Дотянуться до тебя

      Прохладные капли дождя медленно стекали по окну, а их стук приятно щекотал слух, постепенно убаюкивая своей монотонностью. В комнате размеренно звучало фортепиано — Чайковский на старой виниловой пластинке, что иногда заедала, если не поправить лапку.       Ему казалось, что, касаясь стекла, он мог ощутить влагу под собственными пальцами и притронуться через неё к уличному дождю. Остен любил сидеть возле окна и ловить лицом теплые лучи утреннего солнца, или слушать щебетание птиц или трель ночных сверчков… Однако дождливые дни он любил больше всего — за их особую, грустную атмосферу и монотонность.       Из колеи размеренности его вытянул звонкий, женский смех и вода, что расплескивалась, по всей видимости, от чужих ботинков.       — Что там происходит?       Остен прислонился ладонью к стеклу, а за спиной послышались знакомые шаги; только его сестра могла так ходить: мягко и тихо, словно кошка, крадущаяся сзади.       — Мужчина и женщина танцуют под дождем, — прошептала Грейси и тут же накинула на чужие плечи домашний плед. Парень подхватил его за края, сильнее кутаясь в теплые объятия ткани — он уже практически не чувствовал собственных ледяных рук.       — Наверное, это и вправду здорово, — он снова поднял голову и пустым взглядом уставился в окно.       Для Остена все существовало лишь через звуки, касания и запахи. Он не мог видеть этот мир с первых минут появления на свет. Увы, подобное нельзя было предугадать. Врачи только пожимали плечами, а операции не давали ровно никакого результата.       Вердикт оставался одним: он будет слепым всю свою жизнь.       При этом Остен никогда не расстраивался: он улыбался и обнимал своих плачущих родителей, подбадривал сестру и говорил, что имеет куда больше, чем просто слепой парень— у него была любовь семьи и её поддержка. И только один Бог знал, как по ночам он затыкал себя подушкой, беззвучно рыдая в неё, чтобы на утро снова улыбаться перед своими родными, прося купить ему очередную яркую толстовку, абсолютно не зная как она на самом деле выглядит.       Он любил яркие вещи и всеми силами пытался казаться обычным парнем.       Однажды он даже попросил отца покрасить его комнату в голубой. Остен не знал, как выглядят цвета, и для него голубой был водой, что шумит в кране в ванной комнате, а ещё той водой, что бьётся о скалы на пляже. Он думал что жёлтый, красный и голубой хорошо сочетаются между собой, и потому как-то уговорил младшую сестру покрасить ему волосы именно в эти цвета. Он хотел разноцветный хаос у себя на голове. Хотел быть ярким и заметным. Хотя бы для других.       Ему уже двадцать лет, и Остен чувствовал, как время ускользает сквозь его пальцы. Он был лишён школьных годов, шумных подростковых вечеринок, первого поцелуя и первой влюбленности. Остен вообще не знал, что такое любовь. Он слушал аудиокниги о любви и его фаворитами оставались Майн Рид, Миллер и Ремарк. Он любил музыку наполненную бабочками в животе и огненной, животной страстью, но всё-таки он не мог понять какого это… Чувствовать любовь к кому-то.       — Я бы хотел также, — он положил руки на подлокотник, а уже на них свою голову, вслушиваясь в озорной смех девушки и крики радостного парня. Даже с закрытым окном Остен мог еле-еле разобрать то, что они говорят. Кажется, что-то о каком-то отпуске и об океане…       — У тебя обязательно будет также, — голос Грейси был настойчив, хотя сама девушка мало верила в собственные слова. И на то были явные причины.       — Нет. Чтобы любить, нужно видеть, я уверен в этом. Как можно любить, не зная человека, даже не догадываясь как он выглядит? Я люблю маму, папу, тебя, но я никогда вас не видел. Я ощущаю превосходство людей надо мной, потому что они всегда знают, что у меня пятно на футболке или неровно лежит прическа, а я даже не знаю как отличить красный цвет от белого, — в его голосе не было ни капли грусти, ни разочарования, все было заложено в сказанные им слова и в подушку, до краев пропитанную солью.       Пластинка снова заела.       — Ты сильно ошибаешься, — Грейси поставила около его рук кружку с чаем; кипяток она по-прежнему боялась давать брату, после того как тот в десять лет пролил его себе на ноги. — Ты найдешь девушку, которая полюбит тебя таким какой ты есть, а ты влюбишься в неё исходя из того, какой она человек, а не потому что она красивая. Думаю, это будет самая чистая и настоящая любовь.       Остен осторожно коснулся своей кружки. Под пальцами он ощутил тепло нагретой керамики и приятный мятный запах.       — Не девушку. Точнее, мне все равно кого, ведь если этот человек правда найдется, то я буду любить его вне зависимости от его тела, меня это уже вряд ли будет волновать. Мне нужно чтобы я был нужен ему. Все остальное — мелочи.       Грейси тепло улыбнулась и оставила лёгкий поцелуй на цветастой макушке брата.       — Хочу пойти на набережную, как дождь закончится, — Остен протянул к себе кружку и сделал пару маленьких глотков, ощущая, как тепло медленно разливается по горлу       — Хорошо, я схожу с тобой, — девушка грустно улыбнулась. Ей приходилось иногда от многого отказываться, ведь родители считали Остена чересчур беспомощным и, если их не бывало дома, Грейси была обязана следить за братом, чтобы тот не упал или что-нибудь не уронил. Но Остен без посторонней помощи умел ориентироваться в этом доме: он помнил сколько ступенек нужно пройти на первый этаж и сколько шагов до ванной или кухни, он отличал комнаты по поверхности под ногами и теплу — в спальне всегда теплее, чем, к примеру, в прихожей. Он мог спокойно выходить из дома, при этом не забывая проворачивать ключ в двери, и помнил, сколько минут надо идти до парка и где проезжая часть, слышал гул машин за пару метров от себя и знал, где находится пешеходный переход.       — Я пойду один и возьму с собой Джона… Он кстати где?       — Спит в комнате родителей на полу. Его как раз нужно будет выгулять. Ты же вечером пойдешь? И ты точно уверены, что хочешь пойти один?       — Мне это правда нужно. Не волнуйся, я не надолго. Я хочу просто послушать море…       Грейс одобрительно кивнула и, снова потрепав брата по мягким волосам, решила оставить того одного наедине с собой.       Иногда Остен удивлялся тому, как ей удавалось в точности понимать его мысли и желания. Может, между людьми иногда и вправду существует какая-то никому непонятная, не изученная ментальная связь?       Он все никак не мог выбросить из головы ту счастливую пару, что пару минут назад танцевала под дождем за окном его спальни. Неважно, как они выглядели и сколько им было лет, далеко не этот зацепило юношу. До сих пор он слышал женский смех в голове, их громкие разговоры и плеск воды из луж. Остен завидовал чужому счастью и глубоко внутри собственного сердца понимал, что ни одной девушке или парню никогда не будет нужен ходячий дефект, слепой и беспомощный, коим являлся сам Остен.       Он родился в темноте и в ней же умрет.