Велика Злука

      ― Бачиш цю землю, ці долини, ріки, бескиди? Це все твоє, сину, ― вокруг напряженно тихо, слышен тихий скрип досок при каждом покачивании кресла-качалки на веранде небольшого неоклассического домика. Поле окутано густым туманом, подобным на большую белую стену, но даже сквозь такую, казалось бы, толстую стену слышны жуткие и мерзкие гроханья и выстрелы. Мужчина прижимает ребенка к себе длинными руками, как аист закрывает большими крыльями свое аистятко от такого же громадного мира опасностей и угнетения. ― Нікому не віддавай, любий. Нікому, чуєш? Це твоє. Це твоя історія. Це ми, УНР та ЗУНР…

«Любов може бути чудовою поемою, що люди потім перечитують у спогадах, без болю, без прикрого почуття» Леся Українка

      Воздух холодный, пощипывает щеки, а в порыве так и вовсе залезает под все одеяния и заставляет дрожать и закутываться сильнее, однако это никоим образом не повлияло на национальный настрой народа и праздничный облик города, который, казалось, еще до того, как большое светило взошло, был искусно и старательно украшен. Повсюду стоят национальные флаги и транспаранты ― они развеваются на ветру, показывая свое величие и красоту; гербы на столбах, на балконах висят ковры с украинской символикой, также размещены портреты Шевченка, увенчанные блакитно-желтыми лентами, а на подоконниках находятся бюсты великих украинских деятелей. Это великий день. У входа на Софийскую площадь со стороны Владимирской улицы на Триумфальной арке висят флаги Восточной Украины и Галиции. В тот день мир не казался таким серым из-за облачного неба и снега. Можно сказать, настрой народа искрился, как солнце, заливая светом всю местность. Когда часы пробили одиннадцать часов до полудня, то улицы были полностью заполнены, некоторые люди залезали на деревья, чтобы лучше видеть это великое действие. Играла музыка, приходили украинские пехотные части, артиллерия и отдельные отряды, которые вставали во всех четырех сторонах улицы. Сквозь толпу пробирается священник, среди фуражек и кушм, жупанов и кожухов виднеется лишь его посох: он торопится в Софийский собор на богослужение.       ― Так багато людей… Вщент забиті вулиці, ніде плюнути, ― он стоит у открытого окна на третьем этаже дома в стиле классицизма и смотрит на улицу, на всех людей, которые были безусловно счастливы и радостны. Да чего здесь таить, прости Господи? Он и сам был счастлив, позабыв о тех проблемах, что происходили в Харькове. Его сердце глухо стучит, вырабатывая адреналин, а руки беспокойно сжимаются лишь от одной мысли, что в противоположном здании его ждет он, что через несколько минут они сядут в новенькие машины и проедутся по улице, слыша радостные возгласы людей, а затем встретятся лицом к лицу. ― Багато тут цих… бісиків із Ада поприходило? ― он повернулся к мужчине, который старательно поправлял каждую медаль на мундире, гладя ткань, будто смахивая пылинки и приготавливая к столь важному событию.       ― Ви про комуністів, пане УНР? ― Александр, так звали мужчину средних лет с русыми, чуть поседевшими волосами, повернулся к нему, взял мундир на тремпеле, который висел на дверце деревянного резьбленного шкафа с большим овальным зеркалом. ― Лише Богу відомо, скільки їх тут, але Ви не думайте про них, пане: не цей день, коли Вам потрібно турбуватися про цих чортів, ― он подошел к УНР, поправил его накрахмаленную рубашку с белыми пуговицами и черный галстук, напоминавший «черное золото». ― Краще скажіть, не замерзнете лишень в мундирі?       ― Я накину жупан. Він також приготовлений на вихід, Олексо, ― он закрыл окно, чувствуя как дует в ребра, затем снова перевел взгляд на улицу, давая мужчине надеть на себя мундир, тем самым заполняя комнату приятным звоном серебряных и золотых медалей. ― Як думаєш, він також хвилюється? ― не дав тому и подумать над ответом, как сразу же ответил. ― Ні, зрозуміло ж, ні! Він це запропонував, значить, у нього більше сміливості.       ― Або пан ЗУНР витратив усі нерви, міркуючи про це, пане УНР, ― Александр бережно пропускает каждую черную пуговицу, поблескивающую от серого света зимы, в свое отверстие, поправляет медали и протирает их кружевным платком, похожим на тот, который находился в кармашке брюк УНР, затем берет со стола портупеи, надевает на него, к поясу прикрепляет кобуру, а в нее кладет заряженный пистолет.       ― Ти говориш, що ці чортяки не повинні мене хвилювати, а сам пхаєш мені заряджений Зауер, ― он и сам понимал, что лучше на всякий случай подготовить ружье, поскольку эти черты могут быть везде и в самых неожиданных позициях: стоит помнить, что в тихом омуте черты водятся. УНР выпрямился, смотря на себя в зеркале, чуть поворачиваясь, а затем взял в руки фуражку и надел на голову, не забыв подухаться великолепными духами из Парижа. ― Котра година?       ― Пів на дванадцяту, пане Семен Соловій, ― время шло очень быстро, однако в то же время из-за сильного волнения и слишком медленно для УНР. Комната темная, поскольку здесь лишь одно окно не закрыто шторами, к тому же серые облака плотно закрывали солнце, которое отчаянно все равно сияло, потому Семен берет спички и зажигает свечи на круглом деревянном столе, садясь в мягкое кресло с обивкой кремового цвета. ― Чи, може…       ― Ні! Не поспішай, а то людей розсмішиш, ― он взял со стола книгу и открыл ее, продолжая читать драму-феерию, которую начал вчера дома ― в теплом и уютном доме, где он не настолько сильно волновался, а смысл предложений улавливался. ― Ці комуністи, як кайдани, дідька лисого! Як писала Леся Українка: «Ну, як-таки, щоб воля — та пропала? Се так колись і вітер пропаде!».       ― Авжеж, Ви маєте рацію, ― Александр поправил цветы в фарфоровой вазе, на которой были нарисованы соловьи, будто это было так важно, а затем, окинув взглядом комнату, сказал: ― Я піду?       ― Дякую тобі, Олексо, іди, ― не отвлекаясь от книги сказал он, перелистывая страницу, после послышался скрип двери ― и комната наполнилась тишиной. Секундная стрелка часов беспощадно быстро вела хороводы, явно не собираясь останавливаться ни на миг, что заставляло Семена волнительно сжимать вспотевшие руки и кидать взгляд в окно. Он встал, закрыл книгу, не дочитав действие, подошел к зеркалу и начал вертеться перед ним, проверяя, все ли в порядке, затем поправил черные портупеи, массивный пояс с золотой пряжкой с украинской символикой, разгладил руками мундир и поправил галстук, довольствуясь чистотой своих черных сапог. УНР поправил свои золотистые кудри, которые напоминали такого же цвета лавровый венок ― на него из зеркала смотрел совсем еще юный мальчишка, чье лицо боялись тронуть какие-либо мимические морщины, также он был самым настоящим дитем солнца, поскольку веснушки покрывали щеки и скрытые под слоями одежды плечи. Он заправил прядь волос за ухо, отстранился от зеркала, развернулся на пятках и потушил свечу, потому темнота вмиг поглотила комнату. Он отставил свечу чуть подальше, поправляя скатерть на столе, после чего послышался звон чашек, которые от движения прикоснулись друг к другу. Пройдя чуть к двери, Семен торопливо вернулся обратно и завесил окно ― волнение было слишком большим, оно гоняло мужчину по комнате в попытках найти успокоение. ― Дідько, молитву прочитати для спокою потрібно, ― он плюхнулся в кресло, потер виски и начал шептать «Отче наш», а через несколько минут, прошептав ее, перекрестился и, казалось, что будто тяжелый камень с плеч упал, а на душе стало чуть легче. Декоративный шелковый носовой платок был вынут из кармана, следом об него Соловей вытер потные руки, сложил его и положил обратно. Кинув взгляд на часы, он удивился что уже было за десять минут до двенадцатой. Стоит поторопиться. Он встал, в очередной раз поправил костюм, накинул на себя серый жупан с утеплителем и вышел из комнаты, оказываясь в темном коридоре, по которому пошел вперед и начал спускаться по ступеням на улицу. На светло-зеленых стенах висели портреты известных украинских людей, также изображения памятных мест Киева. Улица встретила его холодным воздухом, водитель встал из-за новенького темно-зеленого Fiat 501 и отдал честь, а за ним повторили и двое других мужчин с автоматами через плечо, которые будут телохранителями Семена до самого прибытия на место подписания акта объединения. Водитель открыл дверь, на что Соловей поблагодарил и разместился на мягком сидении.       В двенадцать часов под торжественные звуки колоколов из Мазепинской колокольни и других церквей, под шум орудий с Печерска из Софийского собора выходит на площадь и становится вокруг построенного там аналоя духовенство с хоругвями. На минуту все затихло, все смотрят на дорогу, а затем послышались возгласы «Слава!» в честь членов Директории. УНР под таким большим вниманием людей неловко улыбается, застенчиво машет, иногда бросая взгляд на машину, которая ехала рядом, везя человека из противоположного дома. Военный оркестр играет Национальный Гимн, наступает торжественный момент праздника. Обе машины, которые отличались лишь цветами (одна темно-зеленая, а другая ― черная), остановились у сцены, а из них вышли главные герои сего действия. Соловей осмотрелся, затем пошел по ступенях, выходя на сцену, на которой стоял стол, а также две трибуны. Сердце снова замирает, а руки покрываются холодным потом, подрагивая. Ветер игриво копошится в волосах, залезает в душу, потому ему пришлось застегнуть жупан, а взгляд с досок сцены поднялся выше, встречаясь со взглядом ярко-голубых глаз ЗУНР. В груди глухо застучало, кровь пригнало к щекам и кончикам ушей. С его небось ранее красиво уложенными светло-русыми волосами тоже играет ветер, щеки такие же раскрасневшиеся, задорные, мягкие губы изогнуты в неловкой улыбке. Чего здесь таить, они оба ждали этого момента, а сейчас чувствовали себя в край стеснительными и скованными под взглядами, но это молчание долго длиться не могло, потому акт Соборности начал своим приветствием представитель Украинского Национального Совета, председатель Галицкой делегации Лев Бачинский, а Лонгин Цегельский зачитал заявление Президиума Украинской Национальной Рады и Государственного Секретариата о свободе ЗУНР объединиться в одну Украинское соборное государство. Люди долго аплодировали, услышав это, счастливые, что наконец-то это произошло и они живут в едином государстве. Обменявшись еще парочкой взглядов, УНР и ЗУНР подошли к трибунам и продолжили церемонию длившейся около полтора часа, пока они не подошли к новенькому деревянному столу, на котором лежал тот заветный документ, ради которого все здесь собрались, а также чернильница и перо. Все это закончилось военным парадом Галицкого легиона Сечевых Стрельцов, которыми командовал полковник Евгений Коновалец. Ближе к трем часов дня они разговаривали с немногими и, кидая друг на друга взгляды, каждый раз прятали глаза под ресницами, а щеки покрывались румянцем. В новый дом они приехали, когда часовая стрелка пробежала цифру пять ― и на улице уже начинало темнеть, польку зима безжалостно крала день и давала ночь взамен.       ― Як ся маєш? ― он положил руку поверх руки Соловея, когда они уже заехали в просторный двор нового совместного дома, стараясь чуть разрядить неловкую обстановку, сопровождающуюся прятаньем взгляда под ресницами. Пальцы осторожно ласкают руку суженого, особо нежно поглаживая выпирающееся вены и костяшки; руку, которая каждый день держит ружье и решает судьбу народа.       ― Добре, Лук’ян Звитяжний. А ти? ― УНР перевернул свою руку, гладя подушечками пальцев его нежную ладошку, тем самым щекоча, что вызывает едва заметную улыбку у Лукьяна, который постарался в ответ на ласку сплести пальцы вместе, но Семен не дался, прижав его руку за запястье к сиденью.       ― Йой, болячо! ― он взвизгнул, посмотрел на УНР, который открыл дверь и вышел, осматриваясь и таща его за собой, потому у ЗУНР не было иного выхода как не вылезти из машины и поспешить следом. Перед ними находился двухэтажный дом в стиле неоклассицизма в светлых тонах, чьи стены из поризованного кирпича, а отделка из облицовочного кирпича и натурального камня. Возле дома клумбы с ароматными цветами, среди которых встречаются ромашки и маки, а сзади здания растелился большой и дремучий лес с таинственными и мистическими рассказами.       ― Ходімо в дім, ― Соловей настолько быстро потянул суженого за собой в дом, что тот, торопясь по следам, спотыкался об неровности и камешки. Дверь оказалась незамкнутой, в коридоре просторно и свежо, поскольку окна явно открывали для проветривания перед их приездом, а оранжевые лучи падают на обои и блестки на них будто горят. Здесь красиво и, чего таить, уютно. ― Затишно тут.       ― Айно, ― поддакнул он, снимая черные ботфорты, чему последовал и Семен, затем осмотрелся, ощущая, как чужая сильная рука наконец-то отпустила его истерзанную руку, после чего Лукьян подвигаю ею, разминая. ― Йсе правда болячо, ― не успел он и взгляд перевести с руки, как почувствовал на своих губах теплое дыхание, из-за чего щеки сразу же вспыхнули румянцем, как бензин от одной искры. Перед ним пухленькие губы смоченные слюной, которые поблескивали от лучей заходящего солнца, а в глаза устремлен изумрудный взгляд, который изучает его от блеска глаз, подобному облачку, и усов «шеврон» к секретному уголку души ― и ЗУНР затаил дыхание в нежном трепете. ― Твої уста…       ― Що ― «твої уста»? ― он удивленно изогнул бровь, намереваясь чуть отстраниться, но вдруг чужая рука легла на его затылок и притянула чуть ближе, не позволяя это сделать. Он снова застеснялся и спрятал взгляд под пушистыми ресницами, пока руки самостоятельно потянулись чуть ослабить портупеи, но, опять же, вторая рука Лукьяна переловила ее, наконец сплетая пальцы вместе.       ― Такі файні, ― прошептал он и нежно накрыл губы мужа, чуть смял их, глаза закрылись, а рука прижала руку УНР к своей груди, позволяя почувствовать неспокойные удары сердца от горячей любви, потому Семен прижимается еще ближе, осторожно проводит языком по чужим тонким губам, отвечая на нежный поцелуй. Рука гладит грудь, затрагивает блестящие черные пуговицы кителя, гладит медали, кокарду, затем ощупывает подушечками пальцев качественную серую ткань. Жупан спадает с плеч в унисон с зимней шинелью Лукьяна на пол, недавно тихая комната заполняется постыдливыми причмокиваниями, отчего оба едва краснеют, но не отстраняются, а еще ближе прижимаются друг к другу. Обтягивающий его суженого мундир с массивным поясом возбуждал Звитяжного не меньше брюк, которые обтягивали упругие ягодицы, потому рука сама тянется к бедру, оглаживает его, отчего чуть высший за него Семен покрывается мурашками и подается вперед, к руке. Руки УНР обвивают чужую шею, пальцы зарываются в русые волосы, чуть приподнимают фуражку, но не откидывают ее, затем тянет Лукьяна за собой в сторону двери. Им не нужно открывать глаза, они довольно неплохо все чувствуют, пусть и один раз ударились плечами об дверной проем из-за затуманенного похотью разума. За дверью оказалась довольно просторная ванная комната со светло-желтыми стенами, которые, казалось, горели от лучей солнца, проникающих в комнате через окно в пол перед большой овальной ванной на подъеме. Это комната также была похожа на будуар: туалетный столик с духами, расческами и всякими маслами у окна, громадный шкаф с полотенцами и халатами, тумбочки с вазами. Стены украшены картинами, изображающими родные пейзажи, полочками с книгами и кувшинами, однако все было дешевле, чем могло показаться по описанию сначала: вазы не были привезенными из-за границы ― они сделаны из глины в селе и разрисованы Петриковской росписью; также мази, состоящие из карпатских трав, и связанные крючком салфетки на тумбочках.       Они отстраняются друг от друга, дышат полной грудью, восстанавливая дыхание, а губы блестят от слюны, щеки разгоряченные. УНР гладит грудь жениха, целует уголок губ, ощущая, как его щекочут усы «шеврон», затем попускает свой галстук и улыбается, мягко приседая на ковер перед Лукьяном. Его рука ложится на пах, массирует и всяко гладит, а слух алчно ловит каждый дрожащий выдох. Он кидает из-под ресниц взгляд, прижимается языком к ширинке, ощущая вкус металла, потом кладет руки на бедра и гладит их, чуть сжимая. Пояс с пистолетом в кобуре с шумом падает на пол, пальцы осторожно расстегивают ширинку и чуть приспускают штаны, а руки Звитяжного снимают фуражку с УНР, кладут ее на тумбочку, затем зарываются в кудри, массируя голову. Его нога приподнимается, размещается на паху суженого, надавливает на вставший член, отчего Семен смущенно опускает голову, но продолжает водить носом по паху, довольствуясь запахом родного брата. Пальцы поддевают резинку трусов, приспускают, представляя взору твердый член ЗУНР, а затем и аккуратные яички. Он гладит кудрявые лобковые волосы, целует блестящую от предэякулятора головку, трется кончиком языка об уретру, пока рука гладит яички и массирует, чувствуя, как те поджимаются. Идеальное тело мужа и прекрасная военная форма возбуждали Семена до дрожи в коленках, но еще сильнее он трепетал от ноги на паху, которая то давит, то массирует, доставляя удовольствие и заставляя дергать бедрами, поскольку брюки не давали свободу члену. Он берет головку в рот, посасывает, пальцы очерчивают выпирающие венки на члене, а второй рукой накручивает на палец лобковые темно-русые волоски.       ― Ох, Уні, в тебе такий м’який язик, ― он дернул бедрами, проталкивая член глубже в рот, отчего суженый чуть нахмурился, но продолжил ласкать плоть языком, прижимать к небу, а руки переходят с бедер на ягодицы, гладят и мнут их. Пальцы обвивают основание члена, непроизвольно сжимаются, когда нога сильнее надавливает на пах ― и УНР чувствует, как его трусы становятся еще мокрее от природной смазки. Он заглатывает член в гортань, старается правильно двигать головой и подавлять рвотные призывы, чувствуя, как рука Звитяжного переходит на его затылок, чуть сжимает золотистые волосы, устанавливая свой ритм, впрочем, УНР и не против, если только он не будет быстрым, поскольку не сможет долго терпеть. Нога на паху быстро двигается, отчего бедра Семена сводит судорога, но неожиданно она останавливается, а предстоящий оргазм отходит ― и УНР недовольно мычит, создавая вибрацию в ротовой полости, а затем смотрит из-под пушистых ресниц на суженого, который, прикусив губу, пару раз дернул бедрами и обильно излился, ритмично извергая семя. Семен вздрагивает, распахивает глаза и желает чуть отстраниться, но рука все так же его не отпускает, а на любое мычание ЗУНР не реагирует, явно все еще отходя от яркого оргазма. Лишь когда Соловей больно ущипнул за бедро, суженый отпустил волосы, что позволило отстраниться и проглотить сперму, переводя дыхание.       ― Дідько… ― он облизал губы и поднял взгляд на ЗУНР, блестя глазами, заполненными возбуждением и любви, затем ерзает по полу, чувствуя, как тело, увы, расслабляется, так и не получив оргазм. Ванна набирается теплой водой, которая блестит от лучей горячего заходящего солнца, пар поднимается, а окно запотевает. Семен с трудом поднялся на ноги, потянулся пальцами к чужому кителю, заставляя суженого повернуться к нему, затем дрожащими от возбуждения пальцами расстегивает его, очерчивает подушечками пальцев выпушку, стягивает китель с его плеч и осторожно кладет на стул. Далее он переходит на такие же как у него портупеи, стягивает накрахмаленную рубашку и галстук, оставляя ЗУНР с голым торсом на некоторое время, пока отстранился, чтобы снять с себя мундир с вышитым стоячим воротником и трезубцем на рукаве, затем рубашку, галстук, портупеи, расстегивая пояс. К взору Звитяжного предстали острые ключицы, подобные на крылья орла, видневшиеся ребра, которые напоминали Карпаты, а когда тот развернулся, чтобы придвинуть масла и прочее ближе к ванне, то он увидел изящный позвоночник и ямки Венеры. На пару минут комната заполняется тишиной, они в некоторые моменты смотрят друг на друга, а затем переводят взгляд на ванну, чувствуя дикое возбуждение друг друга. Когда ванна была готова, они несдержанно раздели друг друга догола. Семен залез в ванну первый, плавно умостился, наблюдая, как ЗУНР садится напротив него, затем взял масло, вылил на руки и начал осторожно массировать его плечи, разминать, заставляя расслабиться и прижаться. ― В мене все ще стоїть, Лукаш, ― он смущенно кивнул на свой пах, но все же мог поднять взгляд на мужа.       ― Нико не казав, що се послїдок, ― руки спускаются с плеч на грудь, сжимают между пальцами твердоватые соски, затем спускаются ниже, очерчивая впалый пупок и в невзначай затрагивая пах, отчего УНР вздрагивает и толкается бедрами навстречу, сжав пальцы на чужих плечах. Смазка благоухает ванилью, когда пальцы Лукьяна ловко открывают колпачок тюбика и выдавливают ее. ― Ся підніми, ― УНР сразу же послушается, опираясь руками об чужие плечи и поднимая таз над водой. ― Айно, так, ― его пальцы проскальзывает между упругими ягодицами, смазывают колечко мышц, надавливая на него, а губы прижимаются к виску, оставляя мягкий поцелуй ― и он чувствует, как Семен расслабляется, кладет голову на его плечо и чуть прогибается, позволяя двум пальцам проникнуть в себя под тихое шипение. Было некомфортно, но не особо больно, поскольку о себе давала знать сущность страны. Пальцы движутся внутри, гладят стенки кишечника, смазывая их, а вскоре проникает третий палец, заставляя вздрогнуть и зажмуриться, в уголке глаз собираются слезы. Когда они раздвигаются, то УНР не сдерживает тихий стон, который неожиданно кажется слишком громким в этой большой комнате. Он утыкается носом в чужие ключицы, чувствует, как лучи солнца греют бок, а второй рукой Лукьян ласкает его бедро, пока пальцы чуть спешно растягивают тугое колечко мышц.       Увы, их дни были считанные, поскольку с каждой стороны надвигался ворог ― это похоже на огненное кольцо, которое становится узким, а выхода нет, однако их души грела надежда, что вместе они смогут победить врагов, отстоять свою независимость и почетное место в столь жестоком и несправедливом мире. По крайней мере патриотизм народа их разогревал, ведь без него они бы давно лежали в земле, про что УНР не особо хотелось думать. Он дал себе обещание, что подумает об этих обстоятельствах позже, когда все закончится счастливо, поскольку тогда не будет смысла об этом думать: у них будут новые заботы и все будет хорошо. Они будут вместе, а место в правительстве займет их прекрасный наследник, о котором ближайшие три месяца только и идет речь, однако в то же время планировать все детально не хотелось. Как минимум Семен верил, что все планы стоит держать лишь у себя в голове, ведь только так они не пойдут по чужим языках, что произведет к краху. Также причиной молчания была боязнь, что враги могут осквернить их и проклясть наследника, что боялись, чего здесь таить, оба. Чем меньше знают, тем лучше спят.       Из раздумий Семена вырвал шепот суженого над ухом, который говорил что-то ласкательное, но УНР не особо сосредоточивался на словах на закарпатском говоре, лишь слегка двинул бедрами, мол прося, чтобы тот не медлил и не тратил время на пустое. Ритмичные движения пальцев приятны, плюс к этому добавляются нежные поглаживания по ягодице, что заставляет Семена тихо простонать на ухо мужа, потираясь сосками об его грудь, однако неожиданно пальцы пропадают, что заставляет УНР немного отстраниться и посмотреть на него, но чужие руки берут за плечи и кладут на спину, а ноги приподнимают, закидывая на плечи, из-за чего он покрывается румянцем, опустив взгляд. Семен наблюдает за тем, как ЗУНР обильно смачивает член от розовой головки к кудрявым лобковым волосам, а затем склоняется над мужем, проскальзывая головкой между ягодицами и упираясь в анус. Головка плавно входит внутрь, после чего Лукьян толкается глубже, чувствуя, как стенки кишечника тесно обволакивают его пенис, а УНР выгибается, зажимает рот рукой, чтобы не издавать громкие стоны, которые так и вырывались из его горла. Он утыкается носом в русые кудрявые волосы, вдыхает запах лаванды и прикрывает глаза, слыша шлепки яиц Лукьяна об его ягодицы. Вода хлюпает, взбивается пена. Руки обвивают шею ЗУНР, прижимают еще ближе, хотя казалось куда еще теснее, если они уже могли ощущать быстрые удары сердец друг друга. По щекам текут слезы и Соловей сам того не знает: то ли от приятных толчков внутри, то ли от того, что ванна твердая и не особо удобно лежать, поскольку давит в копчик, к тому же если он чуть съедет, то голова окажется в воде. Однако Звитяжный, будто поняв его, запустил руки под спину и приподнял его, усаживая почти на свой таз и позволяя прилечь на колени. ЗУНР знал, что Семен тихий ― и ему алчно хотелось выбивать громкие стоны из него. Глаза закрываются в удовлетворении, он прижимается носом к чужой шее, целует ее, пока руки УНР все соскальзывают и соскальзывают с его плеч, явно не в состоянии ухватиться за что-либо в невероятной эйфории, а вскоре тело крупно вздрагивает, напрягаясь в предвидящем оргазме, когда член суженого проскальзывает по простате.       ― Ще! ― он выгибается, подставляется под нужный угол и громко стонет, не в силах больше сдерживаться, да желания особо не было, поскольку понимал, что дом пуст и здесь они лишь двое. ― Б-Будь ласка… ― в голове ни одной мысли, казалось, что она пустая, УНР жмурит глаза и несдержанно двигает бедрами навстречу, ощущая, как рука суженого гладит яички, а затем мнет упругую ягодицу. Удовольствие распространяется по телу с невероятной скоростью, вызывает дрожь в бедрах, которая вскоре переходят на ноги и руки. Он сжимает в пальцах русые волосы, закатывает глаза, запрокидывает голову и громко стонет, не сразу соображая, что чуть ударился макушкой об ванну, а затем обильно изливается себе на живот, однако толчки внутри не становятся медленнее ― Лукьян толкается быстро и несдержанно, по самые яички. УНР обвивает ногами чужую талию, прижимается, все еще дрожа и громко хватая ртом воздух. Над ухом слышится сопение, губы ЗУНР прикасаются к виску, а руки гладят шрам внизу живота. Последние толчки несколько резкие, он вгоняет член по яички и кончает, охнув над ухом и прижавшись еще ближе к телу под ним. Комната заполняется тяжелыми вздохами, оба прикрывают глаза, отходя от оргазма. Соловей зарывается пальцами в волосы мужа, гладит, чувствуя, как ЗУНР выходит из него, а вскоре оставляет поцелуи на его лице, услышав тихое чуть болезненное мычание. ЗУНР приподнимает его, берет на руки и вылезает из ванны, затем накидывает и на себя, и на суженого теплые махровые халаты, обувает тапочки и идет в спальню, чувствуя, как руки обвивают его шею, а над ухом раздается палящее дыхание. ― Дідько, ти такий запальний, ― шепчет Семен в самое ухо, прижимаясь ближе к брату.       Спальная комната заполнена приятным запахом бегонии в глиняных горшках на подоконнике, солнце уже спряталось за высокими деревьями, окрашивая их в черный, а небо плавно переходило с розового цвета на темно-синий, однако облака все еще горели оранжевым. Кровать размещалась у большого окна, из которого как раз таки виднелся и закат, и дремучий лес. Посередине комнаты разместился круглый стол и два кресла с кремовыми подушечками, под всем этим ― вязаный ковер темно-бежевого цвета. У стены стоят шкафы с одеждой, книгами, фотоальбомами, на стенах цвета слоновой кости висят картины, также здесь находится камин. ЗУНР осторожно кладет мужа на кровать, а затем и сам плюхается рядом, приобнимая его и укрывая теплым одеялом, приготовившись ко сну в мягких подушках, однако УНР не спешил: он понимал, что вскоре ему придется снова принять ванну и отмыть себя, потому он лишь положил голову на плечо суженого и уставился в окно, рассматривая деревья.       ― Ти ся задумав, ― шепчет он над ухом и прижимается, глядя подушечками пальцем шрам внизу живота, а затем очерчивая пупок.       ― Трішки, ― чего здесь таить, его грызли мысли о том, что не всегда все бывает, как в сказке, что не всегда добро побеждает. Он бы еще так сильно не волновался, если бы такая судьба касалась лишь его и ЗУНР, но когда мысли доходят до их наследника, то сердце в отчаянии замирает, и порой УНР хочется, чтобы оно больше не стучало. Но они оба должны жить и бороться ради их сына, ведь оба не хотели оставлять такой прогнивший мир для чада. И хоть Лукьян большую часть времени об этом молчал, но Семен знал, что тот так же волнуется, бьется об прутья клетки, как испугавшаяся птичка.       ― Все буде файно, пташка, ― прошептал он и осторожно поцеловал ямочку за ухом, тихо мурча, подобно сытому коту.       ― Так, ти правий, ― прикрывши глаза, он рассчитывал отдохнуть хоть пару минут, чтобы потом снова вернуться в этот ужасный мир. Что он уж точно знал, кардинально мир они сменить не смогут, не смогут найти «благословение» у европейских стран, но сын их будет сильный, горделивый, способный изменить многое.

***

      Ночь первого марта оказалась намного холоднее, чем предыдущие пять, когда они могли позволить себе лечь в одних брюках и рубашках, не особо закутываясь в одеяло, но теперь приходилось накидывать еще и халаты. Эта ночь оказалась светлой и звездной, что заметил ЗУНР, когда проснулся от какого-то шума на втором этаже. Он любил такое небо, поскольку в подобную ночь они влюбились друг в друга в театре в Киеве. Они давно знакомы друг с другом не сколько физически, как духовно, а тут решили неожиданно договориться о встрече в Киеве, пока другие заняты войной. Это было волнительно, но оба были счастливы и влюблены с первого взгляда. Пять часов они были вместе, бросали друг на друга взгляды, будто невзначай прижимались и смотрели пьесу. Чего таить, им хотелось, чтобы так было всегда, чтобы больше ничто их не разделило, и чтобы они не были по разных сторонах баррикад.       В комнате светло лишь за счет белолицей луны, которая светила в окно, отчего статуэтки на полочках блестели. Он приподнялся, окинул взглядом комнату, а затем встал, обувая тапочки. Огонь в камине потух, а воздух пропитан холодом. Только сейчас ЗУНР заметил, что вторая половина кровати пуста, к тому же остывшая, а обычно он просыпается от любого шороха и движения Семена, поскольку таки сильно волновался за его судьбу. Он взял свечу, спички и зажег фитиль, отчего стало чуть светлее, затем подошел к столу, осмотрел его, увидев книгу, которую они читали на ночь, после вложил клочок бумаги и закрыл ее, направляясь на выход. От чего-то в груди стоял камень, а руки покрывались холодным потом, но он отгонял все плохие мысли прочь, проходя в коридор.       ― Уні? ― Лукьян осмотрелся, подошел к окну и посмотрел на въезд во двор, который был пуст, ведь их машина находится в гараже, а никто посреди ночи не должен был приехать. ― Ти дзе? ― он пошел к ступеням, коридор заполнили шарканья его тапочек по дереву, которые казались громкими и резали слух. Конечно, было кое-что, что могло произойти в любое время ― и не только появление врагов, желавших их побыстрее разорвать в клочья и мокрого места не оставить. Месяц назад они заключили акт объединения и впоследствии этого должен вскоре появиться наследник. У них все не так, как у людей, то есть никто девять месяцев не вынашивает наследника: это происходит быстро, в течение месяца или двух, к тому же поскольку они не материальны как таковы, то ребенка «вынашивают» в душах, пропитывая его своими познаниями, характерами, настроями народа и прочим (наследника «выносить» может и одна страна, не обязателен партнер). Что страны, что союзы быстро созревают и могут стать взрослыми за год, иметь внешность как у человека в двадцать лет, то есть только расцвет сил и красоты, а вскоре какие-либо внешние изменения останавливаются, сохраняя молодость. Также у стран особо быстрая регенерация, но еще быстрее она у союзов, которые непосредственно связаны с родителями. Они оба читали об этом и остальном, чтобы быть готовыми ко всему.       Поднявшись на второй этаж, он услышал шорох, затем нежный голос, певший колыбель. ― Се ти, Уні? ― он подошел к двери, за которой, по его предположению, и раздавались звуки, затем прижался ухом к ней, а когда удостоверился, что это все-таки здесь, чуть приоткрыл дверь, заглядывая внутрь. Комната, которая была аналогична их спальне, освещалась огнем в камине, а на кресле-качалке кто-то сидел и качался ― и лишь когда ЗУНР нырнул в комнату, он понял, что это Семен, который поднял на него взгляд и приложил палец к губам, намекая молчать, а затем поманил к себе пальцем.       ― Не хотів тебе турбувати, любий… ― шепчет он, в его руках что-то лежит, и ЗУНР сразу же все понял, парализовавшись на месте. ― Подивися на це чудо… ― убравши пеленку, к их взору предстало спокойное светлое лицо младенца, который спал и тихо сопел, посасывая пустышку, а короткие светлые волосы отливались золотом при свете огня. Лукьян не знал, что сказать, лишь осел на пол рядом, чувствуя, как по щекам текут слезы радости и счастья, а ноги не держат его. Он не отводил взгляд от сына, затем дрожащими пальцами провел по щеке, ощущая мягкую кожу ребенка. ― Ми же давно його хотіли назвати Україна. А як же його звати буде в народі?       ― Костянтин, ― прошептал он. ― Костянтин Звитяжний-Соловій, ― положив голову на колени Семена, он рассматривал сына и тихо мурчал, ощущая, как сердце быстро стучит от счастья. Рука брата опустилась на его голову, погладила, а затем пальцы зарылись в волосы, массируя кожу. Они оба были очень радостны, казалось, что все вокруг не имело значения, а враги исчезли, но как бы сильно не хотелось так думать, враги дышали в шею, безопасность сына зависела лишь от них. Также обоим хотелось наконец-то сказать слова любви друг другу в голос, но они молчали, боялись, что кто-то может услышать и воспользоваться этой слабостью. «Если любишь, то только молча», ― порой говорил Лукьяну УНР, поскольку есть вещи, о которых стоит умолчать во благо, во имя себя и партнера. Но, чего таить, оба надеялись, что будут времена, когда страх растает и они смогут выразить все, что душа возжелает.