Под небом верхушки хрущевок

Человек может стать тебе близок за три дня. А тот, кто живет рядом с тобой годами, может так и не узнать, какой твой любимый цвет. Эрих Мария Ремарк

      ?????       ???       ??????       Я бы сказал, что дружба ― это как мыс Доброй Надежды. Вполне необычное сопоставление, но и столь же логично. С одной стороны, дружба между людьми временами может быть неспокойная, как океан, а тревожные волны подобны обидам, но в то же время дружба немаловажна в нашей жизни и вселяет надежду, как этот мыс. Однако сейчас стоит разобраться в самой истории этого мыса для того, чтобы лучше уразуметь и словить суть. Итак, мыс Доброй Надежды ― это мыс на Капском полуострове южнее Кейптауна, однако он не является самой южной точкой Африки, поскольку самой южной точкой континента является мыс Игольный, который находится в 155 километрах от мыса Доброй Надежды. Гласят, что самое древнее свидетельство этого мыса датируется VI веком до нашей эры, когда к землям приплыли люди, посланные египетским фараоном Нехо II. Подтверждением тому стали обнаруженные обломки их корабля в XIX веке. Позже, во II веке до нашей эры, к мысу подплывал греческий мореплаватель Евдокс Кизикский, который совершал кругосветное путешествие. Мнения ученых о том, чем закончилось это путешествие, разделились: некоторые утверждают, что его корабль бесследно исчез, но древнеримский писатель Плиний пишет в одной из своих работ, что мореплаватель вернулся домой живым. В 1459 году венецианский монах и картограф Фра Мауро создал круглую карту мира, на которой южная точка Африки была отмечена как «Мыс Диаб», потому считается, что именно эта карта позволила португальцам разыскать желанный путь к Индийскому океану. Официально первым мыс обогнул Диаш. Он добрался до мыса Доброй Надежды, но у него не получилось добраться до Индии, потому что команда устала и устроила бунт, потому Диаш был вынужден повернуть назад. На обратном пути в районе мыса бушевал шторм; корабль и его команду значительно потрепало. Тогда Диаш не стал выдумывать оригинальное имя, назвав скалистый выступ просто Мыс Бурь. Чуть позднее король Португалии Жуан II решил переименовать его в Cabo da Boa Esperança (мыс Доброй Надежды), полагая, что такое название даст морякам надежду на скорейшее завершение путешествия ― и надежда короля была не безуспешна, поскольку в 1497 году Васко-Да-Гама проложил путь в Индию. Экспедиция прошла благополучно, и с тех пор за этим скалистым выступом прочно закрепилось название мыс Доброй Надежды. Многие моряки начали использовать этот маршрут, но, несмотря на невообразимый и завораживающий вид мыса, он довольно опасен для моряков. Совсем обычное явление для этих мест штормы и бури, потому до сих пор в этих водах можно увидеть около трех десятков затонувших кораблей. Вот, собственно, почему я сравнил дружбу с мысом Доброй Надежды: какой бы она слащавой не была, но бывают горестные моменты.       Итак, возвращаясь к своему повествованию, я хотел бы сказать, что это моя небольшая жизнь; мое небольшое существование, от которого и тепло, и печально.

***

      Великобритания       Лондон       22 августа 1939 года       Температура держалась чуть выше шестидесяти пяти градусов за Фаренгейтом более трех дней, что было довольно необычно для сей местности; так же было сухо, небо как будто утихомирилось в теплых королевских руках, а слезы высохли. Кенсингтонские сады зеленели, сияли красотой и величественностью, издавали приятный шелест, подобный на колыбель, а вода в фонтанах журчала. Я иду по улице The Flower Walk и держу в руках свой Лилипут с только что приобретенной пленкой в магазине. Мягкий и теплый ветер копошится в моих чуть кудрявящихся русых волосах, ласкает слегка румяные щеки и норовит залезть под воротник ярко-салатовой рубашки, которая прилипла к моей вспотевшей спине. Подтяжки синих штанов давят на плечи, а такого же цвета галстук, который не был завязан должным образом, давит на шею, потому я ослабил его, а затем остановился, взглянувши на мемориал принца Альберта, что искрился под лучами солнца. Золотой крест на верхушке отбрасывает тень, которая падает прямиком у моих черных блестящих туфель. Плывя в Англию, я прочел, что этот памятник был открыт королевой Викторией в честь ее мужа, принца-консорта Альберта, который умер от тифа в 1861 году; памятник обошелся государству в 120 000 фунтов стерлингов. Под готическим киворием находится позолоченная скульптура, изображающая принца Альберта на троне (скульптор, если не изменяет память, Томас Брук). По углах центральной зоны и по углах внешней зоны расположены скульптуры. Четыре из них изображали Викторианскую промышленность искусства и науки: «Сельское хозяйство» скульптор Уильям Калдер Маршалл, «Коммерция» скульптор Томас Торникрофт, «Инженеры» скульптор Джон Лоулор и «Промышленники» скульптор Генри Уикес. Еще четыре изображали традиционные четыре континента: «Азия» скульптор Джон Генри Фоли, «Африка» скульптор Уильям Тид, «Америка» скульптор Джон Белл и «Европа» скульптор Патрик МакДоуэлл. Кроме того, на каждой скульптуре, изображающей континент, есть большое животное: верблюд для Африки, бизон для Америки, слон для Азии и бык для Европы. Центральная часть представляет собой фриз, на котором изображены 169 великих деятелей от античности до Возрождения ― архитекторов (северная сторона), композиторов, поэтов, писателей (южная), скульпторов (западная) и художников (восточная). Я поднял фотоаппарат, чтобы сделать фотографию, но меня остановил в миллиметре от кнопки голос вблизи, который, казалось, обращался ко мне.       ― В руках принца находится фолиант, ― сказал он, смотря на статую, будто теперь говорит сам с собой. Это был мужчина чуть старше меня, может, лет на три или четыре ― так я решил, потому что в его светлом лице не виднелись юношеские черты. Глаза ярко-голубые, как небо, с блеском, подобным одинокому облаку; розовые губы, сходствующие на тонкие лепестки пионов, приоткрыты в экстазе от эстетики архитектуры, и как бы ветер не пытался дотронуться до его черных волос, они были надежно зализаны лаком. ― Это ― каталог Всемирной промышленной выставки, прошедшей в Лондоне в 1851 году, и, в организации которой принц принимал участие ― она стала одним из самых амбициозных его проектов. К сожалению, до второй выставки принц уже не дожил, ― он перевел взгляд на меня, затем рукой погладил светло-желтую рубашку, ― будто смахивая пылинки ― поверх которой накинуто темно-синее пальто, подходившее по цвету к таким же темно-синим брюкам со светлым поясом и массивной пряжкой. ― Фотографируйте-фотографируйте, сэр, я люблю лезть не в свое дело.       Я перевел взгляд обратно на мемориал, поднял фотоаппарат и сделал фотографию, однако от ощущения чужого проницательного взгляда, который блуждал по мне и откровенно рассматривал, начиная от туфель и заканчивая волосками на лице, что были похожи на шкурку персика, стало неловко, ― и я подал голос:       ― Вы не выглядите местным, ― сказал я, повесив фотоаппарат на шею. Не знаю, что я хотел этими словами сказать: о его внешности, которая была больше характерна жителям северных стран, или то, что он знает о достопримечательностях больше, чем люди, живущие поблизости. ― Если я не ошибаюсь, ― дополнил я.       ― Верно, ― мужчина осмотрелся, затем кивнул на дорожку. ― Прогуляемся?       ― Пожалуй, ― сказал я и пошел следом за мужчиной. Одежда у него была дорогая ― это очевидно, ведь на это еще указывали вставки дорогой ткани, вышитой золотыми нитями, на пальто, к тому же он тщательно за ней ухаживает, как и за собой. От мужчины пахло дорогими французскими духами с ноткой табака, так же из его кармашка на пальто виднелась золотая цепочка от карманных часов. ― Разрешите представиться, ― нарушил минутное молчание, осознав, что уж слишком откровенно рассматриваю его. ― Меня зовут СССР, или Василий Орлов, восемнадцать лет.       ― Русский? ― он посмотрел на меня с недовольством, смешанным с изумлением, рассматривая мои зеленые глаза и слегка смуглую кожу. ― Где Вы укрыли деньги, чтобы приехать сюда? ― в его голосе слышались нотки недоверия.       ― Я удивлю Вас еще сильнее: я здесь учусь, ― я перевел взгляд на деревья, даже не представляя, что могу услышать от этого человека.       ― Вы не правы, меня это не удивило, ― на мое удивление, он ответил так, и я изумленно изогнул бровь, но не стал возвращать взгляд на него и даже поворачивать голову. ― Вы явно не умеете сочетать цвета, ― его лицо исказилось в недовольстве. Кажется, это его самое любимое дело: упрекать собеседника в отсутствии вкуса, или откуда у него такое мастерство корчить лицо в недовольстве? ― Кто вообще сочетает салатовый и синий?       ― Я, ― раздраженно закатил глаза.       ― Я заметил. Я бы с Вами даже выпил за смелость ходить в таком подобии по центру Лондона.       ― Звучит как оскорбление, ― мы повернули на улицу Broad Walk и рушили вперед, все ближе подходя к озеру Round Pond, созданного в 1730-м году Георгом II. Несмотря на свое название, оно не круглое, а прямоугольное со ступенчатыми и закругленными углами, к тому же мы подходили к Кенсингтонскому дворцу. ― Впопад, Вы не представились.       ― Третий Рейх. Можете звать Август-Вильгельм Шуберт. Мне двадцать лет, ― он даже моложе, чем я думал первоначально, что немного поразило.       ― Вилли?       ― Я предпочитаю, когда меня называют Август или полностью Вильгельм, но, честно говоря, мне не очень нравится второе имя.       ― Мамочка тебя перед всеми называла «Вилли, мой пупсик, иди к мамочке»? ― я хохотнул и толкнул его в плечо. ― Труню. Давай на «ты»?       ― Шутник, ― он фыркнул и отвернул голову, подобно обиженной женщине, однако это явно было притворно, к тому же ничто в его образе не имело отголосков женских ноток. Мы пришли к статуе королевы Виктории, которая стоит у Кенсингтонского дворца, и я взял фотоаппарат и сделал снимок. Статуя была сделана из белого мрамора на основе портлендского камня; на ней изображена Виктория в возрасте 18 лет, сидящая в своем коронационном одеянии. Виктория родилась в Кенсингтонском дворце в мае 1819 года и провела там большую часть своей юности, пока не взошла на престол в 1837 году. Статуя была сделана в честь золотого юбилея королевы в 1887 году, но на ее создание ушло несколько лет. ― На кого же ты здесь учишься?       ― На архитектора, в Королевском колледже искусств.       ― А я на дизайнера в этом же колледже, ― мы стоим напротив статуи королевы Виктории и смотрим прямо, на Кенсингтонский дворец, а люди проходят мимо, как если бы мы были главными героями романа, который, надеюсь, закончится счастливо: например, и у меня, и у Августа будет семья, объединивших дружба. Пусть и однотипно, но целиком хорошее завершение.       Кенсингтонский дворец изначально представлял собой двухэтажный особняк в якобинском стиле, построенный сэром Джорджем Коппином в 1605 году в деревне Кенсингтон. В 1619 году вилла была приобретена Хениджем Финчем, 1-м графом Ноттингема, и тогда называлась Ноттингем-Хаус. Вскоре после того, как в 1689 году на трон взошли Уильям и Мария, они начали разыскивать резиденцию, которая бы подошла для комфорта астматика Уильяма, поскольку дворец был близок к Темзе с ее туманами и наводнениями для слабого здоровья Уильяма. Летом 1689 году Уильям и Мэри купили Ноттингем-Хаус у государственного секретаря Дэниела Финча, 2-го графа Ноттингема, за 20000 фунтов стерлингов. Состоялось много новых построек; дворец был окружен ровными, одинаково подстриженными лужайками и строгими величественными садами с дорожками и клумбами, согласно голландскому обычаю. Королевская семья поселилась во дворец незадолго до Рождества 1689 года, и в течение следующих семидесяти лет Кенсингтонский дворец был излюбленной резиденцией британских монахов, хотя официально резиденцией королевской семьи был и остается Сент-Джеймсский дворец. Мария II умерла от оспы во дворце в 1694 году, а в 1702 году Уильям упал с лошади в Хэмптон-Корте и был доставлен в Кенсингтонский дворец, где вскоре умер от пневмонии.       После смерти Вильгельма III дворец стал резиденцией королевы Анны, которая поручила Кристоферу Рену довести до конца работы, начатые Уильямом и Сэри. Самым заметным вкладом королевы Анны во дворец были сады ― она заказала оранжерею, спроектированную Хоксмуром и модифицированную Джоном Ванбру, которая построена для нее в 1704 году. Кенсингтонский дворец также был местом последнего спора между Сарой, герцогиней Мальборо и королевой Анной. Королева Анна умерла в Кенсингтонском дворце 1 августа 1714 года.       Георг I щедро потратился на новые королевские апартаменты, создав три новые парадные комнаты, а в 1772 году он нанял Уильяма Кента для украшения парадных залов. Последним правящим монархом, использовавшим Кенсингтонский дворец, был Георг II, который не внес никаких серьезных структурных модификаций во дворец во время своего правления и оставил контроль над дворцом своей жене, королеве Каролине. После смерти жены Георг II забросил многие помещения, и дворец пришел в упадок. Король умер в Кенсингтонском дворце 15 октября 1760 года.       С восшествием на престол короля Георга III в 1760 году Кенсингтонский дворец использовался только для второстепенных членов королевской семьи. Шестому сыну Георга III, принцу Августу Фредерику, герцогу Сассекскому, в 1805 году были выделены апартаменты в юго-западном углу. Он интересовался искусством и наукой, собрал огромную библиотеку, которая занимала десять комнат и насчитывала более пятидесяти тысяч томов. Герцог Сассекский вызвал настоящий скандал, когда женился дважды, нарушив Закон о королевском браке 1771 года, но его вторая жена, леди Сесилия Летиция Баггин, никогда не имела титула герцогини Сассекской. Герцог умер в Кенсингтонском дворце в 1843 году, и поскольку он накопил значительные долги, его состояние, включая библиотеку, было продано после смерти. Герцогиня Инвернесс продолжала жить в Кенсингтонском дворце до самой своей смерти в 1873 году. Принцу Эдуарду, герцогу Кентскому и Стратхерну, четвертому сыну короля Георга III, были выделены два этажа комнат в юго-восточном углу дворца, которые находились рядом с его почти слепой сестрой, принцессой Софией. Его дочь, Александрина Виктория, родилась 24 мая 1819 года. Герцог Кентский и Стрэтхерн умер через девять месяцев после рождения дочери, и она росла в стенах дворца в несчастном и одиноком детстве в результате Кенсингтонской системе. В 1837 году принцессу Александрину Викторию разбудили, чтобы доложить, что ее дядя, король Вильгельм IV, умер и что она теперь королева, позже приняла королевское имя Виктория и провела свой первый Тайный совет. Королева скоро переехала в Букингемский дворец, но она предоставила комнаты в Кенсингтонском дворце для своей семьи и отставных слуг, включая герцога и герцогиню Тек, родителей королевы Марии. В 1873 году принцессе Луизе, герцогине Аргайл, была предоставлена комната, так же у нее во дворе была художественная студия, где и была вылеплена статуя королевы Виктории, а младшая сестра Луизы, принцесса Беатрис, получила от королевы Виктории апартаменты, которые когда-то занимали королева и ее мать.       Во время Первой мировой войны Георг V дал разрешение использоваться несколько комнат во дворце для ирландских солдат, и постановил, чтобы его королевские жители придерживались такого же рациона, что и все остальные.       Что-то вроде того. Сейчас мы стояли и смотрели на это коричневое трехэтажное здание с большими темными окнами и величественной историей. Мы молчали, Рейх сложил руки за спиной, затем развернулся на пятках и пошел дальше.       ― Куда ты, Вилли? ― я нарушил тишину и последовал за ним.       ― В историко-археологический Британский музей.       ― Это так далеко! ― я шел наравне с ним, сложив руки за спиной наподобие его, сам того не понимая, передразниваю ли я его?       ― Тебя это не должно тревожить, поскольку ты туда не пойдешь.       ― Это из-за моей одежды? Она правда тебе не нравится?       ― Напомни, какого черта мы идем сейчас вместе? ― он укоризненно посмотрел на меня, хмуро сводя брови к переносице, из-за чего между ними появились морщинки.       ― «Я люблю лезть не в свое дело, сэр», ― перекривляю его и ощущаю, как взгляд Вильгельма хватает мою душу, выжимая все соки, от чего я чувствую дискомфорт.       ― Прекращай это, тебе не идет такая манера речи.       ― Правда? А всем нравится.       ― Значит, я вон выходящий из этой линии, ― он, казалось, запихнул руки еще глубже в карманы. ― К тому же ведешь себя, как пустоголовый юноша.       ― Я и есть юноша, Вилли, ― я улыбаюсь, беру его под руку с намерением сделать шаг быстрее, но Рейх быстро отстраняется, что я не успеваю и моргнуть глазами. Мы повернули к озеру ― это лишь начало долговременной дороги к музею. ― Но до района Блумсбери далеко! ― впереди виднеется бронзовая статуя Физической Энергии скульптор Джордж Фредерик Уоттс, который начал работу над статуей в начале 1880-х годов. Насколько мне известно, оригинальная 3,5-тонная модель находится в галерее Уоттс, в Комптоне недалеко от Гилфорда. ― Что ты там хочешь увидеть?       ― Рисунок дамы с розой Томаса Гейнсборо, ― ответил он, чем-то шелестя в кармане, то ли привлекая мое внимание, то ли невзначай, но это было ведомо лишь ему.       ― Основателя Британской пейзажной школы XVIII века?       ― Да, это он.       ― Что скажешь насчет картины «Дама в голубом»? ― вопрос был внезапный, как если бы летом пошел снег, и я это заметил по удивленно изгибающей брови Вильгельма. Мы прошли мимо статуи Физической Энергии и повернули направо, приближаясь к мосту, через который мы перейдем озеро The Long Water, пройдем одну милю и окажемся в районе Мейфэр. ― Это просто вопрос.       ― У нее есть вкус, по сравнению с тобой, ― как-то язвительно ответил он, но все же дружески упрекая, ведь губы растянулись в иронической улыбке.       ― Ты будешь это упоминать до конца моих дней?       ― Тогда у меня есть смысл пережить больше дней, чем ты, ― он впервые за это время хохотнул, явно удовлетворенный своими словами. Переводя взгляд на озеро, я заметил, что небольшие волны искрятся, как дорогое ожерелье дамы, а по нему плавают белоснежные лебеди. Деревья шумят, слышно пение птиц, и я на мгновение закрываю глаза, наслаждаясь происходящим, однако меня слегка заносит в дезориентации, и я сразу же открываю глаза.       ― Итак, мы идем по мосту через озеро, а это значит, что пути назад у меня нет, Август, ― я улыбнулся ему, однако он не обращает внимание на мои слова, рассматривая дорогие и прекрасные здания района Мейфэр. ― И нам идти две мили, ― как будто он мог не знать, сказал я, хотя было ясно, что Вильгельм обучается в Лондоне явно более одного года, тем паче на дизайнера, а это значит, что когда-либо он был в музее. Особенно все сомнения рассеиваются, если ему известны экспонаты, один из которых он упомянул.       ― Почти час.       ― И в музее мы проведем…       ― Более трех часов, ― закончил он мое предложение, и я скривился, понимая, что уже голоден, а предстоит сколько времени еще голодать. ― Мы купим по дороге что-нибудь перекусить, ― как будто услышал мои мысли! Я улыбнулся, а затем сказал:       ― Расскажи о том, как появился музей. Я ведь никогда там не был, да и чего таить-то ― даже не читал.       ― Ну… Британский музей возник за счет сэра Ханса Слоана, который на протяжении всей своей жизни собирал большую коллекцию, особенно после того, как женился на вдове богатого ямайского плантатора. Ну и не желая, чтобы после смерти его коллекцию разобрали, он завещал ее королю Георгу II, то есть все 71000 различных предметов, включая 40000 печатных книг, 7000 рукописей, обширные образцы естественной истории, 337 томов сушеных растений, гравюр и рисунков, и всяких там древностей из разных стран. 7 июня 1753 года король Георг II дал свое королевское согласие на парламентский закон о создании Британского музея, ― я внимательно слушал, представляя, насколько большим должен быть музей, чтобы вместить все это внутри себя, ведь все книги должны быть раскрыты и положены под стеклянным колпаком, а также было много других экспонатов.       ― И куда же мы пойдем после посещения музея?       ― По домам.       ― Обычно после хорошего знакомства приглашают выпить, ― как бы в невзначай намекнул я. ― Разве это не хорошая встреча, Вилли? ― он вздохнул, однако явно не ненавидел себя за то, что связался с собой.       ― Хорошо, ― ответил он. ― А потом выпьем за дружбу.

***

      ?????       ???       ??????       Поскольку мы учились в одном колледже, то после пар, как правило, встречались в парке, а потом мы отправлялись фотографировать достопримечательности Лондона, потому у меня были десятки одинаковых фотографий, но каждую я старательно подписывал на обратной стороне и приклеивал в альбом. После прогулки мы расходились выполнять задания и, сделав все, в восемь часов вечера встречались у бара Jak's Bar, что в миле от колледжа. Я заказывал молочный коктейль с шоколадом, а Рейх ― кофе, лишь по пятницам разрешая себе Irish Coffee, который с ирландским виски. Даже когда многие газеты кричали об аннексии Польши и что политика «умиротворения» Великобритании и Франции закончилась провалом, мы продолжали ходить в бар, пить и делиться планами, игнорируя мировую напряженность. Мы были хорошими друзьями, но в 1940 году Август начал все чаще пропускать пары, перестал ждать меня в парке и выпивать. Кажется, у него появились дела намного важнее, чем я мог подумать; а я также продолжал учиться, рисовать, фотографировал те же достопримечательности и однажды удосужился побывать в Ратуше Шеффилда, что был построен в 1932-м году. Вскоре я чаще пил с одногруппниками, впервые попробовал курить сигареты, которыми оказались Bristol. Эти дни были чудесными, отчего они казались быстро уходящими в прошлое; каждый строил великие планы, не желая и представлять плохой вариант событий, но государства имеют свойственность решать все за нас.

***

      Советский Союз       Санкт-Петербург       24 декабря 1941 года       Санкт-Петербург был мрачным, а небо, застеленное облаками, капризным, мол женщина. С небес летел снег, такой мягкий, он кружится и падает на когда-то зеленые клумбы у Александро-Невской лавры ― здания светлого цвета в стиле раннего классицизма. Утверждают, что монастырь заложил сам Петр I в 1710 году, осмотрев место у впадения Черной речки в Неву, однако сейчас это не важно, потому что под влиянием коммунизма это теперь далеко не монастырь. Теперь здесь находятся мастерские, городская станция переливания крови и другие госучреждения, складские помещения, общежитие, а также Национальный музей городской скульптуры, куда привозят, а затем уничтожают уникальные надгробия. В комнате холодно, батареи еле греют, так же чувствуется запах краски из коридора. Я пихаю ногу под батарею в надежде хоть чуточку согреться, ведь даже теплые штаны и вязаный свитер, поверх которого накинул плед, не особо согревали. Я сижу в кресле напротив окна и попиваю чай. Недавно я благополучно сдал экзамены в Лондоне и получил высшее образование с полными профессиональными знаниями и необходимыми документами, но мне пришлось делать это в спешке, потому что дошли новости, что Нацистская Германия напала на СССР. Вот я уже как неделю нахожусь в Санкт-Петербурге, чтобы потом записаться и отправиться воевать за страну, потому что стоять в стороне не в состоянии, тем более если физически и психологически я подготовлен. Ситуация напрягает, сердце глухо стучит, а руки покрываются потом: страшно. Да кому не страшно, когда война рядом?       Послышался стук во дверь, который принудил меня вынырнуть из мыслей и, как бы того не хотелось, встать с нагретого кресла, чтобы пересечь дверной проем и оказаться в небольшой прихожей комнате с зелеными стенами. Здесь было холоднее, потому что воздух проникал из-под двери. Стук продолжался, но я никак не мог найти ключи ― я открывал тумбочку, рылся среди ненужных вещей, затем осматривал шкаф с одеждой и обувью, шаря по карманам, пока не нашел их в кармашке шинели. Открыв дверь, моему взору предстал молодой мужчина лет тридцати пяти, однако его волосы уже тронула седина, так же у него были проницательные светлые глаза, которые я не успел рассмотреть, так как он протянул мне письмо и сразу же потупил взгляд на моей старенькой, давно нестираной одежде.       ― Вам письмо, товарищ, ― сказал он, и как только я взял письмо, так мужчина развернулся и пошел дальше, на следующий этаж, даже не посмотрев на мои документы. Я пожал плечами, закрыл дверь, а затем достал из шкафа старый плед и положил на пол, у двери, чтобы не так быстро заходил холодный воздух в комнату. Готово, ― подумал я, идя обратно в спальню и на ходу рассматривая конверт: он был самый обычный, но с немецкой почтовой маркой «Central station» серии Leipzig spring fair, которая стоит 25 немецких рейхспфенингов.       Я плюхнулся в кресло, взял со столика ножик для разрезания конвертов и бережно открыл его, так и не посмотрел от кого оно. Письмо вылетело из-под пальцев, плавно упало на пол, и я выбранился, наклоняясь за ним и слыша, как моя спина хрустит, будто мне за сорок. Лист бумаги сложен вдвое, видно, что отправитель давил авторучкой. Я осторожно разогнул лист и уставился на строчки аккуратных маленьких букв:

Германия Берлин 20 декабря 1941 года

      Здравствуй, мой премилый друг,       Прошло много времени с того момента, как мы беззаботно пили кофе и молочные коктейли в баре, а газету с новостью об аннексии Польши использовали для только пожаренной рыбы (не колеблюсь, ты помнишь, как учил меня жарить рыбу и как мы несколько килограммов муки рассыпали друг на друга). Но теперь все эти беззаботные дни в прошлом.       Я не сомневаюсь в том, что вместе с миром изменился и ты, ведь изменился и я, пусть тогда и казалось, в те хорошие года, что ничего не в состоянии изменить нас ― молодых нас. Государство изменило нас, Василий.       Черт, да ты ведь знаешь Эриха Марию Ремарк! Вчера я сжег целую сотню его книг, ибо сам знаешь, у нас запрещены книги с такими приметами (я вклеил тебе вырезку из газеты):       1. Научные работы в области марксизма и коммунизма.       2. Чуждые народному духу произведения литераторов из крупных городов («асфальтовая литература»).       3. Книги, смешивающие фронтовиков с грязью.       4. Книги, подрывающие моральные и религиозные устои нации.       5. Книги, прославляющие Веймарскую республику.       6. Книги, не отражающие национальные интересы.       Так вот, поскольку я не ложусь под государство, то хорошо знаком с работами этого писателя, и я хочу тебе написать интересную цитату Эриха Марии Ремарк: «Чей-то приказ превратил эти безмолвные фигуры в наших врагов; другой приказ мог бы превратить их в наших друзей. Какие-то люди, которых никто из нас не знает, сели где-то за стол и подписали документ, и вот в течение нескольких лет мы видим нашу высшую цель в том, что род человеческий обычно клеймит презрением и за что он карает самой тяжкой карой». А теперь подумай над ней, как ты хотел, чтобы я думал о картине «Дама в голубом».       Знаешь, а ведь если это письмо прочитают, то мне не выйти из воды сухим, так как… Я неплохо закончил факультет дизайна, но никогда не работал по специальности, Союз! Отец мой, прости Господи, ублюдок, решивший мне дать почетное место в служении государству. Но… Ради Бога, чего здесь таить? И стоит ли мне рассказывать? Я волен выбирать слова и то, что могу написать, но если я не дам ответы на те вопрос, то ты, вероятно, будешь зол, или в крайней мере расстроен.       Отец надавил на меня, желая, чтобы я побыстрее закончил учебу и сдал экзамены, так как все напрягалось, а ему нужна помощь молодого разума, потому противиться не было смысла, к тому же я понимал, что это бессмысленно. Так и проходили мои дни: все время за учебой, за книгами и разговорами с отцом. Чувствовал ли я злость на отца из-за того, что он втянул меня во все это? Вероятнее всего, я чувствую лишь разочарование, даже по сей день. Но это не значит, что я не выходил из комнаты, Василий. Нет. Я видел, как ты гулял, фотографировал те же достопримечательности (я удивлен, что они тебе все еще не надоели, и я буду очень ошеломлен, если каждую фотографию ты сохранял). Впопад, хотелось бы сказать, что первые сигареты, которые я попробовал, тоже были Bristol. Кажется, в мае 1941 года я покинул Лондон и отправился в Берлин, домой. Я даже не успел тебе об этом сообщить. Так и закончилась моя молодость. Не формально, ясное дело, ведь мне только исполнилось на то время двадцать два года.       Наверняка тебе тоже пришлось окончить обучение быстро, сдать экзамены, ― и я не сомневаюсь, что ты их блистательно сдал ― чтобы вернуться на родину. Верно? Мне не нужен ответ, Василий. Я не дал тебе ни адрес, ни индекс почты. Так будет лучше.       Мы не были лучшими друзьями, но и не были приятелями. Мы просто друзья: те, кто может пригласить выпить или прогуляться возле Кенсингтонского дворца.

Может, когда-то встретимся. Не поминай лихом, Твой друг Август-Вильгельм Шуберт.

      Я был рад от любого намека, что Рейх жив, а большое и адекватное письмо вызвало у меня палитру эмоций, начиная от радости и заканчивая разочарованием, однако я не чувствовал острой обиды. Рейх прав: мы просто друзья. А друзья ― это люди, которые неожиданно, как чёртик из табакерки, встречаются, а затем расходятся, как корабли в море. Я сложил письмо, положил в конверт, а затем откинул на столик. За окном летают хлопья снега, небо серое, а еще внизу по улице ходят солдаты в своих серых шинелях и фуражках или пилотках. Возвращаясь к Августу, то я скажу, что не считаю его предателем, так как это была вынужденная мера. Возможно, так и лучше, ведь у него может выйти хорошая офицерская карьера. Но кто знает, что случится, если Германия проиграет? Тогда ему придется быть в бегах? Или его смогут словить и казнить? Мне пока что не хотелось думать о плохом. Я надеялся на лучшее в его судьбе, однако мне хотелось сейчас оказаться тем, кем был Рейх:

«Я люблю лезть не в свое дело, сэр».

***

      Советский Союз       Москва       1 февраля 1942 года       Было бы не так холодно, если бы не присутствовал ветер, который пробирался к телу даже через серую зимнюю шинель. На моей голове ушанка из бараньего меха и с красной звездой на меху. Я смог пройти военную подготовку и теперь оставались считанные дни до того момента, как меня закинут на фронт. Тревожусь ли я? Да, есть такое. Пусть и шел на войну добровольно, но жить все равно хочется, а возможно, где-то в уголке сознания я надеялся на ту почти нереальную встречу с Третьим Рейхом, но не хотел себе в этом признаваться. Может, я вру себе и именно это является причиной этого всего? Порой я думаю, что если бы я смог написать ответное письмо Августу, то и не подался на фронт. Гадать можно все время, однако разобраться в своей голове тяжело.       Щеки раскраснелись, мороз щипает их, а на ресницах маленькие хрусталики, руки в перчатках, но и это не спасает от беспощадного ветра. Передо мною находится Никольский фонтан, ― один из старейших фонтанов Москвы ―, а за ним ― Александрийский дворец ― усадьба князя Н. Ю. Трубецкого. 18 октября 1728 году князь купил на имя своего пятилетнего сына Петра у архимандрита Заиконоспасского училищного монастыря «дворовое хоромное строение с деревьями, насаженными на берегу Москвы-реки». По проекту Д. В. Ухтомского, здесь в 1750-х годах был построен Нескучный загородный дом в стиле барокко, двухэтажный, с четырьмя хозяйственными постройками. После смерти Никиты Юрьевича был выставлен на продажу в газете «Московские ведомости» двор «загородной, состоящий у Калужской заставы, близ Донского монастыря, с оранжереями и в доме с мебелями ценою за 30000 рублев, с заплатою оных денег в пять лет», однако покупателей не нашлось. Д. Ю. Трубецкой начал переделывать усадьбу по-новому: был разбит «версальский сад» с открытыми деревянными галереями, птичник, рядом с которым каменный грот; прямая аллея за домом. В 1823 году Нескучный принадлежал князю Л.А. Шаховской, который в 1825 году обнаружил в поместье якобы целебные воды и построил первый в Москве институт искусственной минеральной воды, но это предприятие принесло изъяны. В 1826 году князь Шаховской продал Нескучное царской семье, а именно оно должно было стать владением Александры Федоровны, потому название усадьбы было изменено на «Александрия». В 1928 году Нескучный сад стал частью первого советского парка культуры и отдыха. На месте, где располагался ботанический сад, установили Симфоническую эстраду, на которой выступали политики, проводились митинги и концерты. В 1932 году, когда ПКиО получил имя писателя Максима Горького, на месте площади открылся Зеленый театр на 20 тысяч зрителей, а с 1936 года в театре проводились кинопоказы.       Никольский фонтан был спроектирован итальянским скульптором Джованни Витали и назван в честь Никольских ворот в Китай-городе. Витали украсил фонтан фигурами четырех мальчиков, которые держат в руках большую чашу из красного полированного граните ― они олицетворяют реки: Волгу, Днепр, Дон и Неву. Выше находится малая чаша, под ней располагаются фигуры трех орлов; вода льется в бассейн из скульптурных орнаментов в виде масок. После реконструкции Лубянской площади в 1934 году Никольский фонтан был перенесен во двор Александринского дворца в Нескучном саду.       Сбоку доносится шум мотора машины; зеленый ГАЗ-61 остановился на обочине и смолк. Без каких-либо намеков я понял, что эта машина приехала по меня, чтобы доставить на вокзал. Машина казалась прекрасным оазисом, а я будто был среди белой пустыни, однако было ясно, что это далеко не оазис ― возможно, предсмертный путь. Я поправил ушанку, встал и сунул руки в карманы, кинув последний взгляд на фонтан, перед тем как подойти к машине и сесть на заднее сиденье, понимая, что я на один шаг ближе к смерти, а может к той заветной мечте, в которой я не хочу себе сознаться.

***

      Австрия       Вена       9 марта 1953 года       Первый месяц весны оказался намного теплее, чем многие ожидали, или, по крайней мере, как ожидал я. Люди смотрят на здание, идут дальше, а я стою посреди улицы, держа свой новый фотоаппарат Зенит, выпущенный в 1952-м году, и смотрю на виллу. Ветра нет, солнечные лучи ласково греют мои румяные щеки, усеянные мелкими веснушками, подобными на изморось. Сегодня я был в синей рубашке, поверх которой накинул коричневый пиджак, а также надел такого же цвета брюки. Чего таить, я тщился одеться, беря пример из журнала моды, даже удосужился заказать черные новые броги. Сейчас я нахожусь в Вене, в сердце Австрии. Что меня сюда потянуло? Да лишь Богу известно. Хотя, если быть откровенным, мне нужен отдых перед предстоящей работой. Я все-таки стал архитектором. Это радует. Что до предыдущих годов, то война закончилась победой стран Антигитлеровской коалиции, что вам прекрасно известно. Я вернулся домой, в Москву, живой и здоровый, если не учитывать царапины и ушибы, и последующие года старался привыкнуть к обычной жизни и попытаться найти работу. Восемь лет я работал не по своей специализации, то пекарем был, то писал небольшие статьи об искусстве в журналах и лишь единожды принял участь в планировании конструкции детской площадки в районе, в котором я живу. Почему? Есть еще одно важное событие, которое произошло за это время. Тогда мне было тридцать, и я почувствовал себя достаточно взрослым, ответственным и готовым, чтобы взять из детского дома малыша. За это можно и благодарить, и осуждать, так как жены и родственников нет, а это значит, что сына буду воспитывать лишь я, но в то же время это лучше, чем находиться в детском доме, ведь я могу ему подарить счастье, постараться, чтобы он имел все, что и другие дети.       Передо мной находится Шенбрунн ― резиденция австрийских императоров династии Габсбургов, самый восхитительный дворцово-парковый ансамбль в Европе. В 1569 году император Священной Римской империи Максимилиан II приобрел большую пойму реки под холмом между Мейдлингом и Хетцингом. Император приказал оградить территорию забором и разводить на ней фазанов, уток, оленей и кабанов, чтобы она служила придворным охотничьим угодьем, а на небольшой части территории содержались «экзотические» птицы, такие как индейки и павлины; также были построены пруды. В течение следующего столетия этот район использовался как место для охоты и отдыха. Дворец Шенбрунн в его нынешнем виде был отреставрирован в 1740–50-х годах во время правления императрицы Марии Терезии, которая получила поместье в качестве свадебного подарка. Франц I заказал косметический ремонт дворца в неоклассическом стиле, который сохранился до наших дней. Франц Иосиф, самый долгоживущий император Австрии, родился в Шенбрунне и провел там большую часть своей жизни и умер в возрасте 86 лет 21 ноября 1916 года. После падения монархии Габсбургов в 1918 году дворец перешел в собственность Австрийской республики и сохранился как музей. После Второй мировой войны и во время оккупации Австрии союзниками комнаты были предоставлены британской делегации в Союзной комиссии по Австрии и штаб-квартире небольшого британского военного гарнизона. В 1955 году после восстановления Австрийской республики здание снова стало музеем.       Я поднимаю фотоаппарат, делаю снимок музея, а затем разворачиваюсь на пятках, как когда-то делал Третий Рейх, навожу фокус на скульптуру «Похищение Елены», делаю фотографию и иду по тропинке по парку Шенбренн. Говорят, император Кайзер Матиас нашел здесь источник, который ему так понравился, что дал название «schonnen Brunnen», то есть Прекрасный Источник, а потом император приказал установить на этом месте колодец. На удивление, сегодня тихо, людей не так много, слышится лишь щелканья фотоаппаратов. Белые облака на небе напоминают овечек, которые беззаботно прыгают по голубом-голубом полю, а их охраняет ярко-желтый пес, скрывшийся среди их шерсти. Впереди виднеются искры ― это вода, которая искрится от лучей солнца и издает журчание, подобное на шелест перелистывания страниц книги. У подножия склона находится великолепный фонтан Нептуна, который визуально закрывает первый этаж огромными фигурами и одновременно образует переход к холму. После четырех лет строительства он был завершен незадолго до смерти Марии Терезии, а изображенное морское путешествие Нептуна является притчей для принца, который знает, как увести свою страну от опасной судьбы.       Я одиноко стою перед фонтаном, смотрю, как золотые искры падают от Нептуна ко мне, будто он мне дарит какое-то чудо, благословение, но я ничего особенного не чувствую, просто стою, очередной раз поднимая фотоаппарат и делая фотографию, однако казалось, что уже просто от привычки, нежели от желания запечатлеть момент. Казалось, что я напрочь потерял ту искру внутри души, которая гнала меня рассматривать достопримечательности и чувствовать от красы эйфорию. Я как будто очерствел. Потерял то дорогое чувство, которое не ценил. Даже казалось, что в этот миг я лишь существую, а не живу. Где же он? Что с ним? ― лишь эти вопросы заполняли мой разум, и я не мог от них спрятаться. Почему же он не пишет? Живой ли Август? А если живой, то здоровый? Эти мысли грызли меня, пусть я и понимал, что наши существования не настолько привязаны, чтобы от этого угнетаться. Так проходили годы. Может, и далее будут проходить.       Я вздыхаю, поворачиваюсь вправо, идя по тропинке и понимая, что и это путешествие не в состоянии меня оторвать от размышлений об Рейхе. Я недостаточно долго контактировали, чтобы по нему так много думать, но и не мало разом прожил. Моя надежда встретить его на фронте тоже была лишняя, ведь изначально она была почти невозможна. Дни погрязли в унынии, которое я стараюсь оставлять за дверьми, переступая порог дома ― как бы там не было, но мои проблемы не должны касаться сына, пусть мы тоже не были особо близки. Я из привычки прибирался, готовил, проверял уроки, гулял. Поэтому сейчас я возвращаюсь, в четырехзвездочный номер в отеле Parkhotel Schönbrunn, чтобы вскоре вернуться домой, в Москву.

***

      Советский Союз       Москва       4 сентября 1957 года       Москва большая и великая, однако кажется, что создана искусственно по сопоставлению с тем же восхитительным Санкт-Петербургом. Возможно, я не прав, но это лишь моя точка зрения. Да, есть и красивые и дорогостоящие здания, которыми застраивали Москву по приказу Иосифа Сталина, но многие люди жили в бараках и коммуналках, как бы то ни было несправедливо. Однако сейчас, в 50-х годах, все вокруг настроено панельными зданиями, разработка которых начиналась еще в 1940 году, но война помешала работам. Штамповка панелей началась, когда на место первого секретаря пришел Никита Хрущев, именно тогда все вокруг покрылось кубиками, мол Lego из Дании. Такие здания были небольших размеров, максимально простые, а главное ― дешевые, ― и тогда советское телевидение, книги и газеты ограничились легкой ироничной критикой.       Я сижу на крыше хрущевки, прямо на краю, болтаю ногами и довольно прикрываю глаза, когда прохладный ветер копошится в моих волосах. Сейчас утро, примерно одиннадцать часов. Мой сын сидит на третьем уроке в школе, которая ему нравится, где вкусно готовят в столовой и где у него есть друзья. Это начало учебного года, РССР перешел в седьмой класс, потому уроков задают чуть больше, но все равно находится время, чтобы вечерком поиграть с друзьями во дворе в футбол. Российская ССР говорит, что ему нравится новая страница, пусть я и не уделяю ему столько времени, как планировал в 51-м году. Возле меня садятся голуби, едят зерно, которое я рассыпал ранее для них, и воркуют, нахохлившись, а затем взлетают, ― и особенно хорошо видно белых, поскольку они выделяются на фоне темно-синего неба, которое предвещало бурю и дождь (не зря я дал зонтик Российской ССР). Все, что вижу внизу, засеяно кубиками, напоминающими детские конструкторы из пластика, только вот ни одного кубика не было цветного: все лишь пепельно-серые. Психологи говорят, что это цвет депрессии, унылости и усталости, и окружение в этом цвете имеет большое влияние на нашу психику, а вот в древней Франции существовало понятие «серый кардинал», что обозначало властного человека, манипулирующего, осуществляя «власть за троном» ― то есть серый цвет еще и властный.       Недавно я намеревался купить новый фотоаппарат, но так этого и не сделал, понимая, что потерял ту искру, по всей вероятности, навсегда, а также словил себя на том, что ни на одной фотографии у меня не запечатлены люди, будто я и действительно главный герой романа, и окружение не имеет никакого смысла, поскольку я иду по своему сюжету. Такие фотографии вполне вероятны, только если ты это делаешь намеренно, выжидаешь тот момент, когда на улице останешься лишь ты, а у меня их были сотни, в разные года, сделанный быстро и от привычки. Каждую такую опустошенную фотографию я три года назад изъял из фотоальбома, чтобы развесить на веревках в небольшой комнате, стены которой покрашены в серый цвет ― там же на полочке я положил Лилипут и Зенит.       Я беру печатную машинку, ставлю на свои ноги и чуть прокручиваю валик с бумагой. Я нашел работу по своей специализации, но привычка писать статьи об достопримечательностях осталась во мне, потому в свободные дни, когда РССР в школе или на дополнительных занятиях (он ходит на гитару, а также на математику), я пишу статьи то о том, то о сем в той горячо любимой серой комнате, а потом ищу картинки в журналах, которые собраны в железном шкафу, вырезаю и прикрепляю к статье. Это стало моим хобби. Так проходит и время быстро, и польза есть, однако это не значит, что мой образ жизни сидячий. Нет. Каждое воскресенье я с Российской ССР хожу в лес, также вечером делаем пробежку. Понедельник, среда, пятница у меня рабочие дни, и я еду в архитектурное бюро на автобусе в восемь часов утра ― как только провожу РССР в школу. Работа тяжелая, иногда сталкиваюсь с проблемой, что заказчик сам особо не знает, что хочет, и приходится многое предлагать. Так и проходят дни. Возле меня приземляется голубь, я смотрю на него, а затем осторожно глажу по спине, стараясь не спугнуть.       ― Привет, белый красавец, ― говорю я, убирая печатную машинку с ног и беря голубя в руки, чтобы пересадить на свои колени. ― Мир и гармонию несешь? ― я глажу белоснежные перья, перевожу взгляд далеко на восток, наблюдая за темными облаками и задумываясь. ― Знаешь, что говорил Маршалл Маклюэн? We become what we behold⁵. Значит ли это, что мы станем такими же серыми, как эти панельки, дружок? Возможно, даже такими же холодными и одинаковыми?..

***

      Советский Союз       Москва       24 декабря 1957 года       Я вышел из магазина, неся под рукой скрученную газету, а в руках коробку с канцелярскими принадлежностями для второго семестра, ведь предыдущие быстро использовались, поскольку Российская ССР старательно учится, к тому же рисует и ходит на дополнительные занятия с математики. Люди сновали то туда, то сюда, на окнах искрятся гирлянды, на столбах развешены венки и флаги СССР, по обочинах лежат небольшие горки снега, а дороги расчищены. Город имеет праздничный вид. Не успел я подойти к своей голубой Волге, стоящую на другой стороне улицы, как из неба полетели снежинки, которые танцуют на ветру, к тому же напоминают сладкую вату, отпавшую от большого куска и унесенную ветром из детского парка. Я усмехнулся, подумав, как же мой сын сейчас восторженно смотрит в окно на это зимнее чудо, желая побыстрее выйти на улицу и поиграть в снежки, однако я уверен, что без моего разрешения РССР никуда не выйдет. Я открыл машину, положил коробку с вещами на заднее сиденье, а затем сел за руль, скидывая с головы ушанку и поправляя волосы, а также смотря на себя в переднем зеркале ― волосы чуть мокрые, а челка прилипла ко лбу. Я включаю радио, после чего заиграла песня:

Разведка наша ― весь народ, Враг не пройдет границы. А коль пройдет, он попадет В Ежовы рукавицы!

      Я завожу машину, нажимаю на газ, чувствуя, как колеса скользят по асфальту, но я и дальше торопливо еду ― как бы зимой не было красиво, но темнеет быстро, а я не люблю ездить в темноте, особенно когда асфальт покрыт льдом. Мы два месяца как переехали в небольшой домик на опушке леса, продав квартиру в центре Москвы. Инициатором этого стал Российская ССР, поскольку ему нравится лес, в который мы летом ездим отдыхать, а школа не так уж и далеко, ну, а мне не было чего терять, потому и согласился. За месяц мы сделали ремонт, и так как в доме была лишняя комната, я решил снова сотворить «дом воспоминания» ― перенес все фотографии, статьи и журналы, создав копию предыдущей комнаты. К тому же сегодня я обещал РССР вместе почитать, а на следующий день сходить в лес, слепить снеговика и покататься на коньках по озеру; потом пара рабочих дней и целая неделя выходная, которую я проведу с РССР.       Я мчусь через реку Москву, снег покрывает переднее стекло, потому я включаю дворники, в то же время бросая взгляд в боковое окно, за которым кто-то вешает гирлянды на магазине одежды, а уличные фонари потихоньку загораются. Ох, эти праздники… Я и сам начинаю с нетерпением ждать их как ребенок. Казалось, будто мы среди сказки и ничто не в состоянии испортить праздничное настроение, к тому же мое сердце трепетало от приближавшегося волнения, поскольку я решил исполнить мечту Российской ССР и подарить ему игрушечную железную дорогу и парочку новых книг. Я еду по Пятницкому шоссе, а радио тихо и мягко что-то шепчет, пока на заднем сиденье все школьные принадлежности скачут и шумят. Я тянусь к радио, нажимаю на кнопки, надеясь, что оно заработает, но до ушей долетает лишь звук скольжения колес, а затем невыносимо громкий грохот.