Твой кудрявый мальчик

Париж, Франция, 1991 год       Промозглый ливень стеной обрушился на столицу Франции, заливая узкие улочки меж невысоких домов. Внезапные дожди были самым обыкновенным явлением здесь, но в летние знойные дни их все ожидали как никогда.       Многие магазины, кафе, бистро уже давно перевернули табличку на «закрыто». Хозяева подготовили заведения к следующему рабочему дню и вернулись к своим семьям. В большинстве окон уже не горел свет, дороги были свободны от машин, и только таксисты, подбирающие туристов, которым никогда было не понять романтики непогожих дней, а также работники ночных питейных заведений, которые согревали зашедших прохожих теплом высокоградусных напитков, работали не покладая рук.       Несмотря на поздний июльский вечер, затопленные тротуары, в лужах которых отражался свет фонарей, молодежи в центре Парижа было более, чем достаточно. ― Мия! Мия! ― до безобразия худой молодой человек, шлепая дорогими кожаными туфлями по лужам, моча и пачкая низ коричневых, немного коротковатых для его высокого роста, брюк, пытался догнать девушку.       Она же остановилась у края дороги, вытянула руку в попытках словить такси. Кажется, из-за шума крупных и тяжелых капель, грохотом бьющихся об асфальт, она совсем не слышала зовущего ее мужчину, ну или же искусно притворялась. ― Мия Бриони Уилсон! ― громко позвал он в самое ухо девушки, когда наконец догнал ее. ― Стоит отметить, что для обладательницы коротких ног, ты ходишь чересчур быстро, ― переводя дух, добавил он. ― Это ты, на удивление, ходишь слишком медленно, ― без всякого энтузиазма заметила девушка. ― А бегать совсем не умеешь, вон какая отдышка. Бросай курить. ― Если я брошу курить, то кто будет составлять тебе компанию? Друзей у тебя нет… ― Бенджамин, ты бежал все это время за мной, пачкая свои любимые выходные брюки, чтобы сказать мне это? ― Нет, это я и так говорю тебе слишком часто, был бы прок… ― слова молодого человека заставили бледно-розовые потрескавшиеся уголки женских губ дрогнуть. ― Если честно, думал, что мы отметим твой триумф, как никак первая личная выставка. ― Так вон в чем дело. Кто-то решил поесть за мой счет, мог бы так и сказать. ― Я хотел, но ждал, что сама догадаешься, ― он подмигнул, остановил белую машину такси и, как истинный джентльмен, открыл дверь, приглашая свою спутницу первой спрятаться от дождя. ― Не бойся, я тебя не объем. ― Хотелось бы верить, ― с фальшиво-серьезным лицом она подыгрывала ему, усаживаясь в сухой, до поры до времени, салон автомобиля.

― Знаешь, Бенджамин, почему нас, творческих людей, особенно музыкантов и художников, считают бедняками?! ― не успев спросить, она сама же начала отвечать на собственный вопрос: ― Посмотрев на тебя, они точно думают, что ты голодаешь. Знали бы они, насколько далеки от истины.       Девушка качнула головой в сторону официанта, который подносил блюда один за другим, будто вместо пары за столом сидела компания людей, которая решила отметить Рождество в середине июля. К счастью, Бенджамин знал все ночные заведения столицы, где его желудок мог получить гастрономический оргазм. Тут и вишисуаз, и алиго, и фуа-гра, и сырная тарелка. ― За тебя и твой талант! ― мужчина поднял бокал с белым вином и кивнул головой, призывая Мию разделить с ним этот момент. ― За тебя, Бенджамин.       Соприкосновение двух бокалов звонким эхом отозвалось в ушах. Девушка промокнула салфеткой влажные от алкоголя губы, Бенджамин же подтянул к себе тарелку с супом, взял ложку и в полном обмундировании был готов приступить к трапезе, но через секунду раздумий, он отставил все, сложил руки в замке, опустив на них подбородок, пристально посмотрел в серо-голубые глаза девушки напротив. ― Ты живешь в моей студии, мы пересекаемся чуть ли не каждый день. Мы вместе ужинаем как минимум три раза в неделю, но мы ни разу не разговаривали по душам. Ты знаешь, я безумно влюблен в одну из твоих картин. Однажды я даже пытался разговорить тебя, но это была наша первая встреча, глупо было надеяться на успех. Так вот, картина… Портрет юноши. Помнишь, что ты ответила, когда я спросил, кто он? ― Помню. ― Что ты ответила? ― Мой кудрявый мальчик. ― С того момента прошло полгода, если бы я задал этот вопрос сейчас, твой ответ изменился бы? ― К чему этот разговор? ― Изменился бы? ― Нет.       В воздухе повисла неловкая пауза. Мия, опустив глаза, ковыряла ложкой крем-брюле, так и не вкусив ни грамма своего любимого десерта. ― Бенджамин, при каждом удобном и неудобном случае, ты вспоминаешь именно эту картину. Может кто-то влюблен вовсе не в то, что было написано мной, а в того, кто изображен на этой самой картине? ― А какая разница? ― он звонко рассмеялся, разводя руки в стороны. ― Конечно, не могу не заметить, что внешность этого юноши очень притягательна. Он как греческий Бог. Нос с горбинкой, острые черты лица, темные кудри, а эти веснушки! Он через картину способен свести с ума многих. Хоть ты и изобразила только его профиль, но его взгляд… хоть и детский, но такой осмысленный. Мне нравится с какими чувствами была написана эта картина. Благодаря тебе, твоему таланту и твоим чувствам эта картина живая, ― мужчина замолчал на миг, чтобы набрать в грудь больше воздуха и продолжить столь интересную для него беседу, тему которой он так долго не решался поднимать: ― Знаешь, ты не замечаешь, как горят твои глаза, когда ты смотришь на эту картину. В твоем взгляде смешанные чувства боли и тоски. Я не понимаю почему, ведь твоя улыбка… улыбка, которая появляется на твоем лице каждый раз, когда ты смотришь на картину, – явление редкое. С твоего позволения, я бы хотел узнать больше о человеке, воспоминания о котором порождают в тебе подобные эмоции. — Это довольно долгая история... ― Ты куда-то торопишься? ― Нет, ― наконец подняв взгляд на собеседника, сказала Мия. ― Отлично, я как раз тоже. ― Все началось год назад…