Курсы обаятельных красавиц

      Если вы думаете, что меня можно подкупить парой комплиментов и другой — поцелуев…

То да, можно. Особенно, если в меню алкоголь.

Я бы не назвала себя пьяницей или хотя бы человеком, который ни один вечер в компании не может провести без спиртного, но, черт возьми, вы хоть знаете, как он расслабляет? Приятнее всего не та беспамятная туманность на утро, не безграничное веселье, хотя и без него никуда. Меня больше привлекает прерогатива отпустить себя и быть пьяной больше, чем того бы потребовала выпивка в моем теле. Если бы охмеленный только захотел, единственным побочным эффектом была бы расшатанная координация и зрение авторства Ван Гога, но при этом полная осознанность и отчет в действиях. Как много соображающих гуляк вы видели? На моей практике был всего один такой — я. И это, хочу сказать, полное занудство — быть пьяной и в своем уме. Больше алкоголя меня способна опьянить только ласка. Одно прикосновение, щекотливые и невидимые следы горячего дыхания на коже, и процесс флирта уже не остановить. Стандартный сценарий: девушка напивается, теряет всякое чувство стыда и совсем перестает замечать руку на своей талии или бедрах (ну или еще где попикантнее), сначала от разгульной невнимательности, затем со словами «почему бы и да?», и он, и она делают вид, что по-прежнему ничего не происходит, но в голове у обоих что-то да щелкает. Например, то, как приятно становится всему телу, когда чьи-то пальцы сжимаются с одной стороны, пока чужое тело прижимается с другой — и вот, они уже в объятиях, которых становится мало. Голова от алкоголя наливается свинцом, в чем грех уложить ее на плечо партнера, потереться, коснуться носом шеи? А он смеется, все еще пытается держать лицо и сакадзуки, но никак не может уловить самые романтичные и нежные мысленные посылы. «Просто трахни меня уже!» Мы целовались. Долго целовались. Нежно, а потом страстно и затем лениво. Правда, для того, чтобы заслужить эти поцелуи, мне пришлось постараться смягчить Ооусу. В какой-то момент празднество без повода раскидало кого куда: Мо перепила и завалилась «отдохнуть» прямо посреди комнаты, а за ней последовал и Оусу. Тому и вовсе стало плохо, так что служанка увела его освежиться. Знает же, что пить ни черта не умеет, то ли от непереносимости алкоголя, то ли потому, что просто быстро напивается. Так или иначе мы с Ооусу остались одни. Не знаю почему, но настроение у него знатно подпортилось, так что я решила, что лучший способ загладить эти шероховатости — отвести его в соседнюю комнату, пустую и без света. Там я усадила принца на пол и сняла с себя последние обноски стыда окончательно. Каково же было удивление, когда мою еще запаханную в тесную юкату грудь встретила его рука, попытавшаяся отстранить меня. — Ты что, все еще злишься на меня? — обиды в голосе было как в моем мужчине вредности. — Да, злюсь, — процедили мне в лицо. Слова Ооусу я не восприняла всерьез, поэтому тут же принялась пролезать юркими пальцами под края его одежды. В этот раз встретила меня болезненная хватка за оба запястья, что ни странно, одной рукой. Настроение испортилось и у меня… — Это потому что я была занята в последние дни? — сакэ оставило меня почти без зрения: все поплыло, к тому же единственный источник света находился за рисовыми стенами и не особо-то что-то освещал, так что я предпочла и вовсе не смотреть Ооусу в лицо. Может, потому что вместе с алкоголем перед глазами мутнилась и вина. — Тогда мне жаль. Я всего лишь хотела, чтобы ты помирился с братом — этим я и была занята. Ты бы мог немного помочь ему, если бы вы наконец поладили. Меня кое-что беспокоит в нем… Пальцы Ооусу расслабились: от обиды осталось лишь напряженное любопытство. — О чем ты? — Ну, ты же знаешь, предсказание и все такое, — мои руки сами собой начали мять края его кимоно на груди, не решаясь с бывалым желанием заходить дальше. — Даже если не брать его во внимание, ваша ссора не дает разобраться в себе вам обоим. Чем раньше, ты все уладишь, тем проще нам будет начать сначала. Я не хочу, чтобы ты нес эту обиду всю свою жизнь. — Я бы давно все уладил! — Ооусу повысил голос и тут же затих: в соседней комнате застонала Мо. — Но он этого не желает… — Желает. Еще как желает. Просто вам нужно больше времени. Наплыв ласковых слов заставил меня выразить их на деле, и я потянулась, чтобы оставить на щеке любимого поцелуй. Отстраняться уже не хотелось, — как же вкусно он пахнет! — но важнее было вправить нужную мысль в его голову до конца. Лучше всего, если при этом мои руки будут оглаживать его волосы и скулы. — Все наладится. Я верю, ты сильный и ты справишься с этим ради своего же блага. Нашего блага. От сопротивления не осталось и следа. Он внимал мне с интересом, вникал и, казалось, даже трезвым не слушал меня так вдумчиво, как будучи пьяным. Отталкивания заменилось притягиванием и очень интимным, если вспомнить о том, что я пыталась оседлать его с самого начала. Сильные руки начали охотно вдавливаться в мои копчик и бедра, а когда мне позволили оказаться сверху, — даже помогли это сделать не без моего недвусмысленного «потрогай меня, давай же», — и прижаться поплотнее, я обхватила шею и голову своего принца, вдоволь наслаждаясь тем возбуждением, которое он во мне вызвал. — Не говори, что хочешь вернуться. Что за глупость? Зачем нам возвращаться в комнату, где валялась бухая Мо и вот-вот мог вернуться Оусу? Я даже отвечать на такую ерунду не стала. Вместо этого лучше немножко постонать, ибо очень хотелось, И ОН ДАЖЕ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЛ, НАСКОЛЬКО. Ну, а если нельзя дотянуться до достоинства руками, значит, можно сжать его бедра ногами так, что остался бы всего один намек на мои намерения. Будь мы голыми, Ооусу бы ничего не помешало начать двигаться — так плотно мы прижались друг к другу. Внизу у меня все застонало и защекотало, — а в таком состоянии сложно находиться не в позе мартовской кошки, — и здесь-то начались наши горячие поцелуи, жадные, набирающие темп, заставляющие руки Ооусу бегать по мне быстрее в невозможности решить, откуда лучше начать раздевать. Я плавала в этих объятиях, в нежности, в поцелуях, в очевидном желании и наслаждении от того, что очередная стена отнекивания рухнула передо мной и оставила открытыми только животные инстинкты. Я дышала ими, как воздухом, потому что любовь нужна была мне так же сильно. Ненасытный град поцелуев перетек к моей шее, заставив меня запрокинуть голову. Мужчины любят, когда женщина в экстазе зовет их по имени. Мой мужчина любит это вдвойне. Как правило, его имя служит рычагом или зовом к тому, что все идет хорошо и он может приступать к следующему этапу, но когда я простонала «ах, Ооусу», привычный нам сигнал заставил его остановиться. — Нет, не сдерживайся, — от нетерпения я заелозила всем телом, но не смогла этим заставить его продолжить. Он держал меня за лопатки крепко, заставляя прогинаться в пояснице, а я держала его за лицо, не давая отвернуть голову. Почему он остановился? Почему его глаза так растерянно бегали по мне? Нет, нет, нет. Только не сейчас. Я не могу позволить всему завершиться таким образом! Я заберу тебя целиком, украду и ни с кем никогда не поделюсь! Алкоголю прощается все. Кроме последствий. Этой ночью метеорологи обещали повышенную влажность. А кому повезет — еще и учащенное дыхание. И я выиграла джекпот, правда, не совсем тот, на который рассчитывала. Даже сквозь сон мои руки сами собой продолжали наглаживать теплое мужское тело, пока я баловалась с тем образом, который вырисовывался благодаря тактильности. Вот здесь у него чувствуются кубики (настоящие!), здесь — грудные мышцы, насыщенные соски, толстенная масса на руках и шрам. Шрам… Откуда у него шрам? Давно он там? Секс на столе — не заметила его тогда. Объятия на номикае — мимо. Отказ, настойчивость, злость, страсть. Все перемешалось, последовательность, детали, а когда попыталось сложиться пазлом… не сошлось. Эти воспоминания настигли меня в утреннем предсонье, предназначавшемся исключительно для блаженства, и врезались безапелляционным осознанием без всяких аргументов. Это был не Ооусу. Паника и учащенное сердцебиение на пару с ледяной дрожью сковали меня раньше, чем я смогла бы подумать, с чего я вообще так решила, и потому я подскочила настолько резко, что в едва открывшихся глазах успело потемнеть, голова раскололась острой болью, да еще и тошнота накатила в придачу. Нет, постойте, что… Быть не может! Как только звездочки в глазах расступились, я кинула взгляд на соседнее место. Рядом со мной голый мужчина. НО КАКОЙ ИЗ? Успокойся, Сенджу. Да с чего ты решила, что это не Ооусу? Спокойно, просто хорошенько подумай… Вот только сколько бы я ни старалась, кусочки памяти никак не складывались воедино: то чего-то не хватает, то вообще кажется выдумкой. Я надумала столько вариантов, что в конечном итоге перестала различать, что из осколков — воспоминания, а что — мои надуманные страхи: то братья были вместе, то я оставалась наедине с Ооусу, но это явно было не в конце, потому что мы с Момо после этого успели насвинячить с закусками, а потом она отключилась, я пыталась ее поднять, пока Оусу накидывался сакэ уже в одиночку… Кошмар. Может, мне и вовсе все приснилось? Хватит! Я прямо сейчас выясню, кто делил со мной постель этой ночью, и успокоюсь, потому что я бы никогда не легла с Оусу добровольно. Вся проблема, и нынешняя, и вчерашняя, заключается в том, что я имею дело с близнецами. Ой, да брось, Сенджу, ты что, своего мужика не отличишь? Да какая разница, что они близнецы?! Должна же быть разница в чем-то, кроме поведения! У Оусу рассечена бровь, а у Ооусу — нет. Вот убрал бы он руку с лица и стало бы попроще… Идем дальше: у Ооусу много маленьких белых полос от ранения на тренировке. Так, есть парочка, но их как-то маловато — в глазах все плывет, будто они разъезжаются… И снова дальше: Ооусу мягок и нежен в постели, он флиртует, осыпает комплиментами, а вчерашний секс был больше похож на… НЕ ТУДА ИДЕМ! Но к слову о сексе. Я приподняла одеяло, заглянула под него. И видимо, переоценила свои возможности, раз решила, что смогу узнать мужика по утреннему стояку. Да смогла бы, если бы хоть у одного из них он был кривым и некрасивым! Придется идти на отчаянный шаг, когда было иначе? — Милый? — наклонилась я к безымянному мужчине поближе и попробовала растрясти. Ноль реакции. Да твою мать, просыпайся уже! Отчаянным дублем номер два стала моя рука, вернувшаяся под одеяло и принявшаяся обхаживать один из критериев отличия, в котором слово «отличие» оказалось лишним. Ничего так не вырывает из сна, как возбуждение, уж я-то знаю. Пара легких поглаживаний от яичек до ствола, — и опа, кто проснулся и застонал! Но прежде чем я смогла разглядеть, есть ли шрам на брови, натренированная рука, как сидевшая в засаде, захватила меня и прижала к телу быстрее. Умереть от удушья накачанной груди я не против, но не сейчас же, ками! — И что ты задумала? М? Сонный мужчина повернулся на бок и прижал меня к себе намертво, будто и вовсе собирался придавить собой, а все мои попытки оттолкнуться не привели ни к какому результату. Ерзая ногами, я по привычке закинула одну из них ему на бедро, а тут еще его рука приземлилась на мои булочки и помогла закинуть ножку повыше, да и влажно стало, и — ой… нет, еще рано! Я должна выяснить, кто ты! А ну, отвечай, разбойник! И тут меня осенило. Как говаривали еще в школе, лучший способ что-либо узнать — спросить. — Откуда у тебя этот шрам? Тяжелый недовольный вздох обдал мою макушку горячим хмельным воздухом, и огромная мужская масса ответила мне лениво, явно не размыкая при этом глаз: — О каком шраме ты говоришь? Мои пальцы прошлись по плечу и огромному рубцу на нем… которого там не оказалось. Мне что, еще и приснилось? Я прекрасно знаю, что у Ооусу никогда не было таких больших отметин, но как их может не быть теперь, когда моя рука отчетливо помнит те бугорки, которыми была покрыта затянувшаяся кожа? — Ты забыла, с кем разговариваешь, жемчужинка? — над моим ухом прошерстела предвкушающая нечто приятное ухмылка. Кажется, его игривое настроение сложно испортить, особенно когда что-то твердое, теплое и уже влажное утыкается в мою податливую плоть. — Но и ты умеешь удивлять. Я не знал, что столы можно использовать так. Ты маленькая выдумщица, что придумаешь в следующий раз? Наверное, никогда с моих плеч еще не падал настолько большой камень. Сердце забилось, как легко стало на душе от мысли, что ничего дурного по пьяни не произошло. Стол. Секс. Я была с Ооусу. И значит, этот мужчина способен не только на нежности. Точно, вспомнила! Вчера разговор в тайной темной комнате разгорячил меня настолько, что я позволила ему действовать без прелюдий, когда он отнес меня подальше от чужих глаз. Настолько страстному порыву, снесшему с нас одежду, могло позавидовать любое цунами. Мне пришлось подбить его на грубость, и я едва не пожалела, когда он начал вдалбливаться в меня с такой силой. Ах, как хорошо, что это воспоминание не забылось. Кто сказал, что сильнее и быстрее еще не значит лучше? Еще как значит! — Чем удивлю еще? — мои ладошки взяли лицо, запыхтевшее сильнее с характерным для всех мужчин шумным дыханием. — Знаешь, что такое межбедренный секс? Расползающаяся улыбка призналась в незнании, а еще выразила сильное желание исправить это. Да с таким облегчением я готова сделать что угодно! Межбедренный секс — это не самый удобный способ соития с мужской стороны, но очень эффективный по утру, когда обоим лень занимать верхнюю позицию. Что в этом варианте точно удобно, так это целоваться и двигаться одновременно. При традиционном сексе приходится разрываться, выбирать что-то одно и чередовать, но межбедренный секс — более универсальный способ, а еще не обязывающий иметь при себе мысль или способ защиты. Говоря научным языком — это трение половых органов друг о друга без проникновения. Говоря заплетающимся от возбуждения языком, «о да, давай, потрись сильнее». Теперь-то я точно узнала вчерашнюю требовательную манеру движения. Но если ночью я была с Ооусу, то… — Господин Ооусу! Господин! — Ну что еще?! — рыкнул господин в потолок. Он только-только втянулся и набрал темп, а еще необходимость ответить заставила его оторваться от нашего увлеченного поцелуя, от которого влагой покрылись не только мои половые губы. Должно быть, он надеялся закончить раньше, потому как голос служанки заставил его двигаться быстрее, но обломщица успела забежать в соседние комнаты и теперь голосила в соседней комнате. Я продолжила расцеловывать скулы и подбородок Ооусу, как всего одна магическая фраза заставила его перехватить мою тянущуюся к его лицу руку и подорваться на локтях: «У Фумико начались схватки!» — Что?! — Лекарь уже у нее. Скорее, господин! И почему любое желание уединиться утром всегда заканчивается вот так? От возможности закончить начатое, как только служанка уйдет, не осталось ничего. Еще пару секунд я продолжила греться о теплое, но уже пустое место в нашей постели, прежде чем понять, что Ооусу подскочил и, накинув на себя первое, что попалось (спасибо, что не мою юкату), кажется, даже не стал запахиваться и просто вылетел. Я же решила одеться без такого же энтузиазма. Еще на другом конце энгавы послышались женские крики — так я и нашла комнату, где у некой Фумико «начались схватки». Вышедшая оттуда служанка не позволила Ооусу зайти, поэтому он маячил туда-сюда по энгаве. Тоже мне… это минимум четвертые роды в его гареме, мог бы уже и привыкнуть. И совсем не обязательно вытягивать шею на каждый новый вскрик. Но крики и правда жуткие. Верится скорее в то, что за седзи кого-то убивают, а не рожают. Кажется, я только что в очередной раз решила, что точно не собираюсь выдавливать из своей вагины кого бы то ни было: совсем неудивительно, почему именно роды составляют в Хэйан рейтинг высокой смертности. Всеобщую суету и волнения я ни капли не разделила. Больше хочется поспать и поесть, я все равно здесь не нужна. Как я успела подумать, пока мое очевидное намерение уйти не перехватили за руку. Ооусу попросил меня остаться и сделал это с такими умоляющими глазами, что я не смогла отказать. Он напуган и взволнован, а еще нуждается в моей поддержке. Как я могу его оставить? Следующие четыре часа, если не больше, мы с рожающей Фумико играли в «перетяни нервы Ооусу»: я перечисляла ему все успокаивающие факты по теме родов, какие только знала, а она — кричала и сбивала весь мой труд. Мне удалось выхватить одну из снующих туда и обратно служанок, и та рассказала, что схватки начались еще ночью, но так как у Фумико было слишком много ложных последние недели, она побоялась поднимать лишнее беспокойство и далеко не сразу позвала кого-то на помощь. Итого, дамочка надрывалась уже несколько часов к тому моменту, когда Ооусу решили-таки сообщить о родах. На эмоциях он накричал на всех, кто был вокруг, мол, почему так поздно, он велел звать его при малейших признаках. А служанки, вообще-то, хотели позаботиться о нем, зная, что он валяется после номикая. К обеду мои нервы, пустой желудок и ноющая спина из-за вчерашних скачек по столу дружно сдались и подали в отставку. Я страшно проголодалась, хотела пить и просто отоспаться, а у Ооусу все похмелье как рукой сняло. Он не был против того, чтобы я ненадолго отошла, хотя в глазах остались просящие нотки. Спустя четыре часа он в принципе не был против чего бы то ни было, потому как и сам измотался. Так я и оставила его, приложившего к губам замок из рук наедине с собой и своей молитвой. Вернее, собиралась, пока ровно в этот же момент крики не прекратились. Так же синхронно, как наши взгляды пересеклись, мы с принцем посмотрели на седзи, откуда вновь раздался крик, но более тонкий, визгливый и срывающийся на плач. Помощница лекаря не успела открыть седзи, как Ооусу вырос перед ней и прошмыгнул внутрь, а я… я не уверена, можно ли мне заявляться туда, да и зачем? И все же я заглянула, всего одним глазком. В дальней открытой комнате расположилась постель, в которой лежала изнеможденная Фумико. Рядом с постелью крутились служанки, и единственным незаинтересованным лицом в состоянии роженицы была Михо-сан. Она держала на руках огромный комок закутанных тканей, слегка перепачканных кровью, и вручила его Ооусу со словами: «Поздравляю, господин. Это мальчик». Сверток издавал звуки, зашевелился, захныкал, а мой любимый и дорогой мне человек улыбался ему, открывая рот в подражании и поправляя края ткани. А всего несколько часов назад он грел со мной одну постель и точно так же улыбался только мне. Тот маленький семейный мирок, что возник в этих рисовых стенах, излучал уют, приятное волнение, счастье, и я в него не вписывалась. Во мне заскулила обида и ревность: я тоже хочу быть частью этого счастья! Быть там с ним! Брось, Сенджу. Разве это не здорово? Он так волнуется и берет на себя ответственность за семью. Было бы в сотню раз хуже, если бы при новости о схватках он прогнал служанку и продолжил развлекаться со мной, потому что в следующий раз, когда на родильном месте оказалась бы я, это значило бы, что пока я надрываюсь в агонии и пытаюсь подарить жизнь нашему общему ребенку, он тешится в похоти с другой наложницей. В конце концов, он не обязан уделять мне каждую минуту своего времени, не обязан делить со мной радость и горе, не обязан всегда быть со мной одной. Правда же? Но лучше мне не стало, и в этот раз ничьи умоляющие глаза не заставили меня остаться. Ни вкусная еда, ни сон, который решил не идти со мной на второе свидание, не заполнили место внутри. Я взяла себе за правило баловать себя, когда расстроена или опустошена, поэтому последней надеждой для меня стал онсэн с тарелкой сладостей. Горячая вода, куча вкусно пахнущих масел, моя мягкая кожа, которую я натирала какими-то древними лосьонами из натуральных продуктов. А в голове вместо любовной лирики местного авторства, которую я взяла с собой и к которой так и не прикоснулась, только и вертится сегодняшнее утро. Ну почему так не может быть всегда? Почему мне приходиться делить тебя с целым миром, Ооусу? Может, если бы я говорила ему подобных слов побольше, он бы лучше знал о моей искренности? Нет, знать о ней мало. Любовь это то, что нужно подпитывать всегда. Задумавшись, я растерла свое плечо так, что кожа на нем покраснела. Шрам… Он был, я точно помню. Но если его не оказалось на плече Ооусу, значит ли это, что я… нет! Даже думать об этом не хочу. Если все действительно так, не хочу даже выяснять. — Принеси тэнугуи и оставь меня. Мужской голос раздался за бамбуковой стеной, отделявший женский онсэн от соседних территорий. Это что, Оусу? Легок на помине… Что он забыл в онсэне гарема? Ах, ну да. Сюда, как правило, приходят перед тем, как «возлечь с кем-то», как тут все любят называть хиханьки да траханьки. Но стоп, это ведь значит, что он там голый? А значит, я могу кое в чем убедиться, верно? Знаю, знаю, я сказала, что не хочу выяснять, но руки так и чешутся. Никто ведь больше не узнает. О, щелочка. Это что, закон Японии, делать на горячих источниках заборы с такими браками? Но сейчас я могу сказать только спасибо. Узкая брешь в ограждении давала и узкий обзор, но при разных ракурсах можно составить относительно полную картину. Оусу погрузился в воду до половины торса напротив бамбуковых стен, с грузом выдохнул и запрокинул голову, сместив намоченное холодной водой полотенце на глаза. Вот его кубики, — мама мия, какие кубики, — грудь, плечи, а вот шрамов пока не видно. Если бы не эта чертова завеса от испаряющейся воды, я бы не выглядела озабоченной! Мне ни черта не видно. Увеличение дырки в заборе дело лучше не сделает, но вот если бы я забралась повыше… На территориях онсэна как раз есть немного растительности, в том числе и удобно сгорбленный японский клен. Удобно для меня, разумеется. Вот если заберусь выше, точно смогу рассмотреть плечо. Если залезу на дерево, меня точно заметят. Но он же с полотенцем на глазах! А еще с охренительным чутьем! Да я быстро, никто глазом моргнуть не успеет. Да, я действительно завязалась по грудь юкатой, как простыней, и полезла на это чертово дерево. Забраться на него было не так сложно, хотя кора в отместку за вторжение успела содрать мне немного кожи. И вот, сидит Акари Сенджу на дереве и как дикая высматривает голых мужиков. Время течет, жизни меняются, одна Сенджу остается прежней. Зато теперь гораздо лучше видно, а лучше бы не было… Шрам оказался на месте. — Подглядывать любишь? Я развернула голову и едва не столкнулась с кем-то носом — так близко увидеть чье-то лицо я уж точно не рассчитывала, поэтому со страху чуть не навернулась с дерева. Кому расскажу — не поверят. Я будто в зеркало заглянула, и это зеркало выдало перевернутое изображение. Девушка с глазами цвета пудровой киновари на фоне черных белков-бархатов и порозовевшими белесыми волосами с беззаботно уличившей ухмылкой лежала на воздухе, как чеширская кошка, свесившись с него, будто пары онсэна осязаемый предмет мебели, а валяться на них — абсолютная норма. Сказать, что у меня едва не остановилось сердце, ничего не сказать, а вот пошутить про то, что я-таки соскользнула с этого гребаного дерева, было бы уместно. Так бы и полетела на камни, ограждавшие онсэн, если бы незнакомка не схватила меня за ногу. По ощущениям, я дернулась, как пружина, и повисла головой вниз, а ткань, скрывавшая мое тело, полетела следом, закрыв мне весь обзор и полностью оголив мое бесстыжее тело. Ну, хоть Оусу не заметил. — Господин, у нас разведчик. — Поставь ее. Твою мать… Стыд, сравнимый с этим, я испытывала разве что в прошлой жизни, когда, забыв о гостях, оставшихся на ночь, выходила из ванны нагишом или задирала свои ночнушки еще ночью. Были и ситуации, когда меня разоблачали в подслушивании преподаватели или начальство, но чтобы быть пойманной на сборной солянке — да я побила собственные рекорды. В наварном соку из позора меня заставили немного повариться, пока Оусу заканчивал свои водные процедуры, но зато мне позволили одеться, хотя, представ перед ним, я все еще чувствовала себя голенькой, за что давненько не испытывала неловкости перед мужчиной. Спасибо, что только перед Оусу мне пришлось отчитываться, потому что краснеть перед незнакомкой, к слову, оказавшейся его подчиненной из того самого магического отряда клана Фудзивар, мне не хотелось. Да, у нас было время поболтать. Разговор должен был начаться с фразы «не хочешь объясниться?» или «что ты там делала?», но Оусу молчал, вероятно, посчитав, что это слишком банальные вопросы, а он и без того знал на них ответы. Мои же вопросы и того интимного характера, потому что шрам, хоть и спрятавшийся под слоем одежды, так и воззывал к себе. Я все вспомнила. Это его я увела в комнату, чтобы уединиться. Это его я целовала, ласкала, раздевала, напрашивалась и ему я сказала, что верю в него. Это он трогал меня в самых неприличных местах через одежду и прижимал к себе. Не Ооусу. Вчера, в соседней комнате вместо шебуршания юкаты пьяной Мо послышались шаги вернувшегося Ооусу. Оусу замер, все его тело напряглось, почти покрылось сталью и внутренней борьбой. С тихим шипением он вдохнул мой запах с шеи, на которой не осталось живого места после его поцелуев и в которой он словно собрался спрятаться, убежать, оставить все, что только начиналось и не прерываться, пока он сам этого не захочет. Принц вжался в меня, как маленький ребенок, нуждающийся в защите, но в конце концов тело, так крепко державшее меня в тисках ласки, обмякло, оставив мне только одно — разочарование. Хотелось ныть, стучать ногами и руками, вцепиться и не отпускать, пока «Ооусу» пытался оторвать меня от себя, и чем сильнее я сопротивлялась, тем сложнее ему было сделать это. И тем менее бесшумно. В шаге от того, чтобы избавиться от веса моего тела, ему пришлось прикрыть мне рот, потому что я начала ныть слишком громко. Его счастье, что к тому моменту на меня нахлынула тошнота и я ослабила хватку, а ему удалось улизнуть через седзи, выходящие на энгаву, которые мы так и не удосужились закрыть. Далеко не сразу я подавила блевотные позывы и пошла за ним, потом как ни в чем не бывало мы продолжили веселье, растормошив Момо, а я, так ничего и не заметив, принялась принимать ласки от моего Ооусу, с которым позже и ушла. — Это был ты, — все, что я смогла сказать, но все, чего достаточно для понимания. Он не ответил, да и нечего было. Что мне могли сказать эти бесстыжие глаза, в которых нет ни капли вины ни передо мной, ни перед братом? — Ты знал… Знал, что я приняла тебя за твоего брата. — Если хочешь выставить меня виноватым, то для начала вспомни, кто все это начал, — ни в голосе, ни в лице Оусу нет ничего, что выдало бы в нем попытку сокрыть произошедшее или хотя бы сожаление. Он отвечал холодно и твердо, будто я была обязана так поступить. Будто все еще обязана подчиняться как его наложница. — Я называла тебя его именем, а ты все равно продолжил! Почему ты мне не сказал?! Почему не оттолкнул, если все знал?! — Оттолкнуть? — аккуратные по природе брови нахмурились. — Я пытался, но ты не умеешь принимать отказы, и я этому не удивлен. — Да ты и не сильно-то старался! — мои зубы сжались от злости и обиды. Я цедила слова резко, грубо и явно не женственно. — Ты просто похотливый избалованный принц, решивший воспользоваться ситуацией, потому что женщины вынуждены ложиться под тебя и ни одна не придет сама! — А ты неверная развратная наложница, которая продолжает приставать и подсматривать за другими мужчинами, не взирая на то, что у нее есть «любимый», — уверенно парировал принц и даже глазом не моргнул. Меня одернуло. Так вот как я выгляжу в его глазах. Как распутная девушка, которая, изменив ему, прибежала обратно? Которая просто кидается словом «любовь» и не умеет играть по правилам верности? Но это ведь не так. Все не так. — В том, что ты не способна отличить своего господина от кого-то другого, можешь винить только себя. Что ж… неприятно признавать, но правда защипала глаза. Быть может, и не случилось ничего катастрофичного: мы всего-то пообжимались да поцеловались. Но какая разница, насколько далеко мы успели зайти? Вопрос в том, что бы случилось, не вернись Ооусу так скоро. Вопрос, у которого весьма очевидный ответ. — Я не скажу об этом брату и ты не должна. Сама говорила, мы должны прийти к примирению. Оно уже близко. Я не хочу разрушить все старания, ради которых шел к этому, из-за какой-то блудливой девчонки. Не знаю, согласилась бы я, если бы этим утром все внимание Ооусу не забрала Фумико и ее новорожденный сын. С маленьким ребенком на руках забыть обо мне легче легкого. Разве будут значительными мои случайные поцелуи с Оусу по пьяни? Он прав: они с Ооусу только-только начали находить общий язык, а я могу все разрушить. Не знаю, как долго моя непоседливая совесть сможет скрывать наш проступок, но лично мне хочется просто забыть о нем. Этим вечером Ооусу устроил праздник в гареме в честь рождения своего четвертого наследника и третьего сына, поэтому второй день подряд любимый валялся пьяный вдрабадан. Повеселился он на славу, конечно, а мне потом отводи его, чтобы он окончательно не опозорился перед всеми своими женщинами, не приставал к каждой, кто окажется рядом, и не повторил моих ошибок. Есть в гареме девочки, которые в силу каких-то своих личных убеждений не пили или выпили совсем немного, но даже среди них я была самой трезвой. Может, дело в том, что со вчерашнего вечера я начала испытывать к алкоголю отвращение, но мне больше показалось, что меня одну волнует, чтобы Ооусу не облевался, не навернулся и не натворил любой другой пьяной дичи. И плевать, что говорят другие наложницы…       «Ой, кажется, Акари больше не интересует нашего господина.»             «Видишь? Ты тут не единственная любимица.»

«А ты думала, он одной тебе будет уделять внимание до конца жизни? Да как бы не так.»

«Господин Ооусу любит всех.»            

«Бедняжка.»      

Я вам не бедняжка… — Я назвал его Иготохико, — усмехнулся Ооусу, завалившись на пол посреди гостевой комнаты, куда я затащила его подальше от толпы. — Такагири хотела сестренку, но может, она еще будет. Еще, еще… Сколько детей тебе нужно для спокойствия? Я попыталась поднять принца за руку, а когда не вышло, попробовала вытянуть его к постели за соседними седзи, но туша настолько неподъемная, что я просто сдалась: хочет завтра вместе с похмельем страдать от ломоты в спине — хорошо. И пока я все еще пыталась устроить ему удобства, он, не замечая ни единой моей попытки, продолжил болтать: о том, как родился его первенец; о том, как он страшно переживал при первых родах, и при вторых, и все еще волнуется, когда они начинаются; поделился мыслями даже о том, каким будет пятый ребенок, потому что в гареме ходит еще одна пузатая дамочка. Меня все так достало, что я перестала стараться во имя ответной реакции, замолчала со своими односторонними комментариями и просто молча улеглась рядом, подперев голову рукой. Ооусу не перестал болтать: в собеседнике нет необходимости — вон, смотри, как потолку интересно. Но в какой-то момент интерес подхватила и я. У рассказчика-пьянчуги заплетался язык, иногда он терял мысль и забывал договаривать, порой и вовсе перескакивал с темы на тему, так что пытаться связать их было бесполезно. Но мне нравилось. Он делился со мной всем, до чего мог дотянуться, словно мне открыли запертый (и запретный) ящик и разрешили потрогать все содержимое без исключений. Рассказывал он так увлеченно, что совсем не заметил моей руки, легонько оглаживающей открытый участок его груди, и совершенно не зная о моей ошибке. Как я могла так глупо перепутать любимого — не знаю. Может, и слово любовь в моем случае гротескно громкое. Наверное, мне никогда не понять эту эпоху с ее полиаморией, но что уж точно дается без проблем, так это легкое понятие любви. Для того, чтобы влюбиться, в Хэйан зачастую хватает одной красоты, а кто ты, какие у тебя интересы и ценности — никого не волнует. Я считала это грубейшей ошибкой, — ну как можно влюбиться в человека, о котором так мало знаешь, это же опасно, — но ведь и мир, в который я непонятно как прыгнула, до смешного прост. Межличностное имеет меньше преград для контакта; жизненных позиций ограниченный набор; брак нереально важен, а потому фривольность позорна; почти никто не говорит, что «любовь это глупость, вали пахать», да и вообще, рабочий метод «пришел, увидел, женился», и не надо разбираться в клубках мозгов друг друга. Принц затих, устав разговаривать, и прикрыл глаза: настало мое слово. — Ооусу. А если бы это я родила ребенка? Улыбка, отпечатавшаяся на его лице после облегчающего душу монолога, нерасторопно сползла, а глаза распахнулись с отрезвевшей ясностью, и он повернул ко мне голову. — Почему ты спрашиваешь? — Я не беременна, если ты так подумал. Но раз уж с недавних пор я твоя наложница, значит, однажды могу быть. Ты был бы рад? Серые глаза без былых трудностей в концентрации вырисовали на моем лице хаотичную фигуру, а я пытливо высматривала малейшую ниточку, за которую могла бы вытянуть из его выражения лица крутившуюся у него в голове мысль, прежде чем он солжет мне. — Я не готов думать еще об одном ребенке: на сегодня мне их достаточно. Мы можем поговорить о чем-то другом? — Я тебя поняла. И поэтому отвернулась, улегшись на пол и подложив руки под голову. Как другие наложницы выплевывают тебе отпрысков, так тут же праздник на всю страну, а как я предположила о своей роли в том же деле, так сразу «ой, что-то наследников много стало, пора остановиться». Можешь продолжать рассказывать про что ты там говорил. Может, усну под этот бубнеж. Если смогу. — Хочешь расскажу одну историю? Сказала же, валяй. — У подножия горы Фудзи жила девушка по имени Инаби. Она была так прекрасна, что ее сравнивали с божеством. Поговаривали, она дух или хранительница горы. Слухи о ее красоте разошлись по всей стране и дошли до Императора. Он захотел своими глазами увидеть прекрасную девушку, а когда появился на пороге ее дома, тут же влюбился. Император предложил Инаби стать его женой, и она согласилась. Кто бы отказался. Вот вам и простота принятия любви в Хэйан. — Став первой Императрицей, она родила своему мужу троих сыновей. Тяжелые роды подкосили ее здоровье, но она прожила долго и могла бы еще дольше, если бы не болезнь. У Императора была и другая жена, но ни по кому он бы не стал горевать больше, чем по Инаби.

«Недавно у моего отца умерла любимая жена…»

— Любимая жена Императора? — повернулась я через плечо и увидела, что Ооусу смотрит на меня. — Моя мать, — с улыбкой дополнил он мысль и повернулся обратно на спину. — Когда отец отослал Оусу, она очень долго тосковала. Могла днями не есть и высматривать горы, будто могла увидеть Исэ-дзингу из дворца. Он был далеко… но все равно забрал все ее внимание себе. История так меня захватила, что я не заметила, как полностью повернулась к Ооусу, устроилась на полу и замерла, словно мы дети, спрятавшиеся от родителей и рассказывающие друг другу страшилки. — Твоя мама умерла? Ооусу моргнул и скорбно сглотнул, все еще рассматривая потолок. — У моего отца есть вторая жена и почти десяток наложниц, но это не мешает ему любить мою мать сильнее их всех, — а затем повернулся ко мне и накрыл мое лицо своей ладонью. Его пальцы убрали и пригладили несколько моих снежных локонов. — Совсем скоро Иготохико заберут у Фумико. Дети наложниц считаются детьми жен их господинов, так было и так будет. Если ты родишь, твой ребенок никогда не сможет называть тебя матерью. Разве ты этого хочешь? Может быть, сейчас это и кажется мне ерундой, но я ведь взрослая девочка и понимаю, что когда настанет время, я буду думать совсем по-другому. — Тогда женись на мне. — Сенджу… Я сильно сморщилась, лишь бы не подпустить к себе желание расплакаться. Нет, не заканчивай. — Мне позволено видеться с женами раз в луну. Ты этого хочешь? — мужские пальцы снова прошлись по моим волосам, задев ухо, а потом спустились к щеке. — Я ведь о тебе забочусь. — А похоже, что отговариваешь. Можно сказать, так и есть. В утешение проигравшим достался теплый поцелуй в лоб. А еще подарок. В темноте я не сразу различила, что за кусок дерева Ооусу всунул мне в руку, пока пальцы не нащупали хорошо знакомый мне кандзи «удача». — Его нашли в твоей комнате, когда тебя… когда ты восстанавливала здоровье. Я никак не мог подобрать момент, чтобы вернуть его тебе. Он ведь важен для тебя, не так ли? Важен… Он напоминает мне о том, как много успело измениться с тех пор, как эта вещь оказалась у меня. Но что-то в ней не так. На другой стороне пятиугольной деревяшки выцарапано что-то еще незнакомое мне, и этот кандзи я узнала не сразу. «Любовь»

***

В последние дни произошло слишком много всего. СЛИШКОМ. Мне казалось, все мои приключения подойдут к концу, когда я спрячусь под крылом Ооусу, но они, видать, так любят мою аппетитную задницу, что не собираются оставлять. Голова перегружена всем, абсолютно всем, и чтобы не сойти с ума, я взяла пример с Ойнацу и решила вести дневник, а для этого использовала ее собственный. Первые мои листы самоисповеди отправились в пламя свечи, потому как на них я вылила сплошь сумбурную смесь. Вести дневник оказалось не так-то просто. Но моя третья попытка стала более чем удачной и стала ответным письмом для Момо. Утром я нашла ее послание на прежнем месте, хорошенько спряталась в своей комнате и принялась читать. Не у меня одной все перепуталось в голове, но то ли дело потеряться в потоке событий, то ли чисто в своих чувствах. Момо всего лишь хотела поделиться своими мыслями и очень упорно пыталась скрыть то, чем теперь забита ее девичья головушка.

«Господин Оусу стал так добр ко мне. Тогда, на номикае, мне показалось, что по-особенному добр. Может быть, все дело в том, что мы давно находимся рядом с ним. Он все еще кажется мне злым и грубым, но теперь я вижу, что в этом есть причина, а сам он куда лучше, чем мы думали. Я имею в виду, он такой загадочный и грустный. Вот если бы он поделился со мной, о чем думает… Извини, никак не соберусь с мыслями…»

Ох, Мо… Она начала влюбляться. Но если бы она только знала, что было на том номикае. Все он врет, никто не пытался меня оттолкнуть, разве что под страхом прямого разоблачения. Я все еще чувствую его руки на своих бедрах, губы на шее и ключице, тело, вжимающееся в меня и якобы невзначай лапающее собой. Да, я все еще помню, как он попеременно то ослаблял, то снова вдавливал меня в себя за талию и лопатки и как моя почти освободившаяся от одежды грудь втискивалась в пространство его доступной кожи. И чем больше я думаю об этом, тем больше деталей вспоминаю. Эти детали и вылились на бумагу в один порыв. Сначала я хотела описать их для того, чтобы вспомнить побольше. Затем, чтобы объяснить Мо все так обобщенно, чтобы она поняла: Оусу не тот, в кого стоит вкладывать чувства. В итоге увлеклась и описала все чересчур точно, а потому решила оставить письмо у себя. Хотя бы на время. Я не смогу объясниться ей лицом к лицу, но отправлять бумагой тоже не вариант: кто знает, как она все воспримет. И потому я решила передать письмо лично ей в руки. Момо узнает все, что должна знать, а я буду рядом. Почему это так важно? Оусу ведь такой же принц с наложницами и ждать привычной мне верности от него, как и от Ооусу, глупо для любой девушки. Это не тот мир, где двое проживают друг с другом всю жизнь и никого больше в нее не впускают. Простота заключает в себе сложность, а ревность… что ж, здесь она самый главный враг. Я училась справляться с ней с прошлой жизни, но только теперь поняла, как держать ее на расстоянии вытянутой руки и не быть поглощенной. Мне хочется помочь Момо пройти через то же, потому что, господи, я хочу быть честной хотя бы с кем-то! Плевать мне на Оусу и его предостережения: Мо не станет болтать об этом кому попало, а держать все в себе… я давно поняла — худший способ. Я больше не позволю пропасти недоговорок встать между нами. Этим же вечером (почему я не удивлена) состоялся очередной номикай. В этот раз Ооусу решил отпраздновать рождение сына на весь дворец, со всеми своими братьями, наложницами и даже приглашенными из города профессиональными юдзе, чтобы, не дай бог, никто не позарился на его женщин (как иронично). Гулянка организована ничуть не хуже той, на которой его объявили наследным принцем, а потому слишком людная, шумная и ни капли не расслабляющая как минимум для меня. Все в духе любящих подобные праздники японцев: все пьют, орут, пристают и блюют. Одна я как с луны свалившаяся, сижу тихонечко и не притрагиваюсь даже к закускам. Ну, почти не притрагиваюсь. Ооусу пару раз одарил меня своими фирменными комплиментами и другой парой поглаживаний по рукам и ногам, но меня все еще обжигает воспоминаниями, так что он довольно лихо переключился на Чихару и еще пару девочек с ней. Это отличный шанс, чтобы улизнуть на свежий воздух. В саду над речушкой расположился мостик с ярко-красными ограждениями — на нем мы с Момо и договорились встретиться. Не выдержав мук ожидания, я распечатала письмо, разложила на парапете, разгладила, перечитала и начала маячить перед ним. С чего начать? Молча отдать письмо и пусть сама прочтет? Нет, нужно же какое-то смягчающее вступление. Схема «хорошая новость, плохая, хорошая» психологически работает просто шикарно, вот только в рукаве у меня нет ни одной хорошей для этого бутерброда. Разболелась голова, явно поднялась температура и, конечно, как всегда затошнило. Ками, будто в любви собираюсь признаться. — Сенджу-у-у! Будь что будет. Момо припорхала ко мне на чистом воодушевлении, — какая счастливая, — и не дав мне слова, начала рассказывать о своем. Дела в гареме идут хорошо, Каору в последнее время ворчит, а новая смотрительница не такая строгая как Киоко-сама, но не менее требовательная. — Я рада. — Ага, — подруга лучезарно улыбнулась и напомнила мне щекастого крольчонка. — Так зачем ты меня позвала? — Я должна тебе кое-что рассказать. Твое письмо, в нем ты писала про господина Оусу, и мне показалось… Щечки Мо порозовели, рука невольно попыталась спрятать прядку, и без того удачно сидевшую в прическе. А она нарядилась по-особому. — Он позвал меня вчера. Я не написала? Так вот для кого он там намывался… — О-ох, Сенджу! Это было волшебно! Если бы не ты, я бы и не подумала сказать ему, что что-то не так. Он послушал меня, представляешь! Если так будет и дальше, я стану фавориткой, прямо как ты! Здорово же? — Момо! Мой голос пронесся по мосту слишком громко, подружка притихла. Мне жаль, что так громко, но послушай, мать твою, меня. Это уже не смешно, все совсем плохо. Глубокий вдох и… Ветерок, как нарочно поджидавший моей заминки, подхватил листок на краю парапета, когда я ненадолго подняла руку и задела его пальцами, только подтолкнув навстречу ветру. ЧЕРТ! Письмо с моим грехом полетело над речушкой, пересекло ее, покрутилось в воздухе и сделало крюк, после чего под бешеное биение моего сердца приземлилось где-то по ту сторону, поближе к кипевшему весельем дворцу, к людям. Прямо к ногам Йоко и Юко. Нет… Сестры подхватили бумажку, но я побежала к ним слишком поздно. Прочитать все содержание они бы не успели, но этого и не требовалось, чтобы понять, о чем оно. Проворные крысы, завидев, как сильно я понеслась к ним и собралась отобрать письмо, рванули в обход, по другому мосту. Эти мелкие козявки заставили меня вернуться в сад, а сами обежали берег. Я летела так, как, наверное, никогда в жизни, и почти догнала их, как они завернули за подобие беседки, где их ждала девушка, за спину которой они прошмыгнули, как в убежище. Тень ее прически, подобной крыльям бабочки, я узнаю везде, а потому в темноте мне не понадобился свет, чтобы понять, кто сказал сестрам ходить за мной хвостиком с самого начала. — Чихару. Из-под руки ей протянули письмо, а она, госпожа такая, окинула его беглым взглядом с удовольствием, причмокивая и осуждающе мотая головой. — Как любопытно. Мы долго ждали, когда ты оступишься, но чтобы так. — Отдай, — запыхаясь, бахнула я. Если придется, загрызу за этот компромат насмерть. — Только господину Ооусу. — Не смей! Черта с два я стану смотреть, как она неторопливо пойдет к нему: письмо им нужно целым, а потому мне терять нечего. Я кинулась напролом, а прятавшиеся Йоко и Юко вдруг решили идти в наступление. Они выскочили из-за спины Чихару и перегородили мне путь, а я неслась так, что сшибла их, но сама при этом плюхнулась на землю. От не самого мягкого падения на камни я не успела проследить, в какую из сторон успела улизнуть эта змея. Ладони содраны, ушибленное колено не сразу позволило мне встать, но я все равно хоть каким ходом направилась сразу ко дворцу. Найду ее по дороге! Пульсировало все: голова, виски, сердце, ноги, а еще заныли руки и колено, возможно, уже заливавшиеся кровью. Ворвавшись во дворец как дикая, я понеслась сквозь коридоры огней, улыбающихся лиц, зовущих меня людей, но ничего не слышала и просто прокладывала себе путь через человеческую массу, пока в упор не впечаталась в кого-то лицом. — Оусу! — Не кричи так! Господи, когда в последний раз я была рада видеть тебя?! Наверное, выгляжу я перепуганной и совсем не в себе, поэтому он пропихнул меня в комнату, где узкому кругу людей нет особого дела до новых гостей. — Куда ты бежишь? — Послушай, — мои пальцы проскочили в прическу и напрочь ее растормошили: образ сумасшедшей завершен, хоть в ужасах снимайся. — Кое-кто узнал о том номикае и что мы сделали, и это кто-то сейчас идет к Ооусу. Нам нужно их остановить! — Что?! — глаза принца округлились как два белых шара с серыми и черными точками в центре. — Да как ты… — Я написала письмо Момо, — тараторила я и жестикулировала, будто раскладывала действия по порциям, — хотела ей все объяснить, мы встретились, но я выронила письмо, оно улетело, и его подобрали. — Письмо? Ты написала об этом письмо? — с каждой секундой мышцы на лице Оусу напрягались больше и больше, пока не превратились в жуткую гримасу демона из легенд. — ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛА?! — Эй вы, чего так орете? Похоже, людям в комнате оказалось не плевать. Не особо молодой и раскрасневшийся от алкоголя мужчина обратился к нам через плечо, но один взгляд Оусу мигом выбил из него и его сборища весь интерес. — Кто подобрал письмо? — Наложница Ооусу, Чихару. Она была в темно-синей юка… Договорить он мне не позволил и вылетел из комнаты. Мне пришлось снять и откинуть эту чертову деревянную обувь по пути, потому что в ней я совершенно за ним не успеваю: пока догоняла, он осмотрел одну комнату в поиске брата и уже приступил к следующей. Ооусу не оказалось там, где я видела его в последний раз, и это только усложнило догонялки и прятки. Нас звали присесть, выпить, но Оусу, как и я, больше никого не слышал. Боже, если Ооусу узнает… В конце концов, коридор привел нас к широкой продолговатой комнате, в которой собралось хрен знает сколько людей: все они разбились по кучкам, галдели, кто-то даже кинул едой (как аристократично), а в самом конце расселся Ооусу и выпивал с одним из своих братьев. И Чихару. Змеюка уже прилипла к его плечу, а когда с запрокинутой головой Ооусу опустошил сакадзуки, подтянулась к его уху и прошептала что-то, не отрывая от меня глаз. Только попробуй… Ооусу со своей игривой ухмылкой, выраставшей на его лице всякий раз, как наложницы сами оказывались к нему на близком расстоянии, посчитал, что и Чихару собралась с ним позаигрывать, но брови его сдвинулись, кажется, он что-то у нее переспросил. В ту же секунду злосчастная бумажка из дневника Ойнацу оказалась у него в руке. К тому моменту, когда Оусу успел протиснуться к брату, по пути наступив на чью-то миску с закусками, Ооусу уже поднял голову и поймал меня взглядом безошибочно, словно почувствовал мое присутствие. Мне захотелось раскатиться громом и потопом от того, каким несчастным стало лицо моего любимого, моего ненаглядного и самого дорогого мне человека. Потерянным, разбитым, неверящим. Но как можно не поверить тому, что я написала собственной рукой? Мне показалось, Оусу побоялся подойти ближе, поэтому Ооусу, то ли сделав вид, то ли действительно не заметив его, поднялся и срулил вправо, к энгаве, на которую выводили все три распахнутые двери большой комнаты. Меньше всего мне хочется подходить к нему теперь, но мне ли не знать, что если бой проигран, избегать последнего удара бессмысленно и уж лучше принять его лицом — чтоб убило наверняка. — Это правда? Он вытянул бумагу и показал на нее пальцем, как на отвратительную грязь, когда я нашла в себе крупицу сил выйти к нему во двор. Свет от дворца залил лишь половину местности, но лицо Ооусу видно четко, хотя оно и начинает расплываться. Мои губы поджались сами собой, глаза защипало, а я попыталась замотать головой. — ЭТО правда?! — Ооусу… это случайность. Что я могу сказать? Что я не виновата, а Оусу воспользовался мной? Или, напротив, во всем виновата я, а его брат здесь не при чем? Потерять доверие любимого ценой примирения братьев или сохранить свою любовь, но позволить Сукуне родиться? Хах. Что там говорилось о наименьшем из двух зол? Так вот, к черту: ни одно из них меня не устраивает, потому что я и сама не знаю, на ком эта разрушительная вина. Лицо любимого исказилось в гневе, последовавший за ним повышенный тон, казалось, испугал его самого, — или это мои слезы, — поэтому жалость и беспомощность стали вторым, что показалось на нем, словно он готов пустить слезу обиды сам. И снова гнев. Прости меня, прости, прости… Его взгляд поднялся выше, а возмущенные морщинки на лице разгладились в новом выражении — озарении. Одной рукой он смял мое грешное письмо и выкинул, пойдя вышедшему брату навстречу, увы, исключительно в буквальном смысле. — Значит, вот как… — Ооусу, послушай. — Я не собираюсь тебя выслушивать. А Оусу не собирался защищаться. Кулак брата врезался ему в левую скулу и заставил пошатнуться, а меня — прикрыть рот ладонями. Драка, магия, крики, кровь — ничего из этого не последовало, кроме, разве что, последнего. Нижняя губа Оусу окрасилась в ярко-вишневый цвет, и тыльной стороной кисти он медленно вытер явно ноющий след от жгучего удара. — Ты не станешь меня слушать, но знай, мне жаль. Никто этого не хотел, — сказал Оусу шепотом, — но каждый получает то, что заслужил. И когда я посчитала, что хуже быть не может, в наши групповые разборки полетов влезла Момо, и сделала она это, хоть и молча, но не менее болезненно. Подруга подобрала смятый клочок письма, предназначавшийся ей, и прочитала все, каждую строчку, а что-то даже по два раза. И снова это беспомощное раненое лицо, в глазах которого медленно умирает целый, на этот раз до наивности влюбленный мир. И снова центр всеобщих несчастий — Акари Сенджу. Я ждала криков от Ооусу или обвинений от Момо, выяснения отношений, приготовилась к оправданиям, — этим чертовым низким оправданиям, — но ничего не последовало. Ничего. Ооусу не стал кричать и бить больше не собирался. Единственное, что он сказал перед тем, как вернуться на праздник в честь своего сына: — Напрасно я считал, что мы сможем когда-нибудь стать братьями. Звучный номикай продолжил переливаться музыкальными инструментами в своем прежнем не задетом ритме, пока такой же звонкий удар разбившегося сакадзуки Ооусу не прозвучал о деревянную колонну. Музыка, болтовня, смех — все намертво умолкло, казалось, колыхнулся даже свет свечей. Под эту тишину, всеобщие взгляды и мышиные шепотки «что случилось?» и «в чем дело?» Ооусу покинул торжество. Праздник окончательно сорван.

***

Он изменился. С тех самых пор, когда узнал о том, как я совершенно непонятным ему (да и самой себе) образом забылась и приняла за него того, кого он презирал больше всего на свете. В тот самый день во мне что-то вскипело, и это чувство точно было не совместимо с инстинктом самосохранения. Не сказала бы, что я действительно надеялась найти Ооусу, когда пошла за ним, скорее, мне хотелось сделать это хоть для какого-то успокоения а-ля «я сделала все, что могла». Но Ооусу и не прятался. Наедине с собой, в темной комнате, пока не пришла я. Мне казалось, что отныне и впредь он никогда больше не прикоснется ко мне и не позволит мне прикоснуться к нему; что теперь между нами все кончено, а я — в очередной раз предательница. Но когда мои руки потянулись и сомкнулись у него на груди, он не оттолкнул меня. — Ты не виновата, — сказал он. — Ни в чем. Ты ведь приняла его за меня, верно? Ты думала, что он — это я. Может быть, Ямато Ооусу и был потрясающим лжецом и самым лучшим актером, но еще никогда прежде он не говорил настолько неубедительно даже для себя самого. Он вдалбливал мою невиновность нам в головы, но, кажется, сам не мог в нее поверить, как ни старался. А я… я была готова принять все, что бы он мне ни подкинул: любое наказание я заслужила сполна. Измена вышла непреднамеренной, но меньшей изменой от этого не стала. Мы долго сидели той ночью, молча, пока даже самые дальние уголки дворца не затихли и не погрузились в сон. А после, я и подумать не могла, мы остались вместе, заняли одну комнату и разделили одну постель. Однако ни прикоснуться, ни тем более поцеловать любимого я не решилась, как и он: все наши традиции прощания до следующего утра рухнули в ту самую ночь. Мы не обмолвились словом ни на утро, ни следующие два дня, но продолжали придерживаться моего правила «даже если и засыпать в ссоре, то только вместе», потому во мне по-прежнему теплились угольки надежды на то, что Ооусу нужно все переварить, разобраться и затем решить, как нам быть дальше. Он продолжал оставаться рядом, а значит, то, что он испытывал, сложно было приравнять к ненависти. Во всяком случае я на это надеялась. Ему нужно было побыть со своими мыслями, а мне не вмешиваться в них и позволить ему разобраться самому — так я решила. Или просто испугалась брать на себя ответственность и попытаться что-то исправить. Как же я об этом пожалела. На третью ночь я проснулась и увидела его сидящим на краю постели. Изо всех сил отгоняя сон, я понаблюдала, но он так и не двинулся, и только тогда я решилась коснуться его. — Теперь я понял, что он чувствовал, когда я отбирал тебя у него. — Что? — моя голова рассеивалась на мысли, заспанные глаза не улавливали точной фигуры, а ведь он говорил что-то важное. — Он был прав: каждый получает то, что заслужил. Должно быть… я и правда люблю тебя. Ооусу потянулся ко мне и огладил меня по волосам, так убаюкивающе, хотя и отчасти словно насильно прижимая к подушке, а когда я снова смогла вырваться из сна и открыть глаза, его не оказалось рядом. Может быть, вышел на улицу, — это была его привычка, когда ему плохо спалось, — или сидел в гостевой комнате. Но нигде в ближайших комната и энгавах я не услышала ни шороха, ни скрипа, ни возни. «Он ушел», — от этой мысли мне стало так грустно, что эмоции, оголявшиеся во время сна, заставили меня заплакать и окончательно проснуться. Ушел… О том, что я могла бы проплакаться да и заснуть, не осталось и мысли, поэтому я вышла на энгаву, как это сделал бы Ооусу. Небо, воздух, растения — все было пропитано лунным светом, настолько ярким, будто я находилась под прожектором. Белая, как день, ночь светила полной луной, жизнью и чем-то отдали магическим. Что-то неуловимо диковинное для меня витало в воздухе, но что и как — за гранью моего понимания. У всего была пара: у двух звездочек, мерцавших одним ритмом, у двух светлячков, кружившихся в танце. Только Луна была одинока, только ей никого не досталось. Солнце бросило ее, потому что они слишком разные. Поэтому Луна плакала морями каждую ночь. Мои мокрые щеки мерзли от легкого ночного поцелуя. Я тоже плакала, как оставшаяся в одиночестве Луна, но внутри стало чисто и свежо. Мне вспомнились собственные слова, которые помогали мне проживать самые тяжелые моменты жизни. Они, как мантра и лучшие друзья, напоминали, что все будет хорошо и все поправимо, пока мы живы, а я никогда не чувствовала себя настолько живой, как в ту белейшую ночь. Ооусу. От горя я выдумала его образ среди здешних садов, как мне показалось, но нет. Вот показались его очертания и волосы цвета лепестков сакуры. Я собиралась позвать его, чтобы мы вместе прогуляли всю ночь, а на утро уснули в объятиях, как имя застряло у меня в горле. А почему он вообще вышел на улицу посреди ночи? Для прогулки — логично было бы предположить, если бы принц не шел так целенаправленно. Куда это он? Оклик отложился сам собой, и я последовала за ним, через раскидистые сады, колючие и шумные, неспящие даже по ночам и копошащиеся в земле тысячами живых жучков. Ночь окрашивала знакомые дороги в новые краски, превращала в неисследованные места, но в какой-то момент путь показался мне слишком знакомым. Журчащий маленький водопадик, холм. И дерево предков. Пышная старая глициния мерцала изнутри и нежилась под лунными лучами. Такие места рисуют только в сказках, но вот оно, прямо передо мной, яркое, цветастое, до слез прекрасное. Пока я не заметила у дерева еще одну фигуру. Оусу? — Я надеялся, ты не придешь, — он поднял голову к свисающим цветам глицинии, сиявшим так ярко, что они отразились в его глазах. — Это слишком красивое место для семейного могильника. Ооусу не ответил, и только тогда я заметила, что он очень упорно что-то прижимал к левой ноге и потому стоял полубоком, своей правой стороной. — Сенджу говорила, что брат — это дружба длиною в жизнь. Что братья — это две стороны одного отражения, — горькая усмешка исказила смысл моих слов. — Тогда будь проклят тот день, когда мы стали отражением друг друга. Режущий слух лязг вынутого из саи цуруги разрезал всю умиротворенную атмосферу священного места для императорской семьи. Воздух сгустился, стал холодным, а острое лезвие, мелькнувшее в свете одинокой луны, направилось на Оусу.

— Я убью тебя.