Рыцарь и одуванчики

Когда к праздничному гомону с улицы добавляется знакомый мужской голос, от неожиданности Джинн вздрагивает за своим рабочим столом, широко раскрывает глаза. — Вся в трудах, действующий магистр, — капитан Альберих стоит прямо перед ее столом — руки скрещены на груди, взгляд как всегда внимательный, чуть насмешливый, острый. — Как обычно. А я уж подумал, кто-то обносит ваш кабинет, пока эти ротозеи изображают охрану порядка и заодно по очереди бегают в Долю Ангелов приложиться к молодому вину. — Не будьте так жестоки, капитан Альберих, — устало и немного смущенно вздыхает Джинн. На самом деле она, кажется, просто уснула, как в детстве положив голову на скрещенные руки, и хорошо бы чтоб на щеке не отпечатались строчки каких-нибудь невысохших чернил. С трудом она удерживается чтоб не тереть глаза руками в попытке прогнать остатки сна. — Могу я спросить почему вы все еще здесь? — Я должна быть не здесь?! Нервными пальцами Джин перебирает бумаги в поисках списка дел на сегодня — Невозможно, — под звуки музыки из раскрытых окон тревожно хмурится она, перекладывая бумажку за бумажкой в поисках заботливо подготовленного Лизой и Гертой плана празднества. — Утром я проверила всеобщую готовность — три раза, произнесла речь, разрезала ленточку, посетила собрание гильдии виноделов, примирила передравшихся бардов, приняла несколько срочных жалоб от торговцев из Ли Юэ, и… С тихим, необычно мягким смехом Кэйя безошибочно выуживает нужную бумагу из груды и подсовывает ей прямо под руку. — Магистр, магистр… Я лишь спросил почему бы вам не пойти повеселиться вместе со всеми. Могу ручаться своим вторым глазом, что все рыцари на постах, караульные караулят, безопасность на уровне… — Судя по всему первым глазом вы уже поручились не слишком удачно. — тут же она думает что шутка получилась жесткой и злой, и ужасно жалеет об этом. — Прошу прощения, капитан Альберих! Я совсем не хотела обидеть… — Пустое, — беззаботно и широко улыбается Кэйя в ответ — зубы кажутся особенно белыми на дочерна загорелом лице. — Кто знает, может оно так и есть. И иногда это даже странным кажется, почему кое-кто зовет его неискренним и фальшивым — говоря с ним, Джин почти никогда не чувствует фальши. Еще с тех времен когда Дилюк Рагнвиндр не чурался звания рыцаря, а Кэйя Альберих был лишь его братом, она слишком близко и часто видела обоих и знала, что оба преданы Мондштаду так или иначе, и когда они прикрывали друг другу спины, знала что за обоих можно не беспокоиться. Слишком много воды утекло с тех пор. Теперь за обоих тревожно. И за Кэйю, наверное, больше — немало врагов у братьев, но странное, обманчивое, может, чутье отчего-то нашептывает ей что худший враг капитана Альбериха — это сам он и есть; та неведомая, скрытая в тени часть его, что всякий раз толкает на смертельно опасные выходки, на головокружительные авантюры и делает его шутки жестокими, безжалостно вспарывающими нутро, бывает, похуже клинков. А может ей все только кажется. — Вы могли бы хотя бы потанцевать. — Я не хочу, — торопливо мотает головой Джин, словно бы он предложил ей нечто ужасно непристойное. — Никогда не любила танцы. — Позвольте дать совет. Это будет звучать убедительнее, если вы перестанете под столом отстукивать ритм ногой. Вы чудесно выглядите сегодня, магистр, — говорит Кэйя мягко, и его взгляд словно бы невзначай соскальзывает с ее лица и касается шеи и обрисованной низким вырезом груди. — Капитан Альберих! Торопливо Джин подтягивает выше чуточку сползшую блузку, оправляет некрасиво сбившуюся пелерину. — Прошу прощения, я немного забылся, — обезоруживающе и виновато опускает он взгляд, скрывая лукавство под темными, длинными ресницами. Джин почему-то не может злиться — да и не хочет злиться совсем. — Может, мне стоит пересмотреть форму? — вздыхает она. — Что-то более строгое, закрытое, зрелое. Наверное, у меня слишком легкомысленный вид для действующего магистра. С очень серьезным и невозмутимым видом Кэйя оглядывает ее еще раз и выносит вердикт. — Ни в коем разе. Только когда старик Варка однажды отправится на заслуженный отдых, чтоб освободить для вас должность, и ни днем раньше. А пока что позвольте пригласить вас, действующий, — выразительно подчеркивает он временность ее положения интонацией. — магистр… Простите, но вы все еще отстукиваете ритм ногой. Под веселые звуки музыки соревнующихся между собой бардов Джин Гуннхильдр морщит нос виновато, весело и немного устало. И почему-то не может ему отказать. Осторожно, выдерживая почтительное и пристойное расстояние он кладет ладонь на ее спину, а в другой сжимает ее затянутые в перчатку пальцы. Для рыцаря Северного ветра у него слишком горячие руки, горячие прикосновения и щеки ее совсем по-девчачьи заливает жаром — благо в кабинете все еще царит полумрак. Поймав ритм, Кэйя ведет легко и умело и милосердно не замечает, когда Джин наступает ему на ноги носками сапог и спотыкается — о ветры Барбатоса, когда же она стала так в этом плоха? Она вновь сбивается с шага в попытке вспомнить когда танцевала в последний раз и не может, и в какой-то момент просто перестает пытаться просто следует за музыкой, и сама себе кажется легкой, почти невесомой как крылья кристальных бабочек, как пух одуванчиков на зеленом летнем лугу у дуба Венессы. Совсем еще юной, без тяжести целого города на плечах. Ненадолго забыв обо всем, Джин хочется улыбаться без причины, а веселая, легкомысленная мелодия все не кончается. Можно не кончится еще хоть немного? Как в тех наивных, глупых романах, которые она иногда позволяет себе читать, прежде чем музыка затихает, они налетают на угол ее стола, и ровная стопка бумаг на краю рассыпается, шелестя. Благопристойная дистанция вдруг ломается, и нарочно или нет ладонью Джин касается смуглой, гладкой кожи у ворота его распахнутой рубашки. Сердце колотится быстро — и в груди и под ладонью тоже. Склонившись над ней, Кэйя едва заметно сжимает губы, в полутьме лицо, перечеркнутое черной повязкой кажется то ли смущенным, то ли растерянным. От него пахнет холодом, мятой и немного вереском — не вином. Дыхание неровное, словно запыхался. Кэйя смотрит на нее так словно сейчас поцелует — она чувствует, знает, даже если сама не сможет объяснить почему и откуда. Это точно так сладко как в романах описывают, и внутри что-то испуганной, беспомощной птицей в чужих ладонях дрожит, замирает. Губы против воли приоткрываются как для вдоха. — Моя вина, — вдруг говорит он громко и резко, разрушая все разом, и выпрямляется. С неровным, натянутым смехом касается своей повязки. — Не стоило в свое время так опрометчиво ручаться. Но вы чудесно танцуете, действующий магистр. И улыбаетесь тоже. С такой же натянутой, неловкой улыбкой Джин пожимает плечами и отворачивается к окну, из которого снова доносится песни, хмельные, веселые крики и чей-то смех. — Если можно, позволяйте себе это почаще, — вполголоса роняет Кэйя, прежде чем бесшумно как тень выскользнуть из ее кабинета. Уже в одиночестве щеки снова вспыхивают — на этот раз стыдом; благословение ветров Барбатоса — что же она понадумала себе? Зачем позволила себе увлечься? Легкомысленная, пустоголовая, опрометчивая девчонка, недостойная своего положения… Сколько Джин ни корит себя, то, что так некстати проснулось сегодня, птица в чужих ладонях, хрупкий, упрямый одуванчик под грудой снегов, упрямо отказывается вновь затихать и в один момент ей просто надоедает бороться. Крошечный и сладкий миг собственной слабости еще долгое время можно хранить в уголке памяти, иногда украдкой извлекать, словно спрятанный на дальней полке томик «Меланхолии Веры» и переживать вновь и вновь. Ее маленькая, безобидная, безвредная тайна. Так что, подумав, Джин решает все просто оставить как есть. И солнечно-желтый одуванчик, утром найденный среди бумаг на рабочем столе, без расспросов и лишних слов молча прячет между самых любимых страниц романа.