Shots

Взгляд усталого наблюдателя бродит по улицам Зауна. Невзрачный пейзаж, отдаленные звуки. Детвора, бегущая неизвестно куда со смехом, столь чуждым здешним местам. - Они никогда не узнают, как сильно я старался. С тихим вздохом Силко садится возле статуи брата. Он приходит сюда не так часто. Не чаще раза в аврал. Или когда становится совсем уже невмоготу - вместо того чтобы все бросить и сбежать, он позволяет себе короткий побег в безвременье, где в тишине своих мыслей может вновь обрести спокойствие, столь необходимое для дела. - Мне все равно. Признание мне нужно лишь для укрепления власти. Боятся они меня или уважают... Какая к черту разница? Предать ведь могут в любом случае - да, братец? Тусклый свет скользит по выпуклым граням; на холодной поверхности лежит тонким слоем грязная испарина. Запрокинув голову Силко осматривает знакомые черты, вылитые из металла. Непроизвольно возникает ожидание, будто статуя вот-вот двинется или застывший во времени силуэт подаст какой-то знак. Но ничего, конечно, не происходит. - А все же... Когда я умру - или скорее сдохну - мне вряд ли воздвигнут памятник. Силко морщится, приложившись к горячительному. День сегодня такой холодный, что даже глотки из личной фляжки не способны согреть. Алкоголь лишь распаляет помышления. Давно отпетая печаль накатывает волной тоскливых воспоминаний и наступает тот самый момент, когда особое удовольствие доставляет бередить память. - Помнишь, как это было в самом начале? Как мы строили не замки в небесах, а закладывали фундамент из грязи?.. Силко обводит холодный металл основания. - У истока стояло нас много. Наши товарищи ушли без почестей. Сколько сгинуло в борьбе? История стерла их имена не пожалев. Всех ушедших уже действительно и не упомнить. Все жертвы и не сосчитать. - ... Впрочем, моё имя тоже. Оно осело грязью на дне той самой реки, где ты хотел утопить старого... юного Силко. И у тебя получилось. Как легко забывается не молодость, но молодое "я". Самому уже не упомнить, как выглядел с десяток лет назад. А уж два десятка... Вроде волосы были длиннее, кожаная куртка короче. Бежать было легче, выносливости было больше. Головная боль после выпитого была меньше. Головой не надо было вертеть когда смотришь влево. Что еще? Ах, что еще?.. Силко пытается воскресить в памяти собственный портрет, но понимает, что детали стерлись временем. Зато он хорошо помнит события. - Как быстро они меня забыли. Можно ли их винить? На фоне символа революции кто бы упомнил бюрократическую крысу? Силко сипло рассмеялся. Звук его смеха смешался с криком ворон. - Я всего лишь всё планировал. Все рассчитывал, устраивал... вел переговоры. Больше людей встречал на бумагах, чем в жизни. Всё так. Подняв ладонь над собой он разглядел старую рабочую мозоль на среднем пальце - признак долгой, частой писанины. Рядом въевшейся в кожу краской лежали неровные оранжеватые пятна, как не самое красивое последствие вредной привычки. Чего уж ею пренебрегать теперь? Легкие и так давно насквозь прогнили. - Всё было так, ты же помнишь? Достав сигару Силко закурил. - Но, как видишь, от жажды признания или зависти я не страдаю. Есть у меня и похуже грехи. Каждый второй, даже первый с радостью изольёт о том душу. Силко по молодости был идеалистом, даже время было не в силах стереть его тягу во всём стремиться к совершенству. Вот так он и дошел до того, что носил сегодня с гордостью титул "Мерзавец Номер Один" - уж если берешься за что-то, то надо преуспеть. Надо быть первым. Надо идти до конца. - Рождением своего тирана Заун обязан тебе.- Говорит Силко, обращаясь к статуе, что больше него в несколько раз. Он всегда остаётся маленьким на фоне незыблемого символа. Всегда сидит в его тени. В тени их некогда общей идеи, во мраке собственной идеологии. - ... Я тогда был сильно обижен. Ну, "сильно" - это вообще ни о чём. Слово пустое, а я тогда жить вообще нормально не мог. Знаешь, не говорил пару месяцев - сперва не мог, потом было нечего. Воды боялся, волосы отстриг... Как было не отстричь? Когда тебя за эти волосы хватают, дёргают и топят. Очень удобно для случая. Чтобы не допускать подобных повторений Силко решил сменить имидж. Не искушать же судьбу. Вообще он много чего с тех пор поменял. Это сейчас образ принимается как нечто общное, повадки - как должное. А первое время было тяжело. Очень-очень. Вспоминать даже тошно. В иной раз и не станешь пытаться. Тогда... после второго рождения. В первые дни, часы не самого удачного побега от смерти (хотя из удачного там только сам факт того, что смерти удалось избежать); тело, которое храм, превратилось в руины. А надо было как-то жить. Вместо нервов висели печальные оголенные провода. Голова была свинцовая. Постоянно, постоянно было больно. А еще Силко постоянно на что-то натыкался. Ударялся о стол, о мебель, о прочее; мог случайно задеть прохожих, спотыкался. Падал и вставал. Падал, поднимался и шёл дальше. Он был очень нервным. Постоянно ждал, что прилетит удар со слепой стороны. Дергался на всякий шорох. Вертел головой даже когда шороха не было. Стал параноиком. Долго с этим боролся. Прятался от света. Все ждал и ждал, пока кожа лица наконец затянется, когда уже закроется гадкая рана. С досадой понимал, что сам глаз уже никогда не закроется. Он столько всего пережил. И внутри себя переживал, перемалывал, переваривал. В основном обиду. Которая после забродилась и изменилась в нечто уродливое. Мерзкое, страшное. - ... Потом уже злость брала верх, над всеми остальными жалкими чувствами. Смех так и рвётся наружу, выбиваясь из скорлупки разбитого эго. Силко курит, пьёт; хотя обычно не любит мешать два этих занятия. Всего понемножку. Везде нужна мера. А сегодня его что-то прорвало на откровенность и стал он щедр на слова и признания. Излишне ли? Отнюдь. Кто разве считает? Он сам себе босс, может позволить себе сколько угодно болтать с покойниками. Тем более этого никто не слышит и не видит. Силко трет саднящее горло и чуть расслабляет узел галстука. Если этого не сделать - к горлу буквально накатывают воспоминания. Давящие такие, не дающие нормально вздохнуть. После того как Вандер обнял его за горло Силко действительно потерял на долго голос. В прямом и переносном смысле. О безумце-революционере никто потом долгие годы не слышал. А сам он свой голос сумел вернуть лишь недели спустя после неудачной попытки удушения. Хрипотца так никуда по сей день и не делась. - Я тогда позволял своим связкам все звуки, помимо воя.- Скромно признается Силко, не вдаваясь в уточнения.- Столько разговоров с тобой вёл, но всегда, конечно же без твоего присутствия. Меня можно было бы назвать сумасшедшим. Помешанным я действительно являлся. Всем известно, что гений и безумство спят в одной колыбели. Кто первым проснётся - решает лишь случай. Как бы там ни было, Силко всегда считал, что для безумца, что для гения - он совершил слишком много ошибок. - Столько раз я находил тебя и уходил ничего не предприняв. Вот интересно: я почему позволял тебе жить? Ты знаешь? Потому что никогда не преуменьшал твою значимость. Я всегда понимал, насколько ты ценен для Линий. Однако... Незаменимых людей не бывает. Есть, конечно, неповторимые. Но незаменимых нет. Нет. Нижний Город не развалился после смерти Вандера. Король мертв, как говорится, да здравстует Новый Король! Все течёт, все меняется. Принимает иные формы. Живность под среду подстраивается, а жизнь идет своим чередом. Поэзия их первой революции давно похоронена вместе с трупами тех, кто в нее верил. То, что осталось - давно разлагается. Их романтизм был развеян прахом по ветру. А тех, кто бы помнил об этом, тех, кто все переживал, с каждым годом всё меньше. Так или иначе почти никого не осталось. - Из забывших меня можно составить город. Собственно, в котором я и живу. А всё же. Я не бросил страну, что меня вскормила. Хотя соблазны были. Как и возможности. С каждым годом их становилось все больше. С такими-то буднями. С такой-то жизнью... - Иногда я думаю, что было бы проще тот день не пережить.- Признается он резко. Сам себя в иной раз удивляет.- Вот утонул бы я, захлебнулся - на том бы всё и закончилось. Для меня. Но не для них. Потому я гоню эти мысли прочь. Фляга с треском ударяется о помост. Силко хмурится, сосредоточенно выводя одну давно утвержденную им самим истину: - Кто хочет умереть за идею, но не готов за неё жить - трус. Пауза. Чтобы кое-что вспомнить. - Но мы всегда были готовы к смерти. И погибали. А должны-то мы, черт нас возьми, именно жить! Иначе ради чего это всё? Всё затевалось ради лучшей жизни. Конечная цель должна была оправдать средства. Но в самом конце не перед кем стало оправдываться. Тут уж кричи, не кричи, хоть разрывайся - какой в том толк? Мёртвые не услышат. В ответ будет лишь тишина. Число тех, с кем они свою революцию начинали, сократилось до одинокой персоны. Силко морщится, снова берется за флягу. - Я не мог простить тебе лишь одного. Того, что ты перестал бороться. Думаешь, я не понимал, как всё происходящее чудовищно? Понимал, конечно. Но нельзя было зайти так далеко, просто чтобы зайти так далеко, а потом все жертвы сделать напрасными. Ты обесценил их смерти! Их борьбу. Их жизни. Только это, Вандер, только это. Но разве же этого мало? Или, может, недостаточно? - А это? Я... Глаз, лицо.- Небрежно проведя по левой обезображенной части Силко театрально взялся за горло, имитируя удушение, а после просто махнул рукой. Гнев в нём зачах. Давно. За десяток лет чувство обиды успело иссохнуть. Только пыль от неё иногда развевалась ветром памяти. - Милые бранятся - только тешатся. Нехилая получилась, правда, в тот день ссора... - Хе-хе. Но я, признаться, задавался вопросами... Каково это - знать, что ты чей-то нательный шрам? Сгусток памяти, нетленный, сколоченный на месте увечия, вызывающий столько драм... Против воли поставленное клеймо или метка. Причина расшатанной психики. Повод к несдержанности. Эпицентр любого взрыва - один твой взгляд. Несуществующий. Уже нет. Но в памяти вечный. Призрак вчера, и сегодня, и завтра. Расскажи, тебе это льстило? Ты этому был рад? По ночам ты спокойно спал? Просыпался редко? - Ты сказал, что сожалел. Жаль, что это ничего не меняет. Если я скажу, что сожалею - разве ж это что-то изменит? Есть грань, переступив которую вернуться уже нельзя. Ибо некуда, не к кому. - Мы были с тобой хорошая пара. В недостатках своих мы могли друг на друга положиться. И была уверенность: там, где не пройдёт моё острое слово - путь пробьет твой крепкий кулак. Силко жмёт свои худые предплечья и содрогается от холода. Пальто, что он отбросил, сейчас ложится ему на острые плечи. Своеобразный доспех, в который он обычно облачается, дабы придать своей фигуре внушительности. Получается ли? В одиночестве отсутствие тепла. Внезапно становится слишком холодно. Силко кутается в широких бортах пальто и чуть раскачивается в попытке согреться. С дрожью с губ срывается строка за стойкой. Обвиняя себя, оправдывая слабость. На прения с самим собою ночь убив, глотаешь дым, уже не прочь в набрякшую гортань рукой залезть. По пуговицам грань готов провесть. Чиняя себе правёж, душе, уму, порою изведешь такую тьму и времени и слов, что ломит грудь, что в зеркало готов подчас взглянуть. Но это только ты, и жизнь твоя уложена в черты лица, края которого тверды в беде, в труде и, видимо, чужды любой среде. Не зеркала вина, что скривлен рот Но это только ты. А фон твой – ад. Смотри без суеты вперед. Назад без ужаса смотри. Будь прям и горд, раздроблен изнутри, на ощупь тверд. - Можно я скажу последнюю глупость? И на этом всё, закончим. На сегодня... Его действительно трясет. Но уходить он не торопится. Лишь до конца доведя свой монолог, излив всю душу до мутного остатка, он сможет наконец уйти, расправившись со наболевшим. - Ну так что? Молчишь? Молчание - знак согласия. На слабых ногах Силко поднимается. Встает к статуе лицом, глядит куда-то сквозь. - Не будь я достаточно пьян и не будь я уверен в том, что нас никто не услышит - держал бы свой рот закрытым. А так, тебе, мой друг, я могу, конечно, признаться. Силко горбится. Спадают ему на лоб отросшие волосы. Он поправляет их, заодно пряча лицо, утирая всякое возникшее выражение. - Любовь придает смысл тому, что мы делаем, хотя на самом деле этого смысла нет. Без неё же все мои дела лишены смысла. Силко расправляет плечи. Отчётливо слышится хруст. Затёкших костей, надломленной стойкости. - Она мне напоминает, ради чего вся эта борьба. Ради чего я живу и умираю. Конечно, он понимает, как всё происходящее глупо. Насколько бессмысленно - тоже. Даже с учётом того, насколько он пьян. Но эти признания сами тянутся. Тянутся из недр души его тёмной, выходят на свет. - Есть у меня не самая лучшая аналогия.- Силко смеётся безрадостно и прячет флягу в карман.- Когда штормит - утопающему приходится хвататься за что попало. После моста, после тебя... Я потерял всех. Всё, что у меня осталось - идея. Цель, к которой мы вместе шли. За которую погибали. Знаю, что многое, что я с тех пор сделал, непростительно и ужасно. Знаю, что буду гореть в аду. Но мой ад был на мосту. И в том пожаре я сгорел. Вспомнил и сразу сделалось больно. Вспомнил и сразу вернулся назад. Нехорошо так. Не хорошо. - Я после всего вцепился мёртвой хваткой за идею, за дело. Это все, что у меня тогда было. Всё, что мне осталось от прежней жизни, когда я, как и ты, как и она, остался один и ни с чем. Он понял, что повторяется; испугался, что после стольких лет может снова зациклиться. Сделал паузу чтобы отдышаться, дал себе время собраться с мыслями. А с тем же мысли его пробила голубая вспышка. Так быстро, так легко - молниеносно пробившая нашедшая путь прямо к сердцу. - Я помню как она ко мне бросилась... Сбив с ног. Выбив с курса. - Я сразу её узнал. Я всё в ней узнал. То, что было от меня самого. И то, что осталось от прежнего. Силко взялся за ткань жилета и сжал на груди. Его как будто изнутри сдавило мукой. Такое страшное свойство памяти. - Она больше я, чем я сам. Из чего бы ни были сотворены наши души, её душа и моя - одно. Два одиночества столкнулись в тот день. - Мне тоже нужно было за что-то ухватиться. Но рядом никого не было. Только она. ... - А ещё меня называют безумием! Экая неожиданность! И кто сказал, что молния не бьёт в одно место дважды? Силко вздрагивает, точно получив выстрел в спину. Тоже неожиданно, но менее опасно. Он знает, конечно, кто "стрелял', и оттого ему не страшно. Лишь только стыдно чуть-чуть, что его застали врасплох. Он разворачивается, готовый встретиться лицом к лицу со своей любимой оказией, пока на лице расползается смятая улыбка. - Как ты меня нашла? - Обижаешь! Будто я тебя плохо знаю... Силко улыбается уже совсем откровенно, совсем не стыдясь своего положения, зная, как это выходит рассеянно, но также знает, что его за подобную слабость никто не осудит. - А ты как раз вовремя. - Да что ты? Неужели уже закончил изливать душу? - На сегодня - да. Джинкс театрально вздыхает, вдовесок закатив глаза. - Ты королева драмы, ты знаешь? - Знаю, конечно. Ты не устаёшь о том напоминать. - Ну, кто, если не я? Все остальные-то тебя боятся. - М-м-м,- тянет Силко.- А я надеялся, что уважают. Подойдя со спины Джинкс становится рядом. Чуть хмурится. Поднимает взгляд. Не хотелось ей сегодня встречаться с прошлым. Но так уж пришлось. Она берется за рукав чужого пальто и тянет. - Пошли давай. Домой пойдём. Силко хочется ликовать. Ему хочется выпрямиться по струнке и возгордиться перед братом, мол, смотри, меня ждут дома. Даже после всего пережитого мне есть, куда идти. Мой дом стоит и он не пуст. Но часть Силко понимает, как это мелочно. Да и перед кем ему хвалиться? Перед статуей мёртвого брата? Он снова содрогается, прочувствовав обращение своей горделивости в угрызение совести. И снова эти муки, позднее сожаление, сокрушение чувством вины. Но есть ли смысл ему раскаиваться? - Силли? И Силко вдруг вспоминает: у всей этой скорби истёк срок годности. Иначе как бы он себе позволял на суд совести сюда являться? - Да. Пойдём. Пойдём, пожалуй. На сегодня драмы и вправду достаточно. Он говорит и тут же осекается. Ведь не знает же, сколько слышала она, как давно пришла. В каком она духе. - А ты в порядке? - вдруг спрашивает он. - Ну, да. Конечно. Ты что, не знаешь правило: когда одит пьёт - второй обязан оставаться трезвым. Не сумев сдержать улыбки Силко пресекает себя. Он себе напоминает, что роль рассудительного взрослого все же по праву надлежит исполнять ему. - Ну, идём уже. А то мы оба тут продрогнем. Она не смеет будто поднимать глаза к Вандеру. Силко обходит её стороной, целует в висок и берёт за руку. Есть в его обычном поведении одна привычка, которая заставляет Джинкс из раза в раз чувствовать нечто сродни гордости. Силко встает очень часто рядом с ней по левую сторону. С незрячей стороны. Потому что это безопасно. Делает ли он это намеренно или непроизвольно так велят инстинкты - Джинкс, в принципе, всё равно. Она сама довольно часто прячется в этой самой слепой зоне, когда чего-то смущается. Своих ошибок, слабостей, пролётов. - Что ж будет с твоим имиджем, если кто-то увидит, как ты пьяный болтаешь сам с собой? - спрашивает Джинкс, отвлекаясь от всех прочих дум. Силко брату напоследок улыбается, бросая прощальный взгляд. - Видишь?- спрашивает он у изваяния вечности.- Вот он. Смысл всему. Довольно неожиданно, но оттого не менее приятно, Силко сгреб Джинкс в объятия. И прошептал тихо, чуть даже невнятно куда-то над голубой макушкой: - Оправдание всей моей жизни. Каким-то чудесным образом его слова всё же до адресата долетают. Сперва Джинкс молчит. И вместе с её молчанием нависает на долгую минуту неразборчивая смута. Чувств. А потом Джинкс слабо улыбается, пряча лицо в складках чужого пальто. Даже Силко сложно угадать её выражение. - Так, ты сегодня точно перебрал. Хорошо, что я подоспела раньше кого бы то ни было... - Ох, да, Джинкс. Я так рад. Ведь... В первый раз за ночь Силко теряет слова. Он забывает то, о чём хотел бы сказать. А может понимает, что слова излишни. Они шагают вдвоём, очень медленно, никуда не спеша по тёмным улочкам Зауна. Но двоим им отчего-то очень светло. Просто шагают, держа друг друга за руку и ничего не говоря. Силко вдруг делается отчетливо весело. Он разворачивается в сторону оставленного позади сквера и выдаёт на невнятном диалекте пьяной признательности: - Да кому он нужен, стакан воды в старости? Я и до старости-то вряд ли доживу... - Ты и так уже достаточно старый... - Пресекает волну его откровений Джинкс.- А если захочешь пить - только попроси. Я подам тебе стакан виски! Силко делает последнюю остановку, но смотрит уже не назад, а вверх. На небо. Туда, где должно бы их ждать чистое небо. И спрашивает: - Скажи, о чем же мне еще мечтать?. Всю дорогу домой они идут, бросаясь шутками и пустыми словами. Спасаясь от тяжести дня, от сложности обстоятельств. Вся мрачность жизни в такие моменты отходит куда-то на второй план. Именно в такие моменты и бываешь благодарен, что живёшь. Всё ещё и вопреки всему на свете. Силко думает, что люди, которые приходят в его жизнь, появляются там очень вовремя. Пусть эти приходы и несут в себе много-много проблем, как это было, к примеру, с Джинкс. Помимо нескончаемых проблем, сердцу милых, её приход, как прочие явления, оставил уроки. Люди, и те, которые уходят, тоже совершают это своевременно. Потому что иногда спустя какое-то время становится ясно, что чужое присутствие в собственной жизни он бы больше не вынес. Пусть Джинкс и упала ему в руки абсолютной неожиданностью, а все же Силко думает, что это случилось вовремя. Он смотрит на неё и невольно задумывается: смог бы принять экое недоразумение при обстоятельствах иных? - Силли, ты знаешь,- своим звонким голосом Джинкс выбивает его из потока мысли.- Ещё бы чуть-чуть и ты бы снова упустил время укола! - Так ты поэтому за мной пришла? - Ну, конечно! А то мне что потом бегать, искать твою тушку по окрестностям? Сам-то с иглой не справишься... По-доброму, так себе несвойственно, улыбаясь Силко не спешит перебить своё чадо. Порою хочется ей признаться: я, может, этот всё придумал просто чтобы каждый день в ровный час принимать тебя рядом и видеть, что с тобой всё в порядке. Ведь справлялся же раньше. А может... эта сказка о доверии? Урок для твёрдости руки, твоя уверенная исполнительность; моя душа, вывернутая наизнанку; наша искренняя близость... Силко смотрит на Джинкс и в иной раз убеждается, что полюбил бы её в любом случае. Даже если бы её не было - он любил бы идею о ней. Ведь как же её не любить? Ведь она идеальна!