Рыцарь и одуванчики

Тайные переговоры с представителями Ли Юэ проходят весьма плодотворно — а на обратном пути их застигает нежданный дождь. Сначала тихий, едва заметный, пригибает к земле потяжелевшие головки отцветших уже одуванчиков, тушит жгучие пироцветы, разгоняет настырных хиличурлов по хижинам. Влажные прядки светлых, мягких волос Джин липнут к ее лицу, но в задумчивости она словно не замечает этого, шагая по мокрой траве. Цветной зонт из промасленной бумаги раскрывается над ней словно экзотический, яркий цветок. — Действующий магистр, — с мягкой настойчивостью вкладывает Кэйя ручку в ее затянутую в мокрую перчатку ладонь. — Это сувенир из Ли Юэ для нашей милой рыцаря Искорки, но вам он сейчас нужнее. — Я не могу его принять, — упрямо встряхивает она головой и сует сложенный зонтик ему обратно, царственно и властно, словно не зонт, а меч. — Зонт один, нас двое. Ты промокнешь насквозь. Мокрые стебли травы липнут к сапогам, на ходу цепляются за край плаща — засмеявшись, Кэйя вновь раскрывает зонтик над ее головой. — Защищать вас, магистр, мой долг как рыцаря Ордо Фавониус. Даже от ливня. — Или это потому что я женщина? — щурит она свои голубые глаза с подозрением. — О, будь ты просто женщиной, — заверяет Кэйя. — я непременно оставил бы тебя умирать от холода, сырости и будущей простуды. Без сожалений. Упрямый изгиб ее губ мягчеет в улыбке. — Если я возьму зонт и оставлю тебя мокнуть под ливнем, люди скажут что магистр Ордо Фавониус злоупотребляет положением и не бережет подчиненных. — А если я буду под зонтом, а ты нет и потом заболеешь, меня обвинят в небрежности. Может даже в покушении на жизнь госпожи действующего магистра, а моя репутация и так подмочена. — Полуденной смертью?.. — Это жестоко, магистр! — смеется Кэйя ничуть не обиженно. С двух сторон они хватаются за несчастный зонт, упрямо пытаясь прикрыть друг друга от косых струй ливня, и рука Джинн Гуннхильдр даже под холодным дождем кажется теплой, как солнечный луч на золотом цветке одуванчика. Такова и сама магистр Джинн — может поэтому в его вечном льду к ней тянет словно магнитом и поэтому же держаться подальше стоит. Получается не всегда. — Что ж, — меняет Кэйя тактику, — значит из-за твоего упрямства мы промокнем оба, что делает его абсолютно бессмысленным. — Во имя ветров Барбатоса, капитан Альберих! В конце концов, мы могли бы поместиться под ним вдвоем. Ветер швыряет им в лицо холодные брызги ливня — они затекают под ее пелерину, делают еще более мокрым мех его плаща; со смущенным видом Джинн слизывает с узких, розовых губ капли кончиком языка, и от этого в холодную, промозглую сырость на мгновение Кэйю бросает в жар. Не желая отступать, она как всегда решительно делает шаг и теперь почти касается его плеча плечом. От нее даже в ливень пахнет солнцем и чистым, прозрачным небом — если у неба мог бы быть запах, конечно — и почему-то не получается больше спорить. Не помогает привычно скорый на острое словцо язык, и все замысловатые хитрости из ума вылетают разом. Без труда примеряясь к его широким, быстрым шагам, Джин идет рядом и тоже молчит, то и дело опуская взгляд к тяжелым, поникшим одуванчикам под ногами. У нее промокает сбившийся набок хвост светлых волос с обмякшим черным бантом и левое плечо, у Кэйи — правое, от нее пахнет небом, светом и теплым солнцем, и в какой-то момент он не выдерживает. — Возьми меня под руку, — предательски срывается с губ. — Так промокнешь меньше. Не думаю, что в такую погоду кроме гидрослаймов кто-то сможет увидеть… На самом деле он жалеет, еще не договорив, но рука Джин, крепкая, теплая, и впрямь ложится на его предплечье. Капли дождя стекают по яркой промасленной бумаге, ударяются словно о барабан, и в этом перестуке теряется гулкое, торопливое биение сердца. Увязая каблуками в рыхлой, размокшей земле, Джинн вдруг поднимает на него глаза — безбрежное, летнее небо в обрамлении золота длинных, пушистых ресниц, и ее теплая, сильная рука лежит на его предплечье, плечо касается плеча. И если бы прямо сейчас он наклонил голову, если б коснулся теплой, мягкой щеки возможно… Нет. Глупое, непозволительно глупое мальчишество. У лжеца, у предателя нет и не будет права так смотреть на нее, нет права даже думать о том, чтоб ее целовать. — Переждем-ка лучше в Спрингвейле часок-другой. Или завернем на винокурню, — предлагает Кэйя и сам отчаянно ненавидит себя за эту попытку хоть раз в жизни сделать все правильно; не причинять боль, не обманывать и не обманываться, не давать себе напрасных надежд. — Дождь не становится тише. На ходу Джинн отводит взгляд и вновь смотрит куда-то на мокрые, утратившие легкость, отцветшие одуванчики. — Думаю, лучше все же добраться до города. Ее рука все еще касается его предплечья. Под дождем от нее пахнет чистым летним небом и солнцем, слишком мучительно, слишком маняще, чтоб отказаться от этой случайной, непрошенной близости, и впереди еще есть немного времени по дороге до Монда. Ливень все не кончается. Кэйя невольно сбавляет шаг.