Под небом верхушки хрущевок

Иногда то, чего мы боимся, менее опасно, чем то, чего мы желаем. Джон Чэртон Коллинз

      Советский Союз       Москва       24 декабря 1957 года       В голове шумит, я не могу даже собрать буквы вместе, чтобы чертыхнуться ― лишь с тяжестью разлепляю глаза, глядючи, как голубой капот Волги, укрытый снегом, поблескивает от серого света луны, и только сейчас замечаю, что он согнут, а спереди находится столб дерева. В нос бьет едкий запах бензина, я мотаю головой, выровняюсь, слыша, как спина хрустит, а вскоре оборачиваюсь, замечая, что канцелярские вещи валяются внизу, под сиденьем. Радио все еще шипит, как будто пытаясь мне что-то прошептать на ухо, но я не обращаю на него внимание, с усилием открываю дверь, однако холодный воздух не хлынет в мое лицо ― я вижу, что переднее окно разбито, и лишь сейчас осознаю, что чудом не замерз насмерть от мороза. Везде лежит снег, который поблескивает от света луны, даже дорога в снегу, не почищена, хотя это не было странно, поскольку у многих начались выходные, они сидят дома, с семьей, а я здесь, где-то на окраине леса.       ― Боже… ― шепчу я и вылезаю из машины, прислонивший к двери, потому что не в состоянии удержать себя самостоятельно на ногах. Все вокруг, как во сне: заполнено светло-голубым туманом, хотя быстрее это все напоминало сказку, которую сопровождает приятный и тихий шепот сосен и ель. Только сейчас я ощущаю, как по щеке стекает что-то теплое, и я сразу же пальцами прикасаюсь к этой жидкости, смотрю на пальцы и понимаю, что это ничто иное как кровь. ― Хорошо ударился, ничего не скажешь, ― с большим усилием я отталкиваюсь от машины, подхожу к задней двери, открываю ее и плюхаюсь на сиденье, ища аптечку, а затем достаю перекись водорода и без жалости выливаю на свой лоб, склоняясь над снегом. Слегка печет, из раны появляются пузыри, к горлу подкатывает ком, наблюдая, как все капает на снег, а пузыри лопаются от острых кристаликов снега. Выливши всю перекись на рану, я кидаю баночку обратно в машину, прижимаю кусок ваты ко лбу, вытирая, потом осматриваюсь и встаю, идя к дороге ― не столь высокие сапоги заполняются снегом. Тихо и никого. Из носа текут сопли, и я резко вдыхаю, чувствуя, как они стекают по горлу и придают соленый вкус ротовой полости. ― Вот черт, ― я отхаркиваюсь, выплевываю их и вытираю губы, и не успев дойти к подъему на дорогу, как учуял, что я далеко здесь не один. Это немного смутило мой покой, и я остановился, прислушиваясь, несомненно не рад встретить здесь кого-либо еще.       ― Василий? ― голос раздается из-за моей спины, и я резко оборачиваюсь, направляя взгляд на чей-то темный силуэт в тени сосен и ель. Он не двигается, стоит смирно и, казалось, смотрит не только на меня, но и на душу. ― Это правда ты? Такой взрослый… ― я хмуро свожу брови к переносице, чувствуя, что кровь стекает между ими на нос. ― Когда мы последний раз виделись? Семнадцать лет назад? ― сверх всякого чаяния мне кажется, что голос с ноткой хрипоты до глубины души знакомый и что-то ворошит в моей памяти, переворачивает все полки и тумбочки с давно прошедшими днями, пока не находит то, что хотел.       ― Август? ― срывается с моих губ имя, и я чуть прищуриваю глаза, пытаясь рассмотреть силуэт. ― Это ты? ― сердце замирает в напряженном ожидании ответа, десять секунд тянутся слишком долго и тут я слышу:       ― Да, я, Василий, ― он выходит из тени, и я не знаю, стало ли мне от этого лучше или я почувствовал еще большую тяжесть от этой встречи. У него такая же светлая кожа, хотя казалось, что она стала еще светлее, верней всего, из-за зимы; чистые голубые глаза без блеска, подобному облачку, которые красиво контрастировали с черными волосами, а седина будто боялась прикоснуться, что не скажешь о моих волосах ― в них виднелась не одна сотня седых волосинок. ― Седеешь, премилый мой друг ― подметил он, и я мягко улыбнулся.       ― Что не скажешь о тебе, вечно молодой. Забальзамировал себя, что ли? ― мы оба хохотнули, так искренне, как семнадцать лет назад, затем пожали друг другу крепко руки, что еще несколько секунд после рукопожатия ощущали силу рук каждого. ― Что ты здесь делаешь посреди ночи, Август? ― звезды сияли, как блестки на черном платье девицы на вечеринке, и я поневоле перевел взгляд с Рейха на небо. Было благолепно и сказочно. Я впервые почувствовал такое умиротворение и, кажись, гармонию. Как бы хорошо не было так стоять, но я слышу, как Рейх развернулся и пошел обратно в тень, потому я в последний раз кидаю взгляд на дорогу и иду следом.       ― Я тут рядышком остановился, а пришел сюда потому, что услышал громыхание, ― мы пробираемся через черные столбы и кусты, снег таинственно скрипит под сапогами. Я замечаю, что ушанку забыл в машине, но решил, что возвращаться не стоит, ведь у Рейха дома наверняка тепло. ― Как ты? Нашел работу по специальности?       ― Кажется, все нормально, а работу все же нашел, да и порой статьи пишу… для себя, ― я осматриваюсь, но почти ничего не видно из-за тумана, к тому же ветер поднимает с земли снежинки и заставляет их танцевать. ― Сам как?       ― Ну… Дела нормально, только вот с работой никак, ― на нем кожаный черный плащ, который поблескивает, пояс тянется по снегу следом, такого же цвета брюки и высокие сапоги, а на шее необычный светло-красный вязаный шарф: не помню, чтобы у Рейха было слабое горло, к тому же он не особо любил галстуки, шарфы и прочее, как будто боялся, что это его может задушить. А может, у него произошло что-то в детстве, после чего он начал отскакивать от таких вещей, но я ведь ничего не знал о молодости Августа. Я остановился, чувствуя, как голова стала тяжелее и кружится, а к горлу снова подкатывает комок тошноты. Усталость вместе с головной болью подгибают мои ноги, и я оседаю на землю, под дерево, опираясь об столб спиной. Мне захотелось окликнуть Рейха, но я ощущал, что если открою рот, то, вероятнее всего, мой обед выйдет наружу, но Вильгельм как будто услышал мои мысли, остановился и посмотрел на меня. Я заметил этот взгляд спокойных глаз, перед тем как в моих глазах потемнело.       ― Хей, тебе плохо? ― его голос, казалось, доносится издалека, но мое тело становите слабее что-нибудь понимать, а о состоянии что-либо ответить я вовсе молчу, затем я ощущаю, как в щеку что-то впивается, царапая: вероятнее всего, я свалился на бок, на снег. Потом последовала тишина: такая выносимая, скрипучая, которая вскоре растеклась, стала незаметной, как будто я уснул.

***

      Советский Союз       Москва       1 февраля 1958 года       Вчера, 31 января, был китайский новый год, то есть начало года Петуха. Так мне сказал Август-Вильгельм Шуберт, мой давний друг с 22 августа 1939 года. Он сказал, что в Китае в этот день проходят семейные трапезы, посещения друзей и родственников, вручение красных конвертов и танцы драконов. В древних текстах династии Хань описывались такие танцы, а поскольку драконы в древнем Китае ассоциировались с дождем, то были и всем известные Инлун и Шенлонг (распределитель ветра и дождя), также делали глиняные фигуры драконов, а дети и взрослые исполняли танцы. Цвет дракона, его длина и количество зависели от времени года. Древние танцы не напоминают современный танец драконов в своих описаниях, а, судя по старых изображениях, ученые предполагают, что старые костюмы были тяжелыми, по сравнению со современными. Август говорил, что история возникновения современного танца драконов очень долгая, потому не стал на ней зацикливаться, промолчав об остальном. Сейчас мы находимся в государственной Третьяковской галерее, и мы оба смотрим лишь на одну картину ― «Грачи прилетели», созданную с 1871-м году Алексеем Саврасовым. Снег растает, возле берез небольшие озера, что свидетельствует об наступлении весны, грачи сидят у своих гнезд, а на заднем плане находится Воскресная церковь и колокольня.       Рейх не говорил причину прихода сюда, да и я не спрашивал. Нам нравилось молча стоять рядом друг с другом и смотреть на то, что вызывает эйфорию от эстетики, ведь это все напоминало 1939-й год. К тому же я не стал расспрашивать Августа об том периоде, когда мы не виделись, сам того не понимая, а не остыла ли наша дружба? Нет. Эвантуально, мне просто не хотелось ворошить прошлое, к тому же, думаю, ему не захотелось бы повествовать о том, что происходило во время войны, а, может, мне было достаточного его письма. Я не искал ответы на вопросы, ведь считал это не столь важным, если он рядом живой и здоровый. Если говорить о моем состоянии, то Рейх сказал, что тогда я потерял сознание от усталости, а если насчет того, что я почти не помню последних дней, то, вероятнее всего, это из-за травмы головы, но Вильгельм считает, что это скоро само собой пройдет.       Я перевел взгляд с картины на Шуберта, видя, как он не моргая смотрит на картину и ни одна мышца на лице не дрогнула. Он был похож на восковую фигуру из музея мадам Тюссо.       ― Не надоело? ― я поворачиваюсь к нему, чуть склоняю голову вбок и смотрю на него, на его белоснежную кожу и светло-красный шарф. ― Мы стоим уже полчаса, Август.       ― Разве это так важно? ― спросил он и посмотрел на меня — бесстрастный взгляд скользнул по мне, казалось, целиком по всему телу. ― У нас нет забот, Василий, ― он перевел взгляд на картину, но в тую же минуту развернулся и пошел по коридору, и, быть может, он обиделся от моих слов. Я пошел следом, явно не зная, что сказать, пусть и чувствовал, что должен разрядить обстановку.       Мы вышли на улицу, стоит кромешная тьма, небо застелено облаками, из-за которых луна безуспешно пытается светить в этот мир. Август остановился, оперся об стену Третьяковского музея, основанного в 1856 году купцом и меценатом Павлом Третьяковым, а затем достал из кармана мятую коробочку сигарет Bristol, которые протянул мне, приглашая прикурить. Я не стал отказываться, взял одну сигарету, потом подождал, пока Вильгельм достанет зажигалку и подожжет ее. Мы стоим молча: Рейх делает глубокие затяжки, а я ― небольшие и медленные, так и не научившись спокойной курить, все напрягаясь при каждом вдохе.       ― Я правда рад тебя снова встретить, Август, ― довольно глупое, что я мог сказать, но иные слова не приходили на язык, хотя и это казалось вполне здраво. ― Я был очень рад в 1942-м году получить от тебя письмо, а тем более такое адекватное!       ― Что бы тогда не было, но я не собирался лишаться рассудка, Василий, ― он улыбнулся мне, потушил сигарету об стену музея, как бы это не было недозволительно, потом перевел взгляд вдаль и кивнул. ― Пойдем, экскурсия не закончилась, премилый мой друг.

***

      Австрия       Вена       9 марта 1958 года       Мы стоим на улице Ауссервальдштрассе в коммуне Зельден, федеративной земли Тироль, воздух бодрящий, спешно куда-то бежит, толком не успевая погладить наши щеки. Август опирается об забор, ноги скрещены, а голубой взгляд устремлен на горы, подобные на пирожное, посыпанное сахарной пудрой, а также цветной посыпкой, схожей на ели и сосны, которые тихо шелестят вдалеке. За забором поляна, укрытая молодой зеленой травкой и весенними желтыми и голубыми цветами, которые особо выделялись среди небольших фиолетовых цветочков. Сзади нас небольшие деревянные домики, а также отель, далее идет густой и темный лес. Я стою рядом, кутаюсь посильнее в пальто и потирая руками плечи. Зельден является одним из самых известных лыжных курортов Австрии, также здесь происходит этап кубка мира по горным лыжам. Что-то вертится на моем языке, какой-то вопрос, но я никак не могу зациклиться на нем, чтобы высказать, однако Август кинул на меня взгляд и мне показалось, что он все понял, потому вскоре сказал:       ― Мы никогда не говорили о нашем прошлом, о том, что было до нашей встречи, ― его пальцы как-то безмятежно заскользили по доскам забора, вырисовывая свои причудливые и таинственные знаки. Наверное, именно это и я хотел сказал.       ― Да, ты прав, ― согласился я и посмотрел на него. ― Я начну? ― мне не хотелось гадать, подкидывать монету и прочее: я был готов раскрыть свое прошлое во всех сторонах, из которых Август хотел бы посмотреть. Он кивнул, развернулся, опираясь спиной об забор и посмотрел на меня, ожидая рассказа. ― По сути, мне и нечего рассказывать. Я родился в деревне в Московской области, но матери не помню. Ходил в самую обычную школу, имел хозяйство: корову, быка, несколько свиней и с десяток кур и гусей.       ― Ты жил сам? ― он внимательно изучает меня взглядом, отчего я перевожу взгляд на ели.       ― Нет, у меня был отец. Он был верующим, но поскольку это было преступным деянием, то меня так и не крестили, а отец старался не упоминать об религии, хоть и ходил с крестиком.       ― Разве большевики не забирали хозяйство? ― он задумался, приподняв взгляд на небо. ― «Ликвидация кулачества как класса» ― этого не было?       ― Было, ― я кивнул. ― И у нас забирали хозяйство, лишь куры остались, а толк от кур без петуха? ― не дождавшись ответа, я перевел тему рассказа. ― Так вот, школу я окончил отлично, а затем поехал учиться в Лондон.       ― Но за какие деньги? Ставлю под сомнение, что в такой момент у тебя были какие-либо деньги, ― он иронично улыбнулся. ― Все-таки украл?       ― Ну… Мы были не такими уж и бедными, как могло показаться сначала, поскольку отец мой имел приличное состояние, но после октябрьской революции переехал из Санкт-Петербурга в Москву, чтобы не мелькать перед глазами большевиков. Состояние он не распустил, а сохранил для дальнейшего воспитания сына, то есть меня.       ― Хорошо, должно быть, просыпаться в тихой деревне?       ― Не совсем в тихой деревне, если есть хозяйство, к тому же долго не поспишь, ведь его кормить нужно. Хотя да, в деревне прекрасно: домики небольшие, воздух чистый, видишь и восход, и закат солнца.       ― Твой отец там же живет?       ― Нет, в Санкт-Петербурге, ― выждав секунду, я добавил: ― Похоронен.       ― Ты можешь не говорить об этом.       ― Я уже все рассказал, ― я пожал плечами, затем отстранился от забора и пошел по дороге, кивнул вперед, тем самым зазывая Вильгельма пройтись.       ― Не так уж и много ты рассказал, живя в деревне. У меня было мнение, что у таких людей полно занятных и забавных историй, ― мы черепашьим шагом спускались по дороге вдоль домов и отеля, в котором остановились недавно, а вскоре увидели огражденную территорию с овцами. ― Вот я родился в Берлине, но мне есть что рассказать. Чем уже мы точно похожи, так это тем, что матерей не помним, но не суть. Кроме школы я ходил в лагерь ― это было по желанию отца. Он лелеял надежду, что там из меня сделают настоящего мужчину, научат пользоваться оружием, ставить палатку, ну… Сам знаешь, это как ваши пионеры. Но также этому меня обучал отец дома. Он мечтал, чтобы я пошел по его стопам офицерской карьеры, однако я смог позже напудрить ему мозги, чтобы поступить в дизайнерский факультет… Ну… а дальше сам знаешь.       ― Ты сказал, что тебе есть что сказать, но изложил свое прошлое не больше моего рассказа.       ― Ну… Я никогда не дружил с готовкой еды, это ты мог заметить, когда мы жарили рыбу, ― мы оба хохотнули, вспомнив тот день, когда я затащил Вильгельма в свою комнату в общежитии, перед этим купив неплохих карасиков. Пока он отнекивался, я приготовил хорошую сковородку и сделал намек, что пути обратно нет, потому Рейх смирился и, когда я попросил принести муку, полез на верхнюю полку за железной тарелкой. Не успев и рыбу почистить, как я услышал ужасающее громыхание и отборный мат, который, была бы моя воля, я не хотел слышать никогда! Выглянув из кухни в коридор, я увидел распластавшегося на полу Августа, сломанную деревянную полку и несколько килограммов муки, которая делала из Вильгельма самого настоящего снежного ангела. Он пыхтел, как паровоз, из носа вылетала мука облачками, а ресницы судорожно смахивали ее. Я беззастенчиво расхохотался и крикнул: «Посидел на глазах! Посидел!» ― кричал я и слышал, как голуби хлопнули крыльями и, испугавшись, улетели. И правда, Рейх посидел: ранее черные волосы были укрыты мукой, которая окрашивала их в серый. Он тогда кинул на меня острый взгляд и, пока я, согнувшись, хохотал, схватил в жменю муку и кинул ее на меня. Я на миг замер, опешив, а затем рассмеялся еще громче, опираясь об стену, тем самым стараясь не грохнуться на пол. Мы кидались в друг друга мукой, подобно в игру со снежками, смеялись так, как в последний раз, в последний миг.       ― Да, помню, ― ответил я, вернувшись из мира грез.       ― Поскольку я в детстве был не особо активный, то есть даже ленивый, ― я ошарашенно вскинул брови, удивившись таким словам. ― Я поленился в лагере сделать разминку, потому последующим моим заданием стало помочь кухарю приготовить завтрак. Я же согласился, думаю, лишь овощи резать. Так и было. Сначала. Не приходит и десяти минут, как кухарь говорит, что ему отойти нужно ненадолго. Казалось бы, ничего плохого случиться не может, но, черт возьми, я ненавижу готовку.       ― И что же такое произошло?       ― Так вот, я сделал салат, затем решил расставить тарелки и насыпать всем борщ. Легкая работа, да. Также я решил поставить баночки со сметаной на каждый стол, как и должно быть. Я был горд своей работой, довольно сложил руки на груди и осматривал комнату, которая наполнялась моей претенциозностью. Вот через пять минут слышу, как все бегут в столовую, садятся на свое местечко, сплетничают, рассказывают что-то. Гомон, как всегда, в общем. И тут слышу из-за самой задней парты возглас, все затихают, устремляют взгляд на корпулентного сына старого генерала, который вскакивает из-за стола, кричит, высунув язык, ― я хохотнул, уже догадываясь, к чему ведет Август. ― Я же смотрю на него, не понимаю, что случилось: то ли он снова кидает вину на этот и так несчастный мир или что и правда случилось, но не успеваю и подумать об этом, как слышу до беса гадкие фуканья из других кутков комнаты. Все кривятся, отодвигают тарелки ― я думал, что дело в плохо приготовленном борще, пожимаю плечами, но затем слышу: «Краска! Это краска!». Я озадачено тогда кинул взгляд на баночки, замечая, что они довольно старенькие, в пыли, а белая густая масса, подобная на сметану, оказалась краской, которой собирались белить забор. Во мне зародились два чувства: побыстрее спрятаться или расхохотаться до дрожи в коленках. Но одолели меня два чувства сразу: я выбежал из столовой, хохоча во весь голос, и ринулся в гущу леса! ― мы оба громко расхохотались, что даже овцы подняли свои головы, а птички тревожно взлетели.       ― Ну ты и даешь! ― я хохочу, как в тот миг, только стену мне заменил Вильгельм: я опираюсь об него, а он об меня. Мы были похожи на хороших пьяных друзей, которые смеются из-за чего-то дурного, покачиваясь среди дороги из стороны в сторону, как ветви ивы.

***

      Советский Союз       Москва       4 сентября 1958 года       Мировая напряженность, войны, появление новых качеств и мировоззрения имели большое влияние на формирование архитектурных стилей и направлений. Особенно ярким архитектурным направлением с начала 1930-х до середины 1950-х годов была сталинская архитектура. В то время сталинский неоклассицизм занимал лидирующее место наряду с ад-деко, в котором многие крупные объекты Москвы несут в себе черты этого стиля, к тому же в довоенном времени в стиле ар-деко было спроектировано здание Дворец Советов, а после Второй мировой войны стиль стал четким и использовались дорогие отделочные материалы. Что насчет неоклассицизма, то первым зданием в этом стиле стал дом Моховой, спроектированный И. В. Жолтовским, также с 1931 по 1955 годы были построены многие транспортные магистрали, а еще в этом стиле застраивали города после Великой Отечественной войны. Также стоит упомянуть об сталинском ампире с середины 1940-х до середины 1950-х (его также называли «стиль триумф), для которого характерный обильный декор. Перед всем этим был авангард с 1920-х до 1930-х годов, ставший частью мирового архитектурного наследия. Его рождение относится к первым годам после Октябрьской революции, произошедшей в 1917 году. Именно в таком стиле был построен в 1927-1929-х годах Московский планетарий, возле которого я и Август сидели на лавочке. Торжественное открытие планетария состоялось 5 ноября 1929 года и это усилило интерес к пропаганде астрономических знаний в клубах, а с 1934 года при планетарии начал действовать астрономический кружок для школьников.       Желтый свет уличного фонаря падает на нас, создавая конус, я лежу на деревянной скамейке, сгибая ноги в коленях и положив голову на ноги Рейха, который сидит, положив локти на спинку, и смотрит на небо, усеянное звездами. Недалеко слышится шум проезжающих машин, шелест деревьев, кое-где вспыхивают желтые огоньки в фонарях. Я недавно проснулся, но меня снова клонит в сон, веки кажутся невыносимо тяжелыми, и я вздыхаю, чувствуя хрип в горле. Как бы я сильно не боролся, но ощущал, что сон скоро победит меня и будет этой победой упиваться.       ― Такой уставший, ― прошептал Вильгельм сверху, кладя руку на мою голову, отчего я чуть смутился и с большим усилием поднял взгляд на него, не в состоянии сфокусироваться. ― Бедный мой премилый друг, ― он ласкательно гладит по голове, распутывает волосы и чуть взъерошивает играясь.       ― Я и так много сплю, Август, куда еще больше? ― бормочу я, стараясь не закрыть глаза, поскольку это было бы фатальным действием.       — Это скоро пройдет, ― он смотрит на меня, чуть склонив голову вбок. ― Это из-за травмы, Василий.       Я киваю, и мы оба замолчали. Я обычно перед сном думаю об новых зданиях, проектах, о том, смог бы я тоже так придумать. Насколько мне известно из газет и радио, недавно появились интересные два направления, которые вызывают эйфорию от эстетики: брутализм и советский модернизм. Недавно Хрущев посчитал необходимым изменить подходит к архитектуре, именно тогда и появилась надежда на бетон. Архитектура брутализма (от французского «béton brut» — «необработанный бетон») ― это архитектура очень грубых, мощных форм с большим количеством бетона, появившийся в 1950-х годах в Великобритании. Бруталисты очень любили так называемое функциональное зонирование, то есть они считали, что все территории должны быть последовательно спланированы в виде ленточной застройки: лента жилья, а затем лента общественных функций, там, например, больница, аптека, магазины, датский сад и так далее, а дальше была бы парковая лента. И все это было реализовано. Также дворы были полностью зеленые, то есть представляли собой гигантскую лужайку, закрытые для проезда. Еще брутализм был реакцией на чувство незащищенности и опустошения после Второй мировой войны, потому стремление воплотить надежность и неприступность было воплощено в массивных зданиях. Также я прочел о советском модернизме, который был признан в Советском Союзе в 1955 году, когда Хрущев подписал постановление «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве», потому что сталинская архитектура была напоминанием о римских амбициях: все было покрыто декоративными элементами, отличались масштабностью, грандиозностью и дороговизной, а для страны, стремившийся к коммунизму, это было как минимум странно. В первую очередь, конечно, в целях экономии средств, но это подходило и по идеологическим соображениям. Главные материалами для стройки стали железобетон, стекло, металл, иногда использовали мрамор для облицовки зданий, но чаще всего они оставались с голыми бетонными стенами. Хрущев выступал с жестокой критикой как архитектуры, так и архитекторов, мол, они занимались «художественной деятельностью», пока люди жили в бараках, а некоторых архитекторов даже с позором лишил высоких премий за свои работы. Тогда как возникла тенденция на упрощение, то архитекторы пытались выразить стиль за счет формы. Но сколько бы я не размышлял об этом, но все казалось не тем, не естественным и чуждым.       ― Расскажешь сказку? ― неожиданно выдал я и покраснел, поняв, насколько это по-дурацки звучало, а Август глянул на меня, затем спокойной кивнул и перевел взгляд обратно на небо.       ― Ну… ― он задумался. ― Я расскажу особенную сказку. Был мальчик, рожденный в переломное время, но до ужаса не любивший каких-либо изменений: он был счастлив обычно жить, выполнять свои обязанности и не знать поворотов в жизни, ― я внимательно слушаю, пока чужая рука ласкательно гладит по голове, накручивает на пальцы волосы. ― Но однажды в деревню пришли злые люди ― настолько разъяренные, что сжигали все на своем пути, убивали все живое. Они были красные от головы до ног. Мальчик не на шутку испугался, возненавидел мир, пославший ему все это, и бежал так далеко, что все о нем и позабыли, да и он сам не помнил, куда убежал, ― пальцы соскальзывают с волос на уши, осторожно гладят ушную раковину. ― Неделю он блуждал в темном месте, где ни души, лишь что-то неведомое в черноте шелестит, будто пытаясь сбить с толку. Мальчик рухнул у дерева, ощущая, как жизненные силы покидают его, веки смыкаются, но в последний момент он успевает проклясть это… изменение, ― сон почти нахлестнул на меня, но в последний миг я открыл глаза и посмотрел на Августа, а он глянул в ответ. ― Лес поглотил мальчика, но он стал свободный, смог покинуть те страдания, однако это не означало, что он нашел покой: возможно, мальчик все еще блуждает по мире и ищет его, желая избавиться от каких-либо изменений.       ― Даже не знаю, хорошо ли закончилась сказка или плохо, ― пробормотал я и прикрыл глаза, ощущая, как сон мягко и приятно накатывает на меня, но в то же время я раздумывал о концовке сказки.       ― Сказки всегда хорошо заканчиваются для главных героев, Василий, второстепенные часто страдают и даже умирают, ― прошептал Рейх. ― Но в реальности сказки не существуют, как бы того не хотелось… По крайней мере, не для нас, ведь везет дуракам, лишь они в сказки, мой премилый друг, а мы не дураки…

***

      Великобритания       Лондон       22 августа 1959 года       В летописях говорится, что в 604 году нашей эры Августин Кентерберийский посвятил Меллита в качестве первого епископа англосаксонского королевства восточных саксов и их короля Саберта. Дядя и повелитель Зеберта, Этельберт, король Кента, построил в Лондоне церковь, посвященную святому Павлу, как резиденцию нового епископа, а после смерти Зеберта, примерно в 616 году, его сыновья-язычники изгнали Меллита из Лондона. Судьба первого строения собора неизвестна, а христианство было принято среди восточных саксов в конце 7 века, и предполагается, что или был восстановлен англосаксонский собор, или возведено новое здание в качестве резиденции новых епископов. Это здание, или его приемник, было разрушено в 962 году, но в том же году было восстановлено. Король Этельред был похоронен в соборе в 1016 году, но гробница в наше время потеряна. Собор сгорел, как и большая часть города, в результате пожара в 1087 году, как записано в англосаксонских хрониках. Четвертый собор Святого Павла, обычно называемый Старым Павлом, был основан норманнами после пожара 1087 года, но дальнейший пожар в 1135 году прервал работу, и новый собор не был освящен до 1240 года. В период строительства стиль архитектуры изменился с романского на готический, что отразилось в остроконечных арках и больших окнах в верхних частях здания. Готический ребристый свод был построен, как и Йоркский собор, из дерева, а не камня, что повлияло на окончательную судьбу храма. Эдуарде VI и, в частности, Законы о Часовнях привели к разрушению элементов внутреннего убранства, часовен и святилищ. В октябре 1538 года изображение святого Эркенвальда, вероятно, из святилища, было доставлено мастеру королевский драгоценностей, а другие изображение могли уцелеть, наверное, лишь какое-то время, однако хроники серого Монаха сообщают, что крест и другие изображения были уничтожены в ноябре 1547 года, а все «Аллеи и часовни в церкви Алле Пауллес» были сняты в октябре 1552 года. В 1561 году шпиль был разрушен молнией, и это событие, как утверждали писатели-католики, было знаком Божьего суда над протестантскими правителями Англии, а епископ Джеймс Пилкингтон в ответ произнес проповедь, заявив, что удар молнии был наказанием за неуважительное использование здания собора. Были предприняты немедленные шаги по устранению ущерба, но стоимость ремонта храма была слишком высока для страны, восстанавливающийся от торговой депрессии.       В 1630-х годах к зданию пристроили западный фасад по проекту первого классического архитектора Англии Иниго Джонса. Во время Гражданской войны парламентские силы подвергали здание серьезному разрушению и жестокому обращению с ним, старые документы и уставы были уничтожены, а во время Великого лондонского пожара 1666 года старый собор Святого Петра понес большие потери. Хоть его и можно было реконструировать, но было принято решение построить новый собор в современном стиле: такой образ действий был предложен еще до пожара. 30 июля 1669 года задача разработки новой конструкции была официально возложена на сэра Кристофера Рена ― ранее он был назначен ответственным за восстановление церквей. В июле 1668 года декан Уильям Сэнкрофт написал Рену, что архиепископ Кентерберийский поручил ему по согласованию с епископами Лондона и Оксфорда спроектировать новый собор, который был бы «красивы и благородным со всех сторон и для репутации города, и для народа». Процесс проектирования занял несколько лет, но в конце концов дизайн был согласован и приложен к королевскому ордеру, к тому же Рену было разрешено вносить любые дальнейшие изменения, которые он считал необходимыми. Результатом стал нынешний собор Святого Павла, который по-прежнему является вторым по величине церковью в Великобритании. Парламент официально объявил собор завершенным 25 декабря 1711 года (в день Рождества). Фактически, строительство продолжалось в течение нескольких лет после этого, статуи на крыше были добавлены в 1720-х годах, а в 1716 году общие затраты составили 1 095 556 фунтов стерлингов. Собор пережил блиц, хотя и подвергался бомбардировкам 10 октября 1940 года и 17 апреля 1941 года: первый удар разрушил главный алтарь, а второй удар произошел по северному трансепту, оставив дыре в полу над склепом, чего было достаточно, чтобы сместить весь купол вбок на небольшую величину. 12 сентября 1940 года бомба замедленного действия, поразившая собор, была успешно обезврежена и удалена отрядом по обезвреживанию бомбы Королевских инженеров под командованием лейтенанта Роберта Дэвиса ― если бы эта бомба взорвалась, она бы полностью разрушила собор. В результате этого действия Дэвис и сапер Джордж Кэмерон Уайли были награждены Георгиевским крестом.       Улица St. Paul's Churchyard оказалась не так оживленна, как мы это представляли изначально. В руках я держу свой старенький Зенит, поднимаю его и навожу фокус на купол, который возвышался на 365 футов, поскольку эта высота объясняется интересом Рена к астрономии. До конца 20 века собор Святого Павла был самым высоким зданием на горизонте города, он был спроектирован так, чтобы его окружали изящные шпили других городских церквей Рена. Здание двухэтажное из тесаной кладки и окружено балюстрадой над верхним карнизом (балюстрада была добавлена против воли Рена в 1718 году). Внутренние ниши снаружи представляются парными пилястрами с коринфскими капителями на нижнем уровне и композитными на верхнем. Позади здание имеет только один этаж, а верхний этаж внешней стены является фиктивным: он служит и для поддерживания свода, и для внешнего вида. Между пилястрами на обоих уровнях находятся окна: те, что на нижнем этаже, имеют полукруглые верхи и окружены лепными украшениями в римском стиле. Под каждым окном ― цветочные украшения Гринлинга Гиббонса, представляющие собой лучшую резьбу по камню на здании и одну из величайших архитектурных скульптур Англии. Фриз с такими же узорами проходит полосой под карнизом, связывая арки окон и капители. Верхние окна имеют сдержанную классическую форму, с фронтонами, установленными на колоннах.       Собор восхищает, заполняет душу эстетическим удовлетворением, однако в то же время, противоречиво, мой живот скручивался в узел от волнения и какого-то странного предчувствия, которое я будто и знаю, но и неведомо мне. Август, который стоит возле меня, берет под руку, и яркий красный свет от его шарфа падает на мое синее пальто, придавая фиолетовый оттенок. Он чуть сжимает руку, не спеша ведет в храм и молчит ― так молчит, что мысли кричат. Я бы сказал, что это была траурная тишина, которая отличается от обычной чувством потери и скорби, однако ни я, ни Рейх не знали по чем скорбить. Мы зашли в собор через квадратный куполообразный притвор, по бокам которого расположены часовни: часовня Святого Дунстана на севере и часовня ордена Святого Махаила и Святого Георгия на юге. Внутри собора Святого Петра есть неф и хор в каждом из трех заливов. Здесь чуть прохладно, каждый шаг отдается эхом, создавая своеобразную симфонию. Я провожу пальцами по деревянной скамейке, собирая на подушечки пальцев пыль, а затем вздрагивая от голоса Вильгельма.       ― Знаешь… когда-то я думал, что все уже решено, где-то, возможно, записано, но посмотри на Экклезиасте 7:17, там говорится: «Не погрязай в пороке и не становись глупым. К чему тебе умирать не в своё время?», ― его голос громоздким эхом разносится по собору и достает, казалось, к самому куполу, который простирается на всю ширину нефа и прохода и опирается на колонны, поднимающиеся между восемью арками. Восемь опор, которые его несут, расположены неравномерно. ― Судьба такая интересная и особенная вещь, мой премилый друг. Мы даже бессознательно нитями связаны со всеми подряд, поскольку никогда не знаешь, кто протянет руку помощи или направит дуло пистолета в висок.       ― Да, ты прав, ― соглашаюсь я с ним и осматриваюсь, идя следом между рядами скамеек.       ― Мечты людей такие сильные, Василий, ты даже не можешь представить насколько! Хотя скоро ты это поймешь и почувствуешь, ― от его слов я вздрагиваю, лишь догадываясь: толи от непонимания его речи или от странного и холодного предчувствия чего-то большого. Я перевожу взгляд на него и останавливаюсь, закусывая губу. ― Иногда судьба и правда непредсказуемая, такая… необычная и странная, но интересная.       ― Погоди-погоди, — перебиваю его я. ― К чему все это?       ― Повторюсь, судьба очень тщательно продумана кем-то, Василий. Казалось бы, мы просто друзья, но наши судьбы так тесно переплетаются, мой премилый друг. Увы, пусть мы и здесь, но ответов на некоторые вопросы пока что не получим, как бы не хотелось алчно и яростно, ― он идет прямиком к апсиде, декорированной мозаикой, гармонирующей с хоровыми сводами. ― Поверь, мне искренне жаль, что ты здесь, дорогой мой друг…       ― Ты уходишь от ответа, ― говорю я, подходя к Августу.       ― Возможно и так, Василий, намного ведь интереснее рассказывать недоговаривая. Прямо говорить ― это слишком грубо, и какой был бы интерес читать детектив, где бы автор изложил весь свой сюжет прямо в начале? ― он присел на скамейку, смотря на главный алтарь. Все залито золотым светом, который казался божественным, успокаивал мое бешено бьющееся сердце от волнения. Оно проникало через витражные окна, кидало цветные пятна на стены, пол, на меня и Вильгельма — и я выдохнул, присаживаясь рядом и кладя фотоаппарат Зенит на свои ноги. ― Порой у нас бывают очень странные желания, но и столь же важные для нашей души, спокойствия.       ― Например?       ― Сделаем совместную фотографию? Мы никогда так не делали, ― он повернулся, глянул на меня своими голубыми глазами и поправил светло-красный шарф.       ― Почему бы и нет? ― я пожал плечами и посмотрел в ответ. ― Только здесь некому нас сфотографировать, ― я осмотрелся, убеждаясь в нашем одиночестве, как вдруг ощутил, что Август взял мой фотоаппарат, поставил на спинку скамейки и поставил таймер, затем осторожно взял меня под руку и поднял, потянув ближе к алтарю.       ― У нас пять секунд, ― предупредил он меня и, казалось, себя.

5

      Мы остановились у алтаря, затем Август поправил воротник моего пальто и повернулся к камере, поместив руки в карманы своего кожаного черного пальто, чем-то шелестя как в 1939 году в Лондоне, только в этот раз мне не стоило догадываться, пытается ли он привлечь мое внимание, поскольку смотреть нужно было на фотоаппарат.

4

      Я замялся, но повторил за Рейхом: так же пихнул руки в карманы и встал чуть боком, чувствуя, как его локоть соприкасается с моим.

3

      ― Ради Бога, улыбнись, ты выглядишь как меланхолик, ― он сделал недовольное лицо наигранно, как и всегда, когда дело касается меня, а затем чуть толкнул в бок, в этот раз уже привлекая мое внимание.

2

      Я перевел взгляд обратно на фотоаппарат, чувствуя, как внутри становится все холоднее и холоднее, как будто что-то должно вскоре произойти, как будто из фотоаппарата и правда выскочит кукушка.

1

      ― Ты и правда хороший друг, Союз, мы еще долго будем вместе, премилый мой друг, ― прошептал он и улыбнулся, отчего на щеках появились ямочки, и я поневоле и сам улыбнулся.

Щелчок

      Звук раздался, казалось, на весь собор, отбился эхом об стены, витражи, купол и растворился среди тишины. На моем фотоаппарате вспышки не было, но помещение озарил теплый белый свет, намного чище и божественнее предыдущего желтоватого. И на этом все закончилось ― растворилось, будто никогда и не существовало, но мы то знали, что вскоре встретимся. Встретимся в каком-то ином месте ― в прекрасном и теплом, как лето в Великобритании 22 августа 1939 года…

***

We are so tired, my heart and I. Of all things here beneath the sky One only thing would please us best— Endless, unfathomable rest.

We are so tired; we ask no more Than just to slip out by Life's door; And leave behind the noisy rout And everlasting turn about.

Once it seemed well to run on too With her importunate, fevered crew, And snatch amid the frantic strife Some morsel from the board of life.

But we are tired. At Life's crude hands We ask no gift she understands; But kneel to him she hates to crave The absolution of the grave…