Рыцарь и одуванчики

Он узнает обо всем как-то совсем случайно. В неурочный час заходит в приоткрытую дверь ее кабинета, из которого несмотря на глубокую ночь падает полоса золотистого света, нарушая безлюдность штаб-квартиры Ордо Фавониус, и нет, упаси Семеро, эти двое даже не целуются с риском быть так глупо застигнутыми. Лишь глядя друг на друга в молчании соприкасаются кончиками пальцев, лежащими на заваленном бумагами столе ладонями, и если Кэйя на почти беззвучный звук чужих шагов тут же пытается отстраниться, отдернуться, словно обжегшись, Джин встречает взгляд Дилюка абсолютно бестрепетно, прямо, и так же спокойно переплетает с чужими, смуглыми, пальцы. Тут ничего говорить не нужно. И молчания хватит. У Джин глаза сияющие, совершенно счастливые. Такие как были давным-давно, прежде чем целый город однажды свалился на ее крепкие плечи — да так и остался там. Джин счастлива и влюблена. Джин ничего, ничего еще толком не знает. Нет. Кэйя же за мгновение леденеет взглядом, смотрит по-волчьи недобро и искоса — но где-то за этой колючей, холодной изморозью отчетливо угадывается болезненное, мучительное чувство вины и страх; как в детстве, когда они стащили початую бутылку запретного вина из отцовского кабинета и приложились к ней, и, конечно, были пойманы на преступлении — Дилюк помнит как боялся, что отец разозлится и выдерет так что сидеть будет больно. А Кэйя — что его вышвырнут, и смотрел точно так же. Тогда Крепус Рагнвиндр обоих наказал справедливо и поровну. А Дилюк обещал себе, что не допустит больше, чтобы у его брата был такой взгляд… Как же все с тех пор изменилось, Архонты. Так же молча, не нарушая молчания в кабинете, Дилюк выходит. И на всякий случай плотно закрывает за собой дверь. Кэйя приходит в Долю ангелов спустя пару дней — вопреки обычному молча сидит над кувшином вина в дальнем углу, в стороне от компании искателей приключений и шумного выступления бардов. Лишь когда последний пьянчуга с трудом вываливается в ночную темноту за порогом бара, он перебирается на свое обычное место у барной стойки. Кувшин, кажется, так и нетронут. А молчание тяжелеет с каждой минутой. — Ты ведь точно хочешь что-то сказать, мастер Дилюк, — усмехается Кэйя криво и тускло. Нарочито медленно Дилюк опускает взгляд к кассе, пересчитывая выручку за сегодня и сбивается дважды или даже трижды прежде чем досчитать. — Когда ты ее предашь, я тебя уничтожу, — говорит, наконец, Дилюк так же буднично и так же тускло. И это чистая правда потому что Джин Гуннхильдр — это почти как Мондштадт, она сердце Мондштада, и предав одно, неизбежно будет и другое следом предать. — Даже не «если»… Не даешь мне даже единого шанса? — Все с той же тусклой, колючей усмешкой Кэйя щелчком подбрасывает в воздух завалявшуюся на стойке монетку моры. Та взлетает в воздух маленьким золотым солнышком, и оба они почему-то на нее смотрят, смотрят, смотрят, затаив дыхание. Монета звонко падает на ребро — и застывает. С усилием Дилюк отводит от нее глаза. — Разве ты уже рассказал Джин хоть толику правды? Хоть раз был с ней честен? — обрушивает он вопрос за вопросом без жалости. — Знаю, знаю… — утыкается Кэйя вдруг лбом в сложенные на стойки руки, отчего голос звучит тише и глуше. — Я не должен был… Не должен был, — фраза и без перечисления справедливо обрывается точкой. — Но Джин… Она как небо. Как солнце. Как воздух. Я не смог ее не любить. — Тогда сколько же ты еще будешь ей лгать? Медленно он поднимает голову. Перечеркнутое повязкой лицо болезненно искривляется, смуглые скулы напрягаются, бледнея до пепельного. Во взгляде, в молчании столько колючего льда и мучения, что Дилюку и самому становится холодно. А потом он уходит — так же молча. Золотая монетка как будто покачивается на ребре, и не сводя с нее взгляда Дилюк почему-то думает, что если это ему выпало быть карающим мечом правосудия, вечным напоминанием о расплате за любой враждебный шаг… Пусть будет так. В этот раз они в том же самом ее кабинете — уже не случайно, по трем сторонам стола, и в мягком золотом свете зажженных свечей лицо Кэйи кажется бледным, почти восковым, когда ровным, абсолютно спокойным голосом Дилюк излагает известные ему все — почти все — сомнительные факты его биографии. — Ты должна, — непреклонным тоном заканчивает Дилюк, нависая для убедительности над ней, сидящей в кресле. — Как действующий магистр ты должна понимать сама всю опасность нашего положения и последствия. Становится тихо. Даже Кэйя, вопреки обычному молчит, застыв безжизненной статуей, и в этот раз не пытается ни повиниться, ни накрутить очередной клубок вранья в попытке оправдать себя. Против воли вспоминается та злосчастная ночь, и горечь становится невыносимой от того что уже ничего не изменить, по-настоящему не исправить. Между бровями Джин залегает напряженная, хмурая складка, пальцы почти незаметно сжимают край столешницы. Спина очень прямая. Она смотрит только перед собой, она пытается держать лицо, но все еще слишком молода, слишком… чувствительна и оттого уязвима. Сияющий, чистый еще клинок, что так легко не сломается. Никогда. — При всем моем уважении к тебе, мастер Дилюк, — медленно и негромко говорит она, встречая его взгляд своим как мечом — тяжелый удар меча. — Как действующий магистр я должна напомнить тебе, что никто не может обвинять человека в том, что еще даже не совершено. С легкой снисходительностью старшего Дилюк приподнимает бровь. — По-твоему лучше дождаться чего-то непоправимого? Варка рассудил бы иначе. В противовес на грубость, на совершенно неприкрытый, навязывающий нажим, приправленный намеком на неопытность, голубые глаза Джин вспыхивают тем горячим, искренним огоньком, за который ее легко даже в мирные дни называть Львицей. В ее крови — защищать. Затянутые в перчатки ладони громко бьют по тяжелой столешнице, рассыпая аккуратную стопку приказов. — Варка оставил этот город на меня, так что тебе придется доверять моему суждению, хочешь ты того или нет, — рывком взвивается она на ноги, вынуждая Дилюка сделать шаг назад. — Или подать официальное обращение. Если это все, о чем ты хотел поставить меня в известность, могу только надеяться, что ветра Барбатоса благословят твой обратный путь. Несмотря на обрушенный гнев и на привычную уже горечь, Дилюк прикусывает губу изнутри чтобы не улыбнуться тому как изящно она велела ему проваливать. И только у двери позволяет себе обернуться. — Подумай еще раз. Мы не можем доверять тому, кто всю жизнь, каждый ее день нам лгал. Как не можешь и ты доверять. Так он выделяет голосом это самое «ты», что Джин — не действующий магистр Гуннхильдр, ненадолго мрачнеет, на лицо темным облаком набегает сомнение. Молчание вновь повисает — тягостное, тяжелое. — А вот это уже мое — и только мое дело, мастер Дилюк, — говорит Джин уже без прежнего гнева и опускается обратно в кресло. Ее голубые глаза — спокойные, ясные. И впрямь небо над дубом Венессы в летний, солнечный день, и когда она смотрит на Кэйю, его лицо, застывшая маска изо льда и воска, идет трещинами, а руки начинают дрожать так, что даже скрестить их на груди не помогает ему скрыть эту дрожь — да он и не пытается толком. — Отчасти он прав, — выдыхает он хриплым, сдавленным голосом разрушая это молчание, тягостное и давнее, и лицом утыкается в ее колени. — Я так много должен был тебе рассказать, знаешь… Уходя, Дилюк убеждается что в пустой коридор не забредет случайный часовой с поста и плотно закрывает за собой дверь. Спустя пару вечеров Кэйя все же приходит в бар, и когда последний пьяница с трудом переваливается за порог, а Дилюк напоследок протирает бокалы, словно невзначай роняет вполголоса: — Наверное, мне следует поблагодарить тебя… Но не думал, что ты так сильно все еще меня ненавидишь. — он говорит с привычной, спокойной горечью, но вид у него при этом такой, словно бы привычная же тяжесть и долга, и вины, и всего, о чем никто кроме него не знает, хоть ненадолго подвинулась с плеч. Молча Дилюк пожимает плечами, пристально рассматривая на просвет очередной бокал. Ему выпало быть карающим мечом, вечным напоминанием о расплате за любой враждебный шаг… Если Джин станет летним, теплым небом и солнцем, и ветром, и воздухом — может у нее выйдет от шага этого удержать. Но почему-то до боли вспоминаются времена, когда он был не мечом, а братом, и если бы… если бы все было иначе. Если бы все не кончилось так. Промолчать почему-то не получается, а молчание становится невыносимым. — Если бы я вправду тебя ненавидел, — замечает Дилюк так же невзначай и вполголоса. — я бы просто смотрел. И молчал.