Не мы

Джина слишком похожа на Джинёна, и Джебом почти жалеет, что назвал ее подобно имени своего омеги, потому что история могла повториться. Даже не могла, обязана была повториться. Джебом чувствовал это где-то в глубине разраставшейся с каждым годом его жизни тьмы. А прожил он куда дольше, чем рассчитывал – некогда черная шерсть стала потихоньку обесцвечиваться, волосы тронула седина, пока еще не сильно заметная, но столь показательная. Зачем-то он задержался на этой земле, в этой стае, в этом старом доме, где больше никогда не будет громко. В доме, с двумя этажами, более чем семью комнатами, лишь одна из которых оставалась жилой. Джебом почти не покидал ее, появляясь в последнее десятилетие лишь на важных собраниях стаи, где Джина справиться одна не могла. Как и хотел Джинён, их дочь родилась альфой. Прекрасной альфой, с шерстью, больше походящей на серебро. Вся стая была у ее ног, но Джебом не был этому рад, понимая, пост лидера – та еще ноша. Он нес ее почти пятьдесят лет, и был бы рад свалить ее на чьи-нибудь плечи, но не на плечи собственной дочери. Жизнь распорядилась иначе. Джэксон с Марком ушли из деревни около пятнадцати лет назад, поселившись где-то в глуши их территорий, и Джебом понимал – со смерти Джинёна у них обоих прибавилось шрамов. Ёнджэ не хотел ввязываться в дела стаи, он был счастлив со своей семьей и недавно они перебрались к людям, пожалуй, впервые за всю историю волков такое происходило. А Югём с Бэмом отказались от власти в пользу прямых наследников. Джебом не видел их уже лет как пять: Бэм нашел свою родную стаю и вернулся туда, Югём же отправился путешествовать по миру, и пусть Джебом регулярно получал от них вести, чувство пустоты не покидало и без того пустую душу. Особенно тяжело стало, когда Миёнг, выйдя замуж, ушла из деревни, всецело посвящая себя другой стае. Джебом бы никогда не поверил, что его две дочери окажутся близнецами – будучи еще совсем юными волчатами, они слишком различались: гиперактивная Джина и спокойная Миёнг, словно день и ночь, альфа и омега, но стоило им впервые обратиться, он едва смог отличить одну от другой. Только по одежде: черному платью и серому костюму, а в остальном они были как две капли воды. И Джебом учился как-то с этим жить. Учился все двадцать два года, но так и не смог стать примерным отцом. Жизнь слишком сильно его покоробила. - Джина. – Волчица подняла на Джебома глаза и обратилась, тут же протестующе скрещивая руки на груди. Упёртостью она была вся в Джинёна. - Что? Что опять? Джебом смотрел на нее, уже сейчас тоскуя и наконец-то понимая, что чувствовал Джинён из раза в раз, когда он уходил куда-либо. Джебом считал это чувство невыносимым. - Береги себя. - Пап. – Джина сопротивляется, когда Джебом пытается обнять ее, но все это показное, она падает в его объятия и зарывается носом в воротник чужой футболки. Джебом отмечает, что сегодня ее запах напоминает ему Джинёна как никогда раньше. Сегодня все напоминало ему о нем больше чем обычно. Особенно эта тревога где-то под сердцем, такая же как в тот злосчастный день, о котором в стае старались вспоминать как можно реже. Даже спустя двадцать два года никто из них не оправился от последствий. – Я буду аккуратна, как всегда, хорошо? Джина улыбается и Джебом улыбается тоже, наконец отпуская дочь. Она машет ему на прощание и обращается, командуя отправление, прямо как он когда-то, и стая слушается, исчезает за пределами ворот, а у Джебома все обрывается внутри, когда он видит замерший посреди буро-серых спин белый силуэт. У них в деревне белых волков не было. Джебома что-то тянет туда, но он стоит не двигаясь, просто смотрит в пустоту, слишком долго – уже даже пыль от сотен волчьих лап осела на дороге, а он все еще вглядывается в место, где увидел то, чего не было больше на свете. А внутри продолжает нарастать отчаяние. Джебом приходит в себя, когда его трогают за плечо слегка озадаченные сторожи, и он отмирает, вежливо извиняясь и уходя прочь. Обратно в пустой дом – после разрушения, деревня была полностью перестроена, и сейчас дом лидера находился в противоположном конце от бывшего места их проживания, чему Джебом, впрочем, был рад: никто не мог вторгнуться в их с Джинёном пространство и разрушить его. Оно принадлежало лишь им, когда-то, и ему, сейчас. Джебом поднимается по темной, уже ссохшейся лестнице, проходит мимо пустующей спальни Джэксона с Марком и закрывает за собой дверь, невольно ёжась. За окном вовсю светило солнце, но в комнате было холодно и темно. А может это была лишь игра его уставшего воображения, Джебом не отрицал такую возможность и даже склонялся к ней – с годами он стал чувствительнее ко многим вещам, хотя его возраст по волчьим меркам можно было назвать расцветом. Если бы не жизнь, эта проклятая, сломавшая его жизнь. Уходить от реальности с головой в книги – хобби его последнего десятилетия, за чтением он не замечал времени, не замечал смены дня и ночи, как и одиночества. А еще книги помогали заснуть. Заснуть без снов и мыслей о том, что он слишком задержался, о том, что это все – его вина, и о том, что рано или поздно он снова все потеряет. Последние двадцать два года были адом, и Джебом неимоверно устал, но не мог уйти, не сейчас, не когда Джина только вступила в управление стаей, когда ее еще не до конца признали. Стая нуждалась в опытном лидере, а лидер нуждалась в нем. Да и была еще одна причина – Джина все еще не нашла себе партнера. Поэтому Джебом не мог умереть, не раньше дочери, о Миёнг он не волновался – её партнер был лучшим из всех, кого Джебом когда-либо знал, как потенциальных партнеров, конечно. Да и у нее теперь была собственная семья, жизнь и стая, Джебом мог не волноваться.

***

Он проснулся из-за десятка взбудораженных голосов под своим окном, и проснулся на, собственное удивление, бодрым, пожалуй, впервые за последние два десятилетия, словно их и не было вовсе, словно рядом мирно спал Джинён, а внизу уже резвились щенки: Югём, Бэм и Ёнджэ, пока Марк с Джэксоном ругались на них сквозь сон в соседней комнате. Но голоса внизу говорили о другом, Джебом слышал в них ужас и панику, а еще они пришли к нему, значит дело было серьезным. Он спустился вниз, выходя к напуганной толпе, как настоящий лидер, спокойно, статно, так же как когда-то, улыбнулся, призывая к тишине, только седина в его черных волосах напоминала о том, что все вокруг изменилось. Но эффект был как и двадцать лет назад – волки стихли. - Что произошло? - В груди разливалась тягучая спокойная пустота, причину которой Джебом не мог объяснить, но она помогла ему не дрогнуть ни пока один из старейшин, трясясь от страха объяснял, что у ворот стоит враг, ни на пути к этим самым воротам, где скалясь стояли волки. Джебом без труда узнал их, ощущая гнев и ненависть, именно с ними ушла сражаться Джина и не вернулась, как и никто из ушедших с ней. Джебом понял, они проиграли. Лидер чужой стаи вышел вперед, кидая под ноги отрезанную серую голову, в которой все узнали Джину, но Джебом даже не шелохнулся, взмахом руки останавливая готовых броситься в безрассудный бой волков. Те слушались его печально воя, а враг смеялся, выкинув на землю еще с десяток голов ушедших воинов. Джебом не ощутил ничего. - Глупо было посылать против меня столь неопытного лидера. – Да, глупо. Джебом был полностью согласен с чужими словами, но Джина настояла, протестуя против того, чтобы стаю вел Джебом, бывший лидер. Джинён же тоже иногда возглавлял походы. Чем она была хуже? Ничем, абсолютно ничем, просто жизнь настолько ненавидит Джебома, что отобрала у него и мужа и дочь, заставив двадцать лет жить в агонии. А так, Джина не была ничем хуже своих родителей, даже несчастную участь она унаследовала от них. Как глупо. - И зачем ты здесь? – Джебом смотрит прямо, абсолютно не замечая дерзких ухмылок и чужого злорадства, ведь он задал тот вопрос, который от него ждали, хотя глубоко в душе ему было все равно. Уже все равно. Исчезла последняя ниточка, которая не давала ему уйти. Джебом вздыхает и перекидывается еще до того, как успевает услышать чужой ответ, и это служит сигналом к бою. К последнему в их жизни бою. Он так давно ни с кем не сражался. Сопротивления от них не ожидают, как и не ожидают такой силы от Джебома, считая его обычным старым альфой. Как и не ожидают от него безрассудства, но сегодня Джебом ощущал себя лучше, чем когда-либо, поэтому кинулся на врага с громким воем, кинулся прямо вперед, на лидера, еще не успевшего перекинуться, свалил того, лапами прижимая к земле человеческое тело и рвя его в клочья, не давая тому обратиться. Его пытались оттащить, пытались заставить разжать впившиеся в чужое тело челюсти, бесконечно раня, и таких желающих было много. Джебом отбивался как мог, но что может сделать десяток альф против сотни? Как и тогда их всех теснили вглубь деревни. А Джебом знал, что умрет. И даже был рад этому. Чужие когти разорвали бок, чьи-то зубы прокусили шею, чудом не раня гортань, а тело под ним наконец-то перестало дрожать, испуская последний вздох. Смерть на смерть, таков закон войны. Теперь, когда он отомстил, можно было и умирать. Его сбили с ног, отчего Джебом отлетел на несколько метров и уже не поднялся. Он так устал. Слишком устал, да и желания выжить у него не было. кровь сочилась из ран, дышать было сложно из-за сломанных ребер, и в целом Джебом не был уверен, что его внутренности не вывалились где-то в полете – исполосованные в однородное месиво бока к другим, более позитивным мыслям, не располагали. А битва перед ним уже переместилась внутрь деревни, за ворота, оставляя после себя горы трупов. Первыми всегда гибли храбрые. До Джебома никому больше дела не было, как и до чужого, мертвого лидера, чье тело валялось на земле, втоптанное в грязь. Джебом закрыл глаза и с трудом поднялся, совершая, наверное, самый глупый поступок в своей жизни. О телах убитых позаботятся живые, и не важно из какой стаи – свалят всех незнакомцев в одну кучу и подожгут, любимых закопают, кого-то похоронят рядом друг с другом, не важно, но Джебома тянуло куда-то, тянуло прочь от деревни, в место, от которого веяло болью и тоской, а еще теплом и домом. Он подошел к отрезанной голове Джины приподнимая ее зубами и забирая с собой. Тела им все равно никогда не найти. Дорога в ложбину за деревней оказалась тяжелее, чем всегда, и Джебом молил всех богов, чтобы те позволили ему дойти до небольшого могильного камня, около которого изредка распускалось несколько васильков. Но с каждым шагом он понимал невозможность этого – кровь заливала тропинку под ним, лапы скользили, теряя опору и запинались друг об друга, а голова в зубах тянула и без того уставшую шею вниз, - каждый шаг был адом. Был тяжелее, чем его долг лидера, и легче чем двадцать два года без Джинёна, который ждал его внизу. Джебом скосил глаза, замечая радостно трусящую рядом Джину. Они подбадривали его, и Джебому стало немного легче. Самую малость, но это позволило ему доковылять до Джинёна и устало упасть на землю, разжимая зубы и едва слышно скуля. Тот лег на землю рядом и улыбнулся глазами, словно ободряя. Джина завыла где-то рядом и Джебом завыл ей в ответ, закрывая глаза и укладывая голову на лапы. Запах Джинёна успокаивал уставшее тело и душу, а Джебом уже и забыл его, наконец-то расслабляясь и утопая в тепле. Это совсем не было похоже на смерть, какой он ее себе представлял. Ведь рядом были они, его семья, и Джебом впервые за двадцать два года был по-настоящему счастлив.