги в пасмурных омутах Оусу, расширившихся в замешательстве и тут же закрывшихся в полном принятии. Он в смятении, но ждал его; ждал, что однажды неминуемо придет к этому и надеялся предотвратить разговором под луной и ветвями глицинии, ради которого пришел сюда. Безуспешно надеялся. — Это твое решение? Убить меня? — Мне давно следовало это сделать, — ярость в голосе Ооусу перекатилась к насмешке. — Ты знал? Учитель Цукинова должен был убить тебя, как только ты родился. Но наша недалекая тетушка не дала ему это сделать, поэтому отец сослал тебя к ней. Я всего лишь завершу начатое! Всегда величественный и грозный взгляд Оусу теперь ползал у него под ногами. — Я надеялся, что мы сможем понять друг друга. — Закрой рот, — подобно фирменному тону брата процедил Ооусу. — С меня хватит. Мира между нами никогда не будет. Я избавлюсь от тебя, и все будет как раньше. Никакого предсказания и никакого великого несчастья. Единственным, кто снова умрет в стенах этого дворца, будешь только ты. Я до последнего верила в то, что Ооусу пришел покидаться грозностями, что всего-навсего пришел высказать все накопленные в душе обиды, что они поругаются да разойдутся. Верила, пока Ооусу не сорвался с места так быстро, что мои глаза не успели проследить за ним. Магия тому виной или же усыпанная камнями трава на подступе к холму, из-за которых я выглядывала как луговая собачка, но Ооусу достиг цели в считанные секунды и замахнулся… В том, что Оусу пришел без оружия, я уверена даже больше, чем в бездонности пропасти, возникшей между братьями, но цуруги Ооусу встретил ответный лязг металла, как будто меч прошелся по чему-то такому же железному и острому. Никогда бы не поверила, что белейшая луна, какую я только знала, способна так ярко показать багряный цвет крови, если бы не увидела ее своими глазами. Оусу отшатнулся и прижал руку к плечу, но кровавое пятно, спелое, как плод черешни, все равно просочилось и начало пропитывать рукав светлого кимоно. Он не смог защититься, хотя успел поднять руку с жестом проклятой техники… Оусу. Не смог. Нет, это его режущая все и вся техника не смогла защитить его от какого-то меча. Невидимая для моих глаз магическая энергия с холодным звоном прошлась по цуруги, но даже не поцарапала его. — Что, удивлен? — острие лезвия поднялось к ветвям, отражая их сумеречное сияние как зеркало, а глаза Ооусу скользнули по нему с восхищением. — Это Кусанаги-но цуруги. Тот самый меч, которым владел Сусаноо. Ты же не думал, что я приду неподготовленным? — Вот от кого никогда не ждешь удара в спину, так это от родного брата, — глаза Оусу расширились еще больше, чем от этого факта, когда в их поле зрения попала окропленная собственной кровью ладонь. — Ты не только лжец, но еще и вор. Жажда крови с новой силой растеклась по лицу Ооусу, словно бы в восхвалении своего оружия он забыл, зачем пришел, а теперь вспомнил снова. — Я ничего не крал. Это семейная ценность, она моя по праву. — Этот меч тебе не принадлежит. Его место в Исэ. — Его место в твоей плоти! Ооусу взмахнул мечом вновь и, скорее всего, в этот раз не промахнулся бы, пока рабочая рука Оусу была занята раной, если бы мое срывающееся в ночном воздухе «Хватит!» не заставило меч отклониться и позволить Оусу увернуться. С меня хватит. Мне страшно, мне больно, мне хочется плакать, но с меня достаточно. Это нечестный бой. Этого боя вообще не должно быть! Прятаться нет смысла, но я и не собираюсь. Мое сердце отчитывало всего несколько секунд до отметки предчувствия, за которой Ооусу опомнится и попытается нанести удар снова. Спотыкаясь о камни, некоторые из которых попали в мои гэта, я успела добежать до парней и вцепиться в рукав Ооусу. — Что ты здесь делаешь? В его голосе накалился огонь гнева, перекинувшийся на меня, а в голове мелькнуло опасение, не попытается ли он замахнуться и на меня тоже, но что за глупости, Сенджу? Это же Ооусу. Он никогда не навредит тебе. — Хватит, остановись! — Вернись обратно! — рявкнул принц и кивнул в сторону, откуда я пришла. И не подумаю. Не оставлю вас здесь один на один. Воздух вокруг Ооусу вскипел ненавистью, обжигая кожу, а стоять рядом с ним стало страшнее, чем с Оусу, но я никуда не сбегу. Только не сейчас. Это я позволила ситуации выйти из-под контроля и именно из-за меня они сейчас здесь. Значит, мне все и разруливать, а шанс… он, как и всегда, только один. С трудом я отцепилась от рукава любимого и осторожно переступила на расстояние между ним и Оусу. Я не маг, не воин и не часть их семьи, но и у меня есть козырь, которым я не побрезгую воспользоваться. Когда два брата дерутся, лучше не лезть — получишь от обоих, но они ни за что не посмеют ранить меня. С чего я так решила? Из всего арсенала у меня лишь глубокая интуитивная уверенность, но когда было нечто большее? — Хватит вам вечно ссориться! Давайте просто поговорим! — Ооусу прав, — раздалось где-то далеко за моей спиной. — Женщине в этом разговоре нет места. Тебе нужно уйти. — Я никуда не уйду, — взглянула я на Оусу через плечо и сказала это так твердо, как никогда еще не смела говорить с ним в подобном тоне. — И это никакой не разговор. Это братоубийство! — Братоубийство может быть только между братьями, а он, — сверкающее острие Кусанаги уткнулось в сторону Оусу, — мне не брат. — У вас один отец, одна кровь. Вы братья, хотите вы этого или нет! И либо вы научитесь жить вместе как братья, либо мы все рано или поздно погибнем! — Погибнет здесь только он. Да они совсем меня не слушают! Не знаю, какими остатками мозга я думала, когда решила, что отличным способом остановить надвигающуюся фигуру Ооусу будет вцепиться голыми руками в лезвие меча, но это даже близко не задержало его. Он дернул, и то пронзило меня острой болью, рассекая обе ладони. Больно… как же больно… Конечно, я знала, что пораниться оружием не то же самое, что порезаться бумагой: лезвие Кусанаги не просто изрезало мне руки поперек, но еще и обожгло словно чистым огнем. Да что не так с этим мечом?! — Расщепление! Прежде чем я успела обернуться, магические парирования Оусу со звуком железных скрежетов закончились оглушающим бахом, с которым, казалось, подорвалась сама земля и валун. Куски почвы и камней разлетелись по всей округе и подняли клубы пыли с запахом сырой земли. Мне показалось, воздух схлопнулся от этого взрыва, но когда витавшая вокруг грязь начала немного оседать, вместо братьев я разглядела только огромный ров, в котором торчали мощные корни недалеко находящейся глицинии, словно бы землю зачерпнула огромная рука. На тренировке братья и близко не показали всего того, на что способны… Звуки сражения не прекратились — они оба еще живы! Нужно срочно что-то делать! На ту сторону! Куда безопаснее и логичнее было бы обойти земляную ложбину, но времени на надежность у меня нет, а потому я кинулась напролом, едва не свернула шею, пока скатывалась в яму, и набирала скорость, чтобы выскочить из нее, но кто же знал, что разбеги не работают в сырой земле! Она, к тому же, измазала мне всю одежду и забилась под ногти к тому моменту, когда я выкарабкалась. — Это ты во всем виноват… Ты все у меня забрал. Стекавшие по рукам Ооусу струйки крови и порванные рукава стали первым, что я увидела, высунувшись из почвы. Казалось, это не он держал обеими руками меч, а меч его. Он впивался в ладони, вгрызался вычурными зазубринами и не позволял себя отпустить. А рана стоявшего далеко напротив него Оусу продолжала кровоточить, но тот и вовсе не пытался прижимать ее. Оба брата сохраняли дистанцию, однако уже успели сбиться с ровного дыхания. — Да о чем ты… — брови Оусу свелись, а губы не смогли сомкнуться. Не будь в руках одного из них меч, вряд ли кто-нибудь смог бы отличить их и узнать в лице, обретшем эмоции, самого Оусу. — Я всю свою жизнь был второй частью предложения, которое начиналось с тебя! — Разумеется. Ты ведь у нас обиженный судьбой мальчик, которому вечно все сочувствовали. Лишенный заботы, понимания, одинокий. — По-твоему… мне сочувствовали? — мышцы на лице Оусу напряглись и завязались в злую гримасу. — Меня выгнали из дома, из семьи, пока ты рос в родительской любви и окруженный всем, о чем можно мечтать. И это я лишил тебя чего-то?! Глубокий вдох выровнял дыхание. Кровь просочилась не только на руках Ооусу и Кусанаги, но и оказалась на виске. Теплая и яркая линия под светом луны очертила левую часть лица принца и обронила первую каплю с подбородка. — Даже находясь вдали от дома, ты забрал все внимание себе. Ты хоть представляешь, каково было каждый день слушать учителей? «Ты должен быть умным, Ооусу. Ты должен быть талантливым, Ооусу. Ты должен быть лучшим». Я из сил выбивался, чтобы заслужить к себе уважение, но сколько бы я ни старался, талантливым для учителя Цукиновы был только ты! Два пальца Оусу взмыли вверх, и Кусанаги, которым второй принц прикрылся как щитом, встретил невидимый удар. Лепестки глицинии лопнули от свистящих ударов незримого острия и осыпались то тут, то там. В округе валялись ровно рассеченные ветви, камни, и в каждом можно высмотреть капельки крови. — Из-за этого проклятого предсказания в моем гареме начались отравления! — голос Ооусу сорвался на крик со взмахом меча, с которым я вздрогнула, будто могла попасть под удар вместо Оусу. — Моя женщина потеряла ребенка из-за тебя! — взмах. — И мама… тоже умерла из-за тебя! Режущая проклятая техника отвела замах в сторону и позволила Оусу уклониться от меча, хотя и заставила того пожертвовать локоном волос и попасть под удар ноги брата. Проклятая энергия придала больше силы и потому Оусу отлетел дальше, чем если бы удар пришелся с обычной человеческой силой. Неужели это настолько больно, что он не смог встать с колена? — Ты винишь в этом меня? — Она ничем не болела! Она была здорова, — крик Ооусу, разносящийся эхом по всей окрестности, вдруг стих и перешел на неровный полуголос, — пока домой не вернулся ее ненаглядный Оусу, которого она так ждала. Чего бы я ни достиг, мама так и не посмотрела на меня. А знаешь, чем она была занята? Она смотрела на горы и думала, как там живет ее любимый изгнанный сынок, хорошо ли о нем заботятся, любят ли его так же, как любила она. Ладонь принца сжала склонившийся к земле Кусанаги так, что я почти услышала, как жалобно заскулила рукоять в руках такого же недолюбленного ребенка. — Разве тебе мало любви, которая окружает тебя каждый день? — этот вопрос крепко встал в опущенных глазах Оусу, забывших о моргании. — Твои женщины боготворят тебя. Братья и сестры возносят тебя. Родители были рядом с тобой. Отец назвал преемником тебя. Статус и признание отдали тебе. Совет встал на твою сторону и отдал тебе мою наложницу. — Ты забрал у меня даже это, — перехватил слово Ооусу. — Видел, как я за нее боролся, и решил отомстить. Воспользовался тем, как мы с тобой похожи. Ну и как, понравилось?! Следующий взмах должен был стать последним или нанести Оусу серьезную рану, после которой добивание не составило бы никаких проблем. Ооусу собрал в руках всю силу именно с этой мыслью — я почувствовала ее, когда зажмурилась от надвигающейся боли, которая настигла бы мою вытянутую вперед руку и, скорее всего, разрезала бы ее с сочным звуком, как перезревший фрукт. — Довольно! — сказала я, когда почувствовала холодное дуновение ветра, навеянного над моими пальцами цуруги прежде, чем открыть глаза. Возмущению на лице любимого нет предела. — Отойди сейчас же. Его лицо исказилось в напряженных морщинках гнева, и мое «нет» не просто заставило его обрести зверскую гримасу. Оно превратилось в нечто страдальческое, способное заставить меня поверить в то, что я предавала его во второй раз. — Ты говорила, что между вами ничего не было… — Ничего и не было, Ооусу. — Тогда почему ты его защищаешь?! Почему защищаю того, кого три месяца назад сама была готова убить? Не то чтобы мне вообще хочется защищать Оусу, а то, как это прозвучало, заставило меня покрыться неприятными мурашками, но какой бы ни была ситуация, я не позволю разрешать ее через чью-либо смерть — она точно ничего не решит. — Я не хочу, чтобы ты нес на себе эту ношу остаток жизни. Братьев нужно защищать. Что бы он ни натворил, он останется твоим братом. С этим нужно научиться жить, а не браться за оружие. Вы оба многое вытерпели, но даже понятия не имеете, как было тяжело другому. Вам всего лишь нужно поговорить. Ну, почему мужчины такие глупые… Я знаю, что ссора между братьями Ямато куда глубже результатов моих любовных похождений, но Ооусу прав: простыми разговорами вряд ли можно что-либо решить. Это обида, закрепившаяся воспитанием и годами, и скорее всего даже при самом удачном исходе ее следы останутся в душах обоих до конца жизни. Но разве это повод отказываться от попытки хотя бы понять друг друга? Ооусу взялся за меч в отчаянии, однако только так они смогли высказать все, что накопили внутри. Надежда в совершенной мной ошибке, которая подвела лицом к лезвию цуруги, заставила меня поверить в то, что наконец настал тот самый момент, когда они готовы слушать. Изгнанный сын, обделенный вниманием брат. Гнев и зависть Оусу, несмотря на которые он был готов пойти на примирение, были ясны мне почти с самого начала. Куда глубже оказалась обида Ооусу: сколько бы он ни окружал себя женщинами и ни купался в их любви и внимании, ни одна из них так и не смогла подарить ему недостающего кусочка теплоты. Его обожали, боготворили, но единственные, чьего признание он действительно желал, смотрели в сторону Оусу, а тот об этом даже не догадывался. На стороне Ямато Ооусу находился лишь требовательный отец — надзиратель его успехов. — Вы ничего не решите, если сейчас поубиваете друг друга. Давайте хоть на одно мгновение забудем, кто в чем виноват. Ооусу, — я не отрывала глаз от любимого, — пожалуйста. Его кровожадные омуты смотрели на брата. Раз — они скользнули до меня и наполнились безвинностью, которую заставили поступать плохо. Два — поднялись до Оусу за моей спиной, задержались, вспомнив о суровости и горе, но снова упали на меня и превратили злобу в жалобность. И три — когда моя рука осторожно, почти незаметно опустила лезвие Кусанаги вниз и прислонилась к часто вздымавшейся груди Ооусу, его серые глаза больше не нашли сил взглянуть на брата снова. У меня получилось? Виски страшно запульсировали, сердце заколотилось. Он опустил меч и повернулся полубоком, искоса наблюдая. Получилось?! Для уверенности я перевела взгляд на Оусу. Тот смотрел исподлобья, вернув руку к ране на плече, хорошенько смочившей все его кимоно кровью как с резаного кабана. — Мы сядем за стол, — членораздельно и медленно проговорила я, без всяких резких, мать вашу, движений, — нальем чай и обо всем поговорим. Но для начала вы оба сходите к лекарю. — Завтра, — подал голос Ооусу и повернулся спиной. — Поговорим завтра. Оусу потупил взгляд, но мне показалось, что это была попытка кивнуть в знак согласия. Во всяком случае на него я и надеялась. У меня получилось? Никто никого не убьет, никто не будет в ссоре, а Сукуна не родится? Я что… смогла? ДА! Нет, нет, нет, еще рано радоваться, нужно дождаться завтрашнего разговора, все хорошенько проконтролировать и окончательно убедиться в том, что они помирились. Но проклятие вас за ногу, Я СДЕЛАЛА ЭТО, Я… …думала, что все будет так просто. На недолгие несколько минут посчитала, что предотвратила непоправимое, исправила ошибки и спасла всех вокруг, ныне живущих и тех, кто будет жить следующую тысячу лет, но… Кусанаги решил иначе. Больно. И крови много. Грудь сдавило, ни выдохнуть, ни крикнуть. Больно… Кусанаги метил в живот, но разорвало пополам только сердце. Кровь начала наполнять изнутри, все тело пронзило тысячей иголок. Головокружение, тошнота, онемение. Что случилось? Все ведь было нормально. Это «все» произошло слишком быстро… Ооусу… Он проткнул Ооусу насквозь. Я расслабилась и пошла следом за ним, когда краем глаза заметила, как он сжал Кусанаги и замахнулся с разворота на встававшего с колена Оусу. Цуруги должен был попасть в шею, но траекторию прервали руки опытного воина — они заблокировали кисть и развернули меч обратно, чтобы с низкого положения налечь на рукоять и пустить Кусанаги навстречу. И все это за какую-то жалкую секунду… Ооусу напоролся на собственный меч. Вторая рука пошла на помощь, чтобы вытащить его из живота, но с налегающей силой брата позволила ему войти только глубже. Крови на них стало больше из-за той, что начала течь изо рта. Он попытался вдохнуть, но воздух сжало в груди, и оттуда вырвался сдавленный хрип. Нет. Нет. Нет… Только не это… Только не так… — Прости, — прошептал Оусу, когда взгляды братьев пересеклись, но на его лице, как всегда, нет ни капли сожаления. Это была не реакция. Это было решение. Никто никого не прощал и разговаривать не собирался. Поалевшие от крови губы Ооусу задрожали, плечи начали оседать, голова склонилась вперед и натолкнулась лбом на лоб брата. — Будь ты… проклят, — ему становилось трудно дышать, некоторые слова выходили почти беззвучно. — Не будет тебе покоя, а когда будешь умирать… я приду за тобой. Бездушные глаза Оусу выразили только один ответ — «ничего другого я от тебя и не ждал». Толчок — и тело Ооусу безвольно отклонилось назад, освобождая багряный Кусанаги в руке Оусу. Хрясь! — тело шмякнулось о твердую землю и куски раздробленных камней с плесом и хрустом. Я не смогла пошевелиться… Ну же, Сенджу! Подойди к нему, ему нужна помощь! Двигайся, мать твою! Мне понадобилась титаническая сила, чтобы преодолеть оцепенение, а когда это получилось, я с содрагающимися конечностями упала на колени рядом с любимым. Что делать, боже, что мне делать? Кровь растекается под ним как разлитая вода, стремительно и без остановки. Нужно закрыть рану, но она сквозная, как это сделать, чем?! — Ооусу, — из моего горла вырвался задушенный писк, когда мои руки обвили его голову, как маленького ребенка. — Нет, нет, нет, господи. Пожалуйста. Посмотри на меня. Ооусу! Его глаза остались приоткрытыми, как и рот, и заблестели как два маленьких камушка под белой луной. Он еще жив, он слышит меня, я знаю! Посмотри, мать твою, на меня! Серые омуты остались неподвижными, и я прижала его голову к своей склоненной груди так, будто от этого ему может стать лучше. Словно чем крепче я прижму его к себе, тем больше у меня шансов спрятать его от смерти, от потери крови и от Оусу. Нет, пожалуйста, нет. Не умирай. Все не должно закончиться вот так! Только не так… Ну же, милый. Давай, поднимайся. Ты можешь, я знаю. Сколько раз я держала его голову на своих коленях? Он любил, когда я гладила его по волосам до тех пор, пока не уснет. Мычал и утыкался в меня как маленький, словно я была его матерью, а мне и нравилось представлять себя на ее месте — навеки первой среди многих. Я гладила его светло-каштановые волосы и теперь, и его голова еще никогда не была настолько тяжелой. — Ооусу, он ведь твой брат, — сказала я, когда уговаривала пойти со мной на тот роковой номикай, а он продолжил смотреть сквозь своих бегающих детей совершенно равнодушно. — Не все те, кто называется семьей, ей являются, Сенджу. У нас может быть одна кровь, но мы не семья. А вот ты… Я запрокинула голову к небу и зажмурилась так сильно, что слезинки выскользнули и потекли по моим щекам ручьем. Пожалуйста, не забирай его у меня… Только не его… Сколько раз мне нужно сказать «нет», чтобы смерть услышала меня и сказала «хорошо»? Что мне нужно отдать? Я сделаю что угодно, только не забирай… Когда я открыла глаза, Оусу все еще стоял на месте. Смотрел свысока своим бесчувственным взглядом, окровавленным Кусанаги в руке и ни с чем от любящего брата. Монстр. Убийца. Дьявол. Сукуна. Нет. Я не позволю всему закончиться так. Ооусу может быть еще жив. Он же маг, они не умирают так просто! А человек и того гораздо живучее, чем можно подумать! Ему нужна помощь. Нужна… Михо! Я помню только как оставила Ооусу и бежала сквозь пульсирующую в ушах кровь, сквозь покалывание, дрожь и приступы оцепенения. Перед глазами стояла муть, и из-за нее я то и дело спотыкалась и падала, но заставляла себя встать и бежать вновь. Мне не хватало воздуха, он закончился уже давно, а я бежала на одной силе воли. По дороге пришлось скинуть гэта — они слишком сильно тормозили, а у меня не было времени на промедление. Не знаю как, но, казалось, я пробежала весь дворцовый комплекс, добежала до комнаты, где, как думала, лекарь в это время была с одной из больных девушек, и ворвалась туда как тайфун. — МИХО! — Не кричи ты так, — она тут же подняла голову, словно ждала меня. — Акари, что случилось? — Скорее, — проговаривала я с заплетающимся языком в промежутках между глубокими вдохами, с которыми воздух входил в меня огромными непроглатываемыми кусками. — Пойдем со мной. Быстрее! Как назло Михо не сдвинулась с места и продолжала сидеть возле постели наложницы, однако ее округлившиеся глаза уже заметили на мне море крови, и я уже не выглядела в них обычной ополоумевшей. — Да что с тобой такое? Ты ранена? — Ооусу! Он умирает! Эти слова поселили в ней ужас. Она сказала, чтобы я для начала успокоилась, но, твою мать, мы потеряли так много времени на эти бесполезные уговоры! Я схватила Михо за руку и просто потянула за собой — долго она не упиралась, но по дороге снова затормозила, потратив время на то, чтобы уговорить стражу пойти с нами. Хватит медлить, я что, непонятно сказала?! ПРИНЦ умирает! К тому времени, когда мы направились к старой глицинии, нас собрался целый отряд. Стражники сориентировались быстрее Михо, но и они были слишком медленными — я побежала вперед, и когда вернулась… Ни того, ни другого уже не было. Какого черта… Как… — И где они, Акари? — Я не знаю… Не знаю… Уже ничего не понимаю. Успокойся. Следы борьбы еще здесь: ров, обломанные ветви, камни и кровь тут и там. Вот здесь! Целая лужа — на этом месте и умирал Ооусу. Какой бы яркой ни была луна, она совершенно мне не помогала, поэтому я внаглую выхватила фонарь у одного из стражников и пошла по следу. Кровавая лужа оставила за собой потертости — его что, тащили? Но даже если так, мазки совсем скоро оборвались и не осталось ни намека на то, куда братья могли деться. Хотя мне и не пришлось выкладывать на клятву свою жизнь, чтобы убедить Михо и стражу, которые и сами все прекрасно видели, лекарь приказала — не попросила — держать рот на замке и вернуться в свою комнату, пока стража обыскивает территорию. Мои слова ничем было не подтвердить: трупа нет, принцев — тоже. Я должна молчать и ждать, а для уверенности в этом Михо, имея полное право командовать, приставила к моей комнате стражу, чтобы не дай боже я куда не вышла. Она и правда думала, что остаток ночи я смогу хотя бы лечь в постель? Меня колотила дрожь, слезы, а еще сомнения. Одна половина была твердо уверена в том, что Ооусу умер, а другая на каждый репит этой мысли находила новые доказательства и надежды на то, что это не так. Тела нет. Их обоих не было на месте. Это ведь что-то да значит, верно? Ооусу не умер, нет, нет, нет. Он не мог. Я не поверю, пока сама не увижу. Но ты видела. Ничего я не видела! Тела. Нет! А что, если он ранен? Что, если прямо сейчас ему нужна помощь, а его не могут найти? Я бы могла помочь с поисками, почему я должна сидеть здесь?! Я маячила по оккупированной снаружи комнате, плакала, перебрала все варианты и молилась, а к утру осталась опустошенной и совсем без сил. Михо вернулась без новостей, помогла мне переодеться, отмыться и перевязала мои рассеченные ладони, о которых я и вовсе забыла думать. А еще о том, каким мучительно долгим могло быть время. — Ты говоришь правду? — уже в который раз спрашивала она шепотом и получала от меня один и тот же кивок. — Не вздумай никому об этом рассказывать, пока мы во всем не разберемся. При всем желании я бы и не успела: совсем скоро заявился глава стражи с приказом — нас ожидает Император. На аудиенцию меня повели как на казнь, в окружении четверых стражников и под многочисленные взгляды наложниц, и даже так у Михо остались силы твердить одно и то же: о том, как мне себя вести, что говорить и как кланяться. Никогда еще мне не было так плевать на эти гребаные правила. Зал, в котором нас ожидали, едва ли отличался от других центральных дворцов. Просторный минимализм царил и здесь, а вместе с ним роскошный подиум и полупрозрачный занавес, за которым сам император Кэйко ждал нас. — Ваше Императорское Величество, — склонилась Михо к полу, — Акари Сенджу утверждает, что видела, как один из Ваших сыновей, наследный принц Ооусу, был убит этой ночью. Стража обыскала всю территорию. Они нашли только следы битвы. — Я хочу услышать, что скажет сама Акари. Император самолично обрезал все нормы светскости, и не сделай он этого, мне бы точно рубанули голову раньше, чем я вышла, поклонилась и начала рассказ. Вряд ли ситуация могла прибавить Кэйко терпения, так что я выложила все как есть максимально кратко и не забыла о самой важной части. — Ты говоришь о том, что мой сын причастен к убийству наследного принца и родного брата? — уточнил Император. — Ты хоть понимаешь, о чем говоришь? — А Вы понимаете?! Оусу убил Вашего сына! У меня не хватило терпения. Прежде чем глава стражи успел повысить голос и выкрикнуть «Да как ты смеешь?», мое лицо оказалось прижатым к полу, и, клянусь, я услышала, как затрещал мой череп и грудная клетка, на которую надавили коленом со спины. Меня здесь раздавят… — Ты обвиняешь сына государя в братоубийстве. За клевету в отношении императорской семьи положена только смерть! — Акари Сенджу, — взял свое слово Кэйко, заставив главу стражи замолчать. — Лекарь заявила, что ты пришла к ней посреди ночи вся в крови. Твои руки были порезаны, но ты не могла потерять столько, а значит, она не твоя. Так скажи мне, где доказательства того, что не ты убила принца Ооусу? Что… Они собираются обвинить меня? — Но тело… — Если принц Ооусу жив, вероятно, он ранен. Могу ли я быть уверен в том, что не ты напала на него? — Вы себя-то слыши… АЙ! — громоздкий мужчина начал давить мне на голову сильнее. Еще немного, и у меня выпадут глазные яблоки. — Ты заявляешь о смерти наследного принца. Ты обвиняешь члена императорской семьи в убийстве. И у тебя нет ни одного доказательства своих слов. Конечно… о чем я вообще думала. Государь государем, но он еще и отец. Я не могу быть уверена в том, что даже при таких сложных взаимоотношениях Кэйко не встанет на сторону Оусу. А они будут на его стороне, и если мои слова и подтвердятся, нет никаких гарантий, что всю вину все равно не скинут на меня. Меня казнят. Император, потомок богини солнца, находится выше всего живого. Обожествление возвышает его настолько, что лицо не имеет права видеть даже семья, но в тот момент тишина заняла его первое место и воцарилась над смертностью: — Это я убил Ооусу. Всеобщее молчание выбило из колеи абсолютно каждого, и мы не сразу поняли, откуда идет звук. Оусу появился на пороге седзи — так мне сказали глаза Михо, сидевшей рядом. Холодный, жестокий голос истины вещал губами принца позади меня. — Это правда. Я убил его своими руками. Затем я оторвал ему конечности, завернул в соломенные циновки и выбросил в реку. Брат мертв. Что… он… — Мацусита! — Да! — резво отозвался мужчина надо мной. — Отправь своих людей к устью реки, пусть проверят все, каждый куст, каждый камень! — Слушаюсь! — воскликнул глава стражи и соскочил с меня, но достигнутая легкость не сделала мне лучше и не помогла снова встать. Этого не может быть… Нам было приказано ждать в этой комнате, и мы провели в ней следующие несколько часов в компании Императора, молча и без всяких движений. Оусу расположился у стены и по велению отца ждал вместе с нами. За все время он не поднял ни на кого глаза, зато я своих с него не спускала. Ты ведь врешь… Ты все врешь. Этого не может быть. Не может быть правдой. Ни голод, ни усталость не заставили бы меня уйти без Ооусу. Я была готова ждать, сколько потребуется, лишь бы узнать, что он в порядке, может, и сильно ранен, но жив. Через несколько часов, когда к страже снаружи присоединился запыхавшийся молодой парень, Мацусита без всяких специальных разрешений позволил лично доложить Императору по его же приказу о результатах поисков. Парень мялся под обстрелом нетерпеливых глаз, — я была готова задушить его своими же изрезанными руками, если бы медлил еще хоть секунду, — и с самым высоким почтением попросил разрешения сообщить новость наедине. — Говори как есть. — Ваше Императорское Величество, наши отряды обыскали устье Камо и Кои согласно Вашему приказу, и Вашего сына, наследного принца Ооусу…

Его нашли таким, как Оусу и сказал.

***

      Говорят, если боишься что-то потерять, лучше потеряй и больше не бойся.

Человек, который сказал это, явно никогда никого не терял.

Любовь оглушает, ослепляет, лишает разума. Не иронично ли, что на то же самое способно горе? Мое горе было настолько велико, что казалось, умирала я сама. Долго, мучительно. Когда в приступе скорби я уткнулась лбом в пол, мне было плевать, как это расценит Император и все вокруг. На все плевать… Пусть думают, что хотят — ни одно лезвие в мире, даже сам Кусанаги, уже не сделают мне больнее. Потому что день, когда я потеряла Ооусу, стал днем моей собственной смерти. Я живу не первую жизнь, не первый раз кого-то теряю, так почему именно потеря Ооусу стала для меня настолько болезненной? Может быть, потому, что все три месяца, что я прожила в Хэйан, казались мне сном с пустыми угрозами, а теперь мне показали, просто ткнули носом, что умереть — вполне реально. Нет, дело не в этом. Я теряла родных и близких несчетное количество раз. Но мне впервые пришлось потерять свою любовь по причине ее смерти. То ли дело расставание, измена или что-нибудь еще. Невероятно больно оставаться одному, осознавать, что все чудесное и прекрасное, что расцвело внутри, теперь завянет. Некогда любимый человек теряется в толпе, а тебе только и остается воображать, как же счастлив он будет без тебя. Больно. Ужасно больно. Но эта боль и вровень не идет с той, которая щелкает по носу и говорит: «В этот раз ничего исправить нельзя». Когда бывший любимый еще жив, сердце чувствует его: он где-то там, продолжает жить, мечтать, вспоминать, все еще есть возможность встретиться, сказать несказанное и, быть может, вернуть потерянное вместе. Но когда любовь умирает… о боги, эта оборванная клятва без точки и возможности продолжения так и останется на всю жизнь, как незаконченная пьеса. Без Ромео. Если бы мы знали, когда видимся, разговариваем и целуемся в последний раз, может быть, прощаться было бы легче. Я не была готова потерять Ооусу, но его отняли у меня без предупреждения. Я больше не смогу ничего ему сказать, еще раз признаться в чувствах, объясниться, обнять, уснуть и проснуться вместе с ним. И больше никогда его не вижу… Мама говорила: пока мы живы, все поправимо. Ни одна ссора, ни одно расставание, ни одна обида не способны разлучить людей так, как это делает смерть. Я бы отдала все, чтобы Ооусу был жив. Что нужно? Что?! Невозможность быть с ним? Хорошо! Вечная любовь к другой? Да пожалуйста! Я согласна никогда больше с ним не увидеться, лишь бы знать, что он жив. Только верните мне его… Верните… Я перестала чувствовать лицо и с трудом открывала глаза, а все потому, что плакала и не могла остановиться. Иногда заканчивались слезы, иногда — воздух, а порой голова пустела настолько, что я начинала реветь без причины. Следующие три дня я безвылазно провела в постели, если верить словам Наоки, постоянно навещавшей меня: никогда бы об этом не узнала, если бы она не сказала. Я просыпалась, ревела, засыпала — вечер, снова слезы. Так я и могла пролежать целый день, глядя на менявшийся поднос с едой рядом с моей постелью. То недолгое время, что удавалось провести без напрочь мокрого лица, выпадало на момент моего пробуждения. Пару минут я слышала, как щебечут птицы, дует ветер, шуршит вода в прудике за седзи, а затем вспоминала, почему чувствовала себя настолько опустошенной, и звуки снова пропадали, а я заново наполнялась отчаянием, иной раз силой заставляя страшные воспоминания вернуться в голову, чтобы никогда их не забыть. Время остановилось. Солнце продолжало вставать и садиться, насекомые в садах стрекотали жизнью, слуги и стража сновали туда-сюда как ни в чем не бывало, а я… как будто осталась жить в одном-единственном дне и не хотела из него выбираться. Да как жизнь может продолжаться, когда ЕГО не стало? Она и правда слишком жестока: никого не ждет и ни по кому не плачет… Когда случается что-то страшное, кажется, что чем больше проходит времени, тем меньше шансов все вернуть. Прошел один день, другой, третий — шансов становится меньше и совершенно не хочется принимать тот факт, что ни одного шанса не осталось уже давно. Я пропустила похороны, а еще казнь убийцы. Виновного в смерти наследного принца великой страны должны были безапелляционно казнить — это не подлежало никаким обсуждениям. Я по-прежнему ждала, что всю вину скинут на меня, выведут к народу и публично срубят голову. Честно сказать, на это и рассчитывала, а что мне было терять?.. Однако Император со мной не согласился и помиловал, а настоящего убийцу со срывающимся криком безутешного родителя велел казнить на следующий же день. Лежа в постели, сквозь шум в ушах я слышала, как Наоки почти хвасталась тем, что господин Ооусу отомщен. Если бы не приказ Императора, убитый горем народ растерзал бы убийцу самостоятельно — по крайней мере так она рассказывала. — Тебе стоит быть благодарной. Его Императорское Величество потерял сына, но не голову. Настоящий убийца заслужил свое наказание! Да. «Настоящий». Убийство — тяжкий грех, братоубийство — грех вдвойне, но по мне так, еще больший — трусость. У государя Кэйко не хватило смелости лишиться и второго сына, поэтому народу он выставил все так, будто Ооусу был убит кем-то другим. Девушке, поймавшей меня за ногу в женском онсэне, дали имя Уро Такако — с этим именем она и умерла. А еще, догадываюсь, с гордостью, с которой служила Оусу, своему господину и тому, кто решил наделить ее именем, а потом подтолкнуть навстречу смерти. Ну, конечно… Казненная вместо братоубийцы. Это была ты, Уро. Я могла бы и догадаться, когда впервые увидела тебя. Признаю, в свое время ты будешь абсолютно права. У меня не осталось ни малейших сомнений: Оусу еще не стал Сукуной, но уже принес всем великое несчастье… Похороны прошли еще тяжелее. На них собрались не только родные и близкие, жены, наложницы, дети, а также все чиновники и высокопоставленные лица, чтобы проводить своего несостоявшегося императора. Все, кроме меня. Я… просто не смогла. Встать с постели, выйти в люди, тщетно попытаться не разрыдаться и смотреть, как сгорает моя любовь. Мне хватило и того дыма от погребального кострища, который поднялся над дворцовым комплексом и станцевал на ветру. Наоки будто специально оставила открытыми седзи моей комнаты, чтобы я видела, как Ооусу покидает меня. К тому дню у меня не осталось сил плакать в голос, поэтому я позволила слезам беззвучно скатываться. Не знаю, как много прощальных обрядов было позволено провести, делали ли мацуго-но мидзу, но его решили не показывать даже родным. Все, что осталось от Ооусу… это было не целое тело: ноги, руки, голова… Он будто стал бездушной разобранной вещью… Оусу было мало просто убить его. Я не хотела представлять себе то, как это выглядело, но эгоистичные картинки без всяких разрешений представали перед глазами, как только закрывались веки. Запах его крови ударял в нос, — хрясь! хлюп! — звуки, с которыми Кусанаги пронзал плоть. Я просыпалась с криками, со слезами, иногда от рвотных позывов, которые вызывали мои зверские сновидения, а иногда потому, что, находясь в пустой комнате, я была не одна. По ночам я слышала чей-то плач и начинала плакать ему в подпев. Тогда будто весь дворец подхватывал скорбную оперу из женских воющих голосов, которые не замолкали до самого утра. Ямато Ооусу оплакивала вся страна. Кто был виноват в этом? Оусу, убивший брата его же мечом? Я, поддавшаяся чувствам и наворотившая из-за них дел? Все это случилось бы так или иначе. А вот Чихару… змея, из-за которой Ооусу узнал о том, о чем не следовало. Я могла бы сгнить в собственной вине, но никто бы не пострадал, не сунь она свой нос в мои дела. Стерва. Дрянь. Сука. Какое право она имела вмешиваться?! Это все из-за нее! Если бы не она… Если бы ее не было… Если бы не было этих правил… Я бы могла избавиться от нее. Некому больше защищать гарем. Некому следить за порядком. Некому направлять. Слуги, смотрительницы? Ха! Только у Ооусу было влияние, только у него была власть над гаремом. А раз его нет, никто и не моргнет, если Чихару вдруг не станет. На фоне Ооусу она будет раздавленной букашкой. Я не позволю ей так просто отделаться. Она хотела, чтобы я взяла ответственность за свои действия, что ж, тогда пусть тоже возьмет свою. Ойнацу как раз записала в свой дневник парочку действенных методов на этот счет, например… — Госпожа, Вам нужно поесть. Тело не ныло от того, что я почти не двигалась целыми днями, скорее, у меня просто не осталось сил встать. Иногда получалось сесть, но голова начинала кружиться так, что я тут же падала обратно в постель. Еда не просто не лезла в горло — меня тошнило от одного ее вида, пока живот настойчиво урчал скорбную серенаду. Да заткнись уже! — У Вас нет сил, потому что вы не едите. Ну же. — Не хочу. — Так и с голоду умрете. — Пускай. — Не говорите так. — Отвали, Наоки. Оставь меня… Неужели так трудно понять, что я всего-навсего хочу побыть одна? От одиночества, проведенного в рыданиях, не становилось лучше, но и от заботы Наоки тоже. Кто вообще сказал, что лучшее лекарство от скорби это чья-то поддержка? Видимо, Момо. Она пришла ко мне после похорон, и это стало отличной причиной для Наоки вывести меня хотя бы на энгаву. Кислород ударил в нос, голова закружилась, а глаза напрочь ослепило от яркого полуденного света. Стоит ли говорить, насколько внимательно я слушала в таком состоянии? Момо пыталась выдавить из себя что-то невнятное, узнать, как у меня дела, выразить сочувствие, конечно же. Она не сказала мне ничего нового, так что я не пыталась ее слушать, даже когда речь зашла о том вечере. Кажется, Момо сказала, что понимает меня, но о какой обиде могла идти речь, когда это я научила ее всему и когда именно я была первой фавориткой Оусу? Да какая в этом дворце может быть верная любовь… Момо это понимает, потому не может держать на меня зла, и хотя я так и не смогла поднять на нее глаза, в голосе все равно различила обиду: я перешла в другой гарем, но безвылазно осталась в голове Оусу. Так она и думает — что соперничать со мной у нее получится, и абсолютно права, но ошибается в другом. Мне даром не нужен ее Оусу. К концу ее монолога мы остались квиты: предательницей оказалась не только я. Что станет с садом, если лишить его ручья? Сад завянет. Это и начало происходить с гаремом после похорон. Мертвому принцу живые наложницы не нужны: содержать такое количество девушек слишком затратно, поэтому бездушный дворец решил избавиться от нас. Право остаться имеют лишь жены и дети, а наложниц… Выдадут замуж. Вот я и вернулась к тому, с чего начала. Наверное, никогда не привыкну к Хэйан, ее порядкам и особенно отношению к женщинам. Наложницы наследного принца считаются породистыми кобылами, а таких нужно продать подороже. Меркантильная золотая элита решила нажиться даже на смерти сына своего государя, и нас продадут как скот. Если бы меня решили выдать замуж за знатного чиновника из столицы с большим состоянием и таким же огромным гаремом, я была бы даже не против: живи, радуйся и раздвигай ножки раз в месяц — лучший исход для хэйанской женщины. И худший для недавно влюбленной. Я только что потеряла Ооусу, а теперь должна выйти за кого-то замуж и делать вид, что ничего не произошло? Какой-нибудь старый извращенец или богатенький избалованный мальчик выкупит меня, решит отпраздновать покупку, позовет к себе в покои и совершенно наплюет на мои чувства… Я осталась одна, без защиты. Какая же гнилая эта справедливость — только об этом я и думала, пока Наоки расхваливала меня перед потенциальным женихом, к которому вытаскивала из комнаты едва ли не за ноги, а чего ей стоило привести меня в порядок. — Его Императорское Величество очень ценит взаимоотношения с кланом Фудзивара и поэтому предлагает Вам взять в жены Акари Сенджу. Наоки посмотрела на мою покорно склоненную головушку и осторожно прочистила горло — мне нужно налить чай. — Помимо того, что она очень хороша собой, Акари весьма послушна, исполнительна и очень многое умеет. — А до меня доходили совершенно другие слухи, — скептично прокомментировал молодой чопорный голос по другую сторону стола. — Тогда Вы можете понять, почему она была любимицей господина Ооусу. Любимица. Струя горячего чая с моей нерасчетливостью плеснулась в маленький тяван как миниатюрное цунами, проскользило по дну и выскочило из чашки, расплескавшись по всему столу, а я, пока пыталась совладать с напором кипятка, навернула и другой тяван, и весь чайничек. Катастрофа — подумала бы я раньше, а теперь отличный повод уйти с этой встречи. Наоки тысячу раз извинилась, накидала оправданий под неубежденные хмыканья жениха и вытащила меня из комнаты раньше, чем я снова разрыдалась. Был ли он хотя бы симпатичным? Не знаю. Я на него не посмотрела. Она и правда думала, что от давления на совесть у меня загорится энтузиазм? Единственное, чего она смогла добиться откровенными унижениями, так это моего хваленого «послушания». Я бы хотела оказаться где угодно, только подальше от этого чертового дворца, но могу лишь наплевать на приказы Наоки и молча пойти куда глаза глядят. Она как назойливая муха крутилась вокруг меня и велела вернуться; говорила о моей наглости и подзаборной судьбе; о том, что меня в жизни никто не заберет с таким характером и даже не заметила, что подала мне неплохую идею. Такими темпами мы оказались у стен гарема, а там и конюшня недалеко. Та самая конюшня, у которой Ооусу впервые защитил меня. Как сейчас помню его голос, взгляд, приказ. Меня отвели в его комнаты и тогда со мной впервые поговорили, как с равноправным человеком, накормили сладостями, а потом… — К завтрашнему утру лошади должны быть готовы. Этот голос тоже есть в моих воспоминаниях. Больно похожий на тот, который я любила, но холодный, властный и беспощадный. Оусу стоял у конюшни, а рядом с ним конюх, который в свое время спас нас с Момо, и еще несколько солдат. Они разговаривали, копошились — одним словом, готовились. — Что они делают? — Тебе не об этом сейчас нужно волноваться! Ты сейчас же вернешься к господину Фудзиваре и принесешь свои извинения. Ты хоть представляешь, что это за человек?! — Что? — повторила я и готова повторить столько, сколько нужно. Наоки тяжело вздохнула. — Его Императорское Величество велел принцу Оусу решить политический вопрос. Завтра утром он покинет Хэйан-ке. Покинет дворец. Вечером, когда Наоки оставила меня, я улеглась в постель, но сон не пошел ни в какую. Слово «любовь», вырезанное руками Ооусу на моем амулете удачи, вертелось на пальцах, а в голове — мысли о ней. Меня отдавали за Шичиро, и я почти поверила в то, что смогу приправить брак по расчету хотя бы привязанностью. Меня забрали в гарем, но и там я смогла отыскать любовь. Теперь же меня снова кому-то отдают, но на этот раз я целиком и полностью уверена в том, что от любви в этом браке и упоминания не будет — я не смогу, потому что всю мою любовь Ооусу забрал с собой. Кто виноват в том, что все пришло к этому? Я, я и еще раз я. А еще Ойнацу, Чихару, Йоко и Юко, Цукинова, Шичиро и даже Момо. Каждый внес свою лепту по-своему и каждый виноват. Если перестать копаться в ситуации и взглянуть на нее такой, какая она есть, то можно удивиться ее простоте — виноват только один человек. Я поймала его взгляд тогда, у конюшни. Эти серые бездушные глаза смотрели, как умирала моя любовь, и ничего не чувствовали. Все знают, насколько Оусу может быть жесток и как много врагов он одолел, но одно дело знать о его кровавых подвигах на словах, а совсем другое — видеть, как он их совершает, безжалостно и хладнокровно. Он убил человека, которого был готов любить и ради которого был готов переступить через себя, а ему хоть бы что. Может, он только пытался убедить себя и остальных в том, что уважал и любил брата? Иначе я не понимаю, почему он не винил себя ни в чем. Откуда я знаю? Да я уверена в этом! Для него будто ничего не изменилось. Разве так горюют по близким? Это он во всем виноват. Эта ночь прошла в сплошных раздумьях. Я видела, как солнце собиралось проснуться на голубом лоне. Настанет новый день, и хотя не вернет Ооусу, он будет отличаться от других — я это чувствую. — Госпожа, Вы уже встали? Удивление Наоки можно понять: она не успела зайти, как я уже на ногах и, более того, куда-то собралась. На еще более растерянный вопрос я ответила, что собираюсь погулять. — Правда? Вам стоило бы поесть перед прогулкой. — Поем, когда вернусь. Ее счастью нет предела. Ничего есть я не собираюсь. И возвращаться тоже. В конюшне с самого утра было необычайно громко: голоса мужчин и ржание лошадей послышались не то что на территории гарема, а даже в саду. Сегодня Оусу уезжает, к подготовке привлекли ближайшую стражу, иначе вряд ли бы оставленные без присмотра ворота так просто меня пропустили. Конюхи ухаживают за лошадьми, разбирают инвентарь, некоторых из животных заводят обратно, а вдалеке прощально махают хвосты уходящих через ворота оседланных лошадей. Оставшиеся экипированные вынуждены быть заведенными обратно под крышу, и, к сожалению конюхов, не все из них отличаются послушанием: пара лошадей игриво разбрелась по пыльному пространству и решила подразнить несчастных работяг, позволяя подойти к себе, а затем резво отбегая. Одна из этих гнедых красавиц таким темпом пробежала полукруг и остановилась недалеко от меня. Наверное, ей тоже хочется, чтобы ее просто оставили в покое, сняли это неудобное седло и отпустили на волю. Я бы тоже этого хотела. Фыркающее создание должно было отбежать от меня, когда я по инерции потянулась к ее мордочке, но мотнуло головой и позволило к себе притронуться. Умные глазки-пуговки посмотрели мне прямо в душу, в которой что-то за последние несколько дней начало шевелиться. Передо мной красивая гнедая лошадь, а позади — дворец, наполненный одними воспоминаниями и болью. И внутренний голос, подсказавший мне: «Садись и беги». Зачем? Сделай это! Но зачем? Просто сделай! Так я и сделала. Как ужаленная сумасшедшая вскочила на лошадь так, как не могла даже в прошлой жизни — что-то подтолкнуло меня в спину и помогло запрыгнуть. Не знаю, как я смогла сделать это в юкате, но этого хватило, чтобы как следует вдарить лошади по бокам. Она сорвалась с места, а я — едва ли не с нее, и вместе мы чуть не убили конюха, попытавшегося нас остановить. Куда бежать — решила она, а я всего лишь доверилась этому животному, и оно решило на полном ходу направиться к закрывающимся воротам следом за собратьями. — Что за… Закрывай! Эй! — Стой! Нет. Быстрее… Быстрее! Я подскакивала с седла, билась копчиком и начала сползать в сторону, но удержалась, пока лошадь на полной скорости несла меня подальше от стен гарема, и чем дальше, тем больше ограничений и правил спадало с моей души. Животное понеслось так быстро, что, как мне показалось, приготовилось ни то перепрыгнуть через огромную стену, ни то проломить собой ворота. Оно задело их боком, пока те закрывались, затормозила, но протиснулась и чуть не отдавила мне ногу, а следом за ней к поводьям потянулась рука. Нет! Поводьями я дернула первая, а лошадь послушала и повернулась, не дав схватиться за них. Удар — и она снова набрала ход. Когда мы вырвались на главный проспект, я не сразу поняла, что мы смогли выбежать за пределы дворца. Как? Почему это оказалось так просто? Нам кто-то помог. Но это уже не так важно. Может, Ооусу был прав? Может, все было бы гораздо лучше, если бы Оусу просто не стало? Скольким людям он усложнил жизнь одним своим существованием? Император Кэйко отправляет его в новый поход, а это значит, что я могу никогда его больше не увидеть. Век бы и не видела, но… Он будет жив, где-то там, далеко, а я, зная об этом, смогу только винить себя в смерти Ооусу, пока не умру сама. Это Оусу виноват, так почему я должна его прощать? Прощение?! Я забыла об обиде за Шичиро только благодаря Ооусу! И стоило это сделать, как Оусу вернулся и сделал мне еще больнее! Ну уж нет, второй раз прощать его я не собираюсь. Ооусу оказался прав: этот человек не заслуживает ни капли прощения. Если он будет далеко, я ничего не смогу сделать, а если умрет — хочу видеть это в первых рядах. Все дело было в Оусу. Всегда.       А Круэлла тоже была права: к пяти стадиям горя можно прибавить еще одну…

Месть.