Любой может устать…

      Одинокий темный силуэт безмолвно плыл по коридору. Его тихие невесомые шаги глухим эхом раздавались в коридоре, постепенно растворяясь в пространстве. Шаги медленные, усталые, словно принадлежали человеку, ходившему десятки лет без возможности остановиться и передохнуть.       Он так желал замереть хотя бы на долю секунды. Лишь одного мгновения ему хватило бы, чтобы сделать вдох полной грудью. Ему всё равно, что потом придётся надолго задержать дыхание. Ради этого единственного вдоха он готов бы был остановиться.       Но не здесь и не сейчас.       Шаг. Ещё шаг.       Каждый новый шаг давался тяжелее, чем предыдущий. Но в конце этого пути должно же быть лучше. Ведь должно?       Перед силуэтом неспешно, словно из-за тумана, появилась деревянная дверь. Дверца была покорна. Она поддалась легко, с первого еле ощутимого толчка, впуская своего владельца. Будь у предметов душа или умей они чувствовать, то по коридору разнёсся бы заунывный плач.       Внутри темно и холодно. Здесь, в этом помещение, никогда не будет тепла и света. Всё это пространство всегда будет окутано вязким, удушающим мраком. Но вошедшему человеку всё равно. Он привык.... Привык к тому, что где бы он не оказался эта темнота будет следовать за ним.       Стягивая свой плащ, он скидывает его на спинку стула. Его пустые глаза скользят по комнате. Здесь нет ничего. Точно так же, как и в нем самом.       Нет. Он ошибся. Здесь есть одна вещь.       Его Виолончель.       Своим непроницаемым взглядом он скользит: по грифу, по струнам, спускаясь к корпусу. Его руки в темных перчатках потянулись к ней, но он остановил себя. Мгновение он смотрел на свои руки, прежде чем перчатки, словно вторая кожа, сползали с его запястьев, падая на пол. Дотронувшись до виолончели, он не стал удерживать себя. Невесомые прикосновения к струнам отзывались теплотой где-то глубоко внутри него.       Смычок привычно лежал в его холодной руке. Он слабо коснулся им струн. Первые ноты. Первые звуки были плавными и нежными. Мелодия лилась одним неуловимым потоком. Она, словно тёплый весенней ветерок, блуждала вокруг музыканта. Переливание между нотами было единственным теплом, что могло быть здесь. Оно было тем далёким, приятным воспоминанием к которому он стремился.       Чем дольше звучала музыка, тем сильнее она менялась. С каждым новым движением смычка она переставала быть такой умиротворенной и спокойной. Она становилась тревожнее, быстрее и темнее. Резкие скачки, низкие ноты. Музыка становилась контрастной. Словно два голоса сопротивлялись друг другу. В этой мелодии не было былого покоя. Она, как бушующие море металось, пенилась. Старалась утопить человека.       Самое страшное для музыканта - это когда он теряет контроль. Музыка больше не подчиняется ему. Это она управляет им. Она желает быть услышанной. Она желает показать, какой шторм таился за теми непринужденными мягкими переливаниями. Эта музыка стала отголоскам души.       Дребезжащий звук разнёсся по помещению, когда мужчина с силой откинул смычок на пол.       Его дрожащая рука поднялась к лицу, закрывая глаза. Он слушал собственное тяжёлое, прерывистое дыхание. Наверное, зря он тешил себя надеждой, что сможет хоть в чём-то разобраться, лишь сыграв на музыкальном инструменте.       — Прекрасно играешь, Дос-кун!       Мужчина замер. Он медленно убрал руку с глаз, оборачиваясь на голос. В кресле рядом с дверью сидел Гоголь и держал в руках свой цилиндр.       — Что ты здесь делаешь?       Голос Достоевского был пропитан холодным, но в нём скользили нотки усталости. Гоголь нечего не ответил. Склонив голову на бок, он рассматривал мужчину, держащего в своих мертвенно бледных руках виолончель. Его лицо было немного осунувшимся, в глазах виднелась мутная пелена. Гоголь сомневался, точно ли тот сейчас способен видеть его. Поднявшись без резких движений, он аккуратно обошёл Достоевского, подойдя к лежащему смычку и беря его в руку.       — Мне захотелось послушать твою игру.       Гоголь повернулся на носочках, заглядывая прямо в глаза Достоевского. Последнему пришлось немного сощурить глаза, чтобы более отчётливо видеть Николая.       — Ты послушал. Теперь же уйди.       — А если я не уйду? Тогда ты попробуешь убить меня своей способностью, — сам себе ответил клоун. — Твоя музыка, Дос-кун, была... тревожная. Я не когда не слышал, чтобы ты так играл.       На лице Гоголя появилась сумасшедшая улыбка, свойственная только ему. Достоевский лишь неотрывно мог смотрел на Николая. Даже не так. Он смотрел сквозь него. Гоголь продолжил что-то говорить, болтая в руке смычком, но Достоевский его не слушал. Правильнее сказать, он его не слышал.       — Дос-кун! Дос-кун! Ты меня слушаешь?       Достоевский не ответил, лишь вернул свое внимание на мужчину, стоявшего перед ним.       — Я спрашивал: что с тобой случилось?       — Это не имеет никакого значения. Уйди от сюда.       — Ещё как имеет! Ты же мой спаситель, мой Бог!       От этих слов Достоевский лишь нахмурился. Ему не нравилось, когда Гоголь так говорил.       — Мне понравилась мелодия, которую ты сегодня играл. Тебе надо почаще её играть. Она не была похожа на твои предыдущие произведения. Она как будто жила своей жизнью! - подойдя чуть ближе, Гоголь протянул ему смычок. - Сыграй. Если ты не желаешь мне что-либо рассказать, то хотя бы сыграй.       Достоевский перевёл взгляд с протянутого смычка на Гоголя. От него исходило неуловимое тепло. Но даже его было достаточно, что бы Федор мог хоть немного согреться.       Взяв смычок в руки, он вновь прикоснулся к струнам.       Гоголь прикрыв глаза, наслаждался музыкой. Она не было спокойной. Но она была живой. Чувства его Бога отражались в этой грустной и беспокойной мелодии.