Shots

У всяких дел, пусть даже безрассудных, бывает свой закономерный исход. Последствия не миновать - эту простую истину приходится усвоить и самым упрямым. Таким, как Джинкс, например. Беготня под проливным дождём не самое хороше развлечение. Тем более для маленьких девочек. Тем более в холод. Но дождь в Зауне - чуть меньшая редкость, чем солнечный день. Так что детскому энтузиазму сложно как-либо противостоять. Поначалу Силко даже не злится. Ну, бегает она... и что? - думает он. Набегается и успокоится. Ему только становится несколько досадно, когда на деревянном полу стремительно вырисовывается неровная лужа, и комнату заполняют грязные, хлюпающие шаги. Набегалась. Но Джинкс улыбается так широко, утирая мокрый лоб да размазывая грязные струйки, что Силко лишь смиренно просит ее не сбрызгивать с себя нечистые капельки (а чистый дождь у них лишь сказка) и понуро идёт за полотенцами. Потом злиться у него уже не получается - все место в нем занимает тревога, когда он видит, что маленький организм начинает проигрывать погодному ненастью. Ему, конечно, кажется, что недомогание вскоре пройдет само. Чуть позже он ругает себя за легкомыслие, тогда как оптимизм меркнет, а внутри стремительно разгорается беспокойство. А дальше все оборачивается худшим. Джинкс лихорадит уже второй день. Бред горячности сливается с кошмаром для них обоих. Силко становится по-настоящему страшно. Бледная как мел да с ярким поцелуем жара на щеках она настолько обессилела, что не встает с постели. Силко отдаленно кажется, что сердце его, столь же утомленное, лежит там же, при ней. Он от нее не отходит. Проклинает все на свете: лекарей, людей, себя, дожди. Молится (о чем себе не признаётся) что б не пришлось использоваться на ней Мерцание. Флакончик он держит рядом - на самый крайний случай; время от времени нервно крутя пузырек в руке. Все же она еще слишком юна. Слишком юна для этого яда. Такая маленькая, она кажется еще меньше с болезненным цветом лица и проклятой складкой мученика меж хмуро сведенных бровей. Когда жар достигает особо высокой отметки - Джинкс бредит. До слуха мужчины долетают обрывки фраз, адресованные вовсе не ему, а людям, которых больше нет. Силко теряется и не знает, что делать. Осознание собственного бессилия терзает его безо всякой жалости. К такой беде он был не готов. К ситуации, когда остается лишь наблюдать, уповая на милость судьбы; когда самому ничего сделать нельзя. Он и не знает, что делать, потому что ему никогда ещё до сего не приходилось вот так заботиться о других, о ком-то, кроме себя. Жизнь так свела. А прецеденты, что все же были, были совсем иного рода... Так что он просто сидит возле постели внезапно ставшей неестественно тихой девочки; вздрагивает на каждом мимолетном происшествии, водит прохладной ладонью возле горячего лба, невесомо поглаживает и медленно сходит с ума, когда она в очередной раз обессилев проваливается в беспокойный сон. Севика заглядывает в это жуткое царство, как по расписанию. Молча стоит где-то у двери, наверное - думает Силко и ему все равно - смотрит с жалостью, затем справляется, не нужно ли чего? И уходит. Синджед успел побывать здесь два раза, причем в последний - оставил спасательный пузырек. Силко смотрит на фиолетовую жижу и зачем-то бессмысленно считает минуты. Несколько раз в день он кормит девочку маленькими ложечками. Вернее, делает попытки. Когда дает испить воды, то вспоминает, как в далеком детстве один из товарищей взялся выхаживать раненную птичку. Силко отгоняет это воспоминание куда подальше, ведь ясно помнит, как печально все тогда кончилось. С отчаянным желанием отвлечься и отвлечь, никогда не отличавшийся большой разговорчивостью Силко ведет тихие беседы со своей маленькой слушательницей. Он дает ей не один десяток обещаний, надеясь, что быть может, тем самым заманчивые грезы смогут подбодрить ее борющийся организм. Он не знает, как ещё придать ей сил. Держит ее за руку, гладит по волосам. Рассеянно думая, как сильно полюбил голубой цвет. Когда слова и обещания заканчиваются, Силко вспоминает строчки старой песни. В глубоких трущобах Зауна ее поют матери детям перед сном; влюбленные, тихо признаваясь в любви, а пьяные барды иногда исполняют под вечер, взывая к чувствам захмелевшей безотрадной толпы. А Силко не поет, скорее просто наговаривает строчку за строчкой, слово за словом, с придыханием следя за тем, как изредка приподнимаются тяжелые веки и взгляд Джинкс скользит по комнате. Будто ищет что-то и никак не может сфокусироваться. Мужчина не теряет веры. Когда глаза девочки задерживаются и смотрят на Силко в нелегком молчании, то он принимается старательно четко проговаривать слова, следя за тем, чтобы нить осмысленности не была потеряна. Хочешь сладких апельсинов? Хочешь вслух рассказов длинных? Хочешь, я взорву все звёзды Что мешают спать? Губы Джинкс расходятся в слабой улыбке, пока воображение вырисовывает звездный путь на потолке. Хочешь в море с парусами? Хочешь музык новых самых? Хочешь, я убью соседей Что мешают спать? Силко мертвенно устал и сам. Но это его не особо заботит. Пару раз он отключается, роняя тяжелую голову и пару раз просыпается от того, как Джинкс играет с его волосами. Только на третью ночь ей наконец становится чуть лучше. Она приходит в себя впервые за долгое время и спрашивает, слабо улыбаясь: где же апельсины? Наконец Силко может улыбнуться и сам. Улыбается, вздыхая шумно, с неким облегчением. Счастье - думает он - это достаточно просто. Сказав, что он страдал, нельзя описать весь ужас, что ему выпало пережить. На памяти Силко болезнь непременно сводила к смерти. Еще с самого детства нелёгкая показала ему не один из этих печальнейших, страшных примеров. Хворые просто не выживали в том сложном, тяжёлом и тёмном месте, где ему довелось жить. И выжить. Медленно, но верно Джинкс идёт на поправку.

***

Неделей позже она сидит за барной стойкой, попивая молочный коктейль из трубочки. Пускает пузырьки, чем действует на нервы рядом сидящей женщине. - Эй, ты знаешь, как называется та песня про апельсины? - спрашивает Джинкс, отстукивая ритм ногами по дереву. - Апельсины? Сперва Севика думает, что затянувшаяся болезнь повредила мозг несчатной. Но потом вспоминает, что такая песня действительно существует. - Там, где "...пожалуйста, не умирай"? - Не помню я таких строчек. - Откуда тебе вообще помнить, эта песня старше тебя раза в три. - Не надо мне в иной раз напоминать, какая ты старая. А то грустно становится. Севика хмыкает и смотрит на мелюзгу как на таракана, которого в любой момент можно расплющить. Затем усмехается и делает привычный жест бармену. - Выпороть бы тебя, да только жизнь уже постаралась. Получив свою порцию выпивки, Севика задумчиво крутит стакан в руке. - Эй, Сингер! - кричит она в сторону сцены, привлекая внимание отдыхающих музыкантов.- Бери свою гитару и сыграй малышке про апельсины. - Я тебе хоть про ананасы спою, если угостишь стаканчиком. Басист, подавший голос, очаровательно подмигивает Севике. - Бутылка ваша, если петь будешь не ты, а Зи.- Тут же усмиряет его Сев, кивая в сторону солистки. Услышав это щедрое предложение вкупе с собственным именем встрепенулась девушка из группы. Та, которую назвали "Зи", медленно поднялась на сцену. - У кого-то романтическое настроение? - послала она воздушный поцелуй в сторону Севики. - Если только вы его нам устроите. - Будем стараться. С этими словами басист взял первые аккорды. В зале тут же воцарилось молчание с полной готовностью слушать. Чувствовать и слушать. - Пожалуйста, не умиpай,- запела девушка голосом, пронизывающим сердца. Пожалуйста, не умирай Или мне придётся тоже Ты, конечно, сразу в рай А я не думаю, что тоже Джинкс лишь со второго куплета убедилась, что песня все-таки та самая. Ее тайный исполнитель пел совершенно иначе. Слабо, тихо, но куда более откровенно. А еще хрипловатым баритоном, с полным отсутствием слуха и только с маленьким намёком на такт. А все же это было незабываемо. Так что Джинкс никак не могла понять, как ей удалось упустить строчки целых куплетов. Пожалуйста, только живи Ты же видишь: я живу тобою Моей огромной любви Хватит нам двоим с головою Взглядом окинув лица слушателей, Джинкс заметила, что все они стали какими-то мечтательно-задумчивыми. Даже Севика смотрела в прозрачное донышко своего стакана так, будто в нем отражалась необъятная бездна забытья. Хочешь солнце вместо лампы? Хочешь за окошком Альпы ? Хочешь, я отдам все пeсни? Про тебя отдам все пeсни Дослушав песню до последнего куплета Джинкс неслышно поднялась. Под завершающие аккорды она выскользнула из томной атмосферы зала и украдкой направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. Про тебя отдам все пeсни я Под звуки апплодисментов девочка преодолела ступени и встала перед дверью единственного кабинета. Джинкс толкнула тяжелую дверь, и та отворилась без единого шума. Но несмотря на все попытки остаться незамеченной, человек, сидящий за письменным столом тут же отнял взгляд от бумаг и выстрелил им в сторону Джинкс. Вернее, в щелку между приоткрытой дверью, откуда подглядывала девочка. По лицу Силко то ли скользнула тень слабой улыбки, то ли прошелся блик отраженного света - Джинкс было сложно разглядеть. Вечно занятой Силко опустил глаза к бумагам. С первого этажа начали доноситься унылые, завывающие звуки. Джинкс поспешила закрыть за собой дверь и юркнула в кабинет. Вместо привычного места на балках, девочка заняла уголок на диване, подхватив с подлокотника своей альбомчик. С выражением глубокой важности Джинкс сделала вид, будто тоже над чем-то работает. А сама то и дело бросала взгляды в сторону чужой сгорбленной фигуры. Спустя какое-то время она обнаружила, что начала рисовать чужой портрет. С длинным носом, со сведенными к нему бровями. Один глаз голубой, второй ... пока отсутствовал. Джинкс решила, что когда закончит - обязательно преподнесет портрет своему натурщику в качестве презента. В том, что тот его оценит, она ни на секундочку не сомневалась. Ведь сомневаться ей не приходилось. Джинкс смотрела на Силко очень долго. Но он того так до конца и не заметил. А может так ей просто казалось. Внезапно вспомнив о чем-то, Силко снова на время оторвался от бумажек. Он потянулся к ящику стола и вынул оттуда нечто. - Джинкс.- Позвал он тихо. И бросил ей оранжевый шар. Ладошки Джинкс ловко поймали ... апельсин. Иногда, - думала она, вертя в руках сладкий цитрус.- Несказанное оказывается громче и яснее любых слов.