Нарисуй мне дракона

Итачи не курит. Саске прекрасно знает об этом, но все равно спрашивает у него закурить. Нии-сан хмурится, невесело и осуждающе, но ничего не произносит, только лезет молча в верхний ящик шкафчика и достает оттуда нераспечатанный "Хи-Лайт"*. Зачем брату сигареты — Саске не интересует. Он бесцеремонно срывает с пачки прозрачную пленку и прикуривает прямо тут; аники смотрит на него укоризненно, но плевать хотел младший на этот упрек. Эти на вкус, пожалуй, мягче, чем то, что Учиха курит обычно, и от этого ему кажется, что он никак не может нормально затянуться. Глубокий вдох. Задержать воздух в легких и осторожно выдохнуть; где-то над столом тикают часы, и этот звук давит на Саске еще сильнее, чем обычно. — Как там родители? — негромко спрашивает Нии-сан, но в такой тягучей тишине его слова звучат неожиданно и гулко. Младший смотрит на него чуть прищуренными глазами с едва уловимым презрением и не представляет, что ему сказать. Что — родители? Они как всегда, закупорились в своем праведном неодобрении и считают, что все им должны. Саске даже не собирается отвечать на этот глупый вопрос, который — Итачи мог бы сразу понять — совершенно не имеет смысла. — Если хочешь, я дам тебе ключи, — снова разрывает мерное тиканье часов Нии-сан, глядя, как его брат выдыхает нещадно травящий легкие дым. — Ты сможешь приходить, когда захочешь… Младший лениво смотрит на то, как чай в кружке из последних сил выпускает прозрачные ниточки пара. Сможет приходить… А сможет и не приходить. А сможет вообще больше не возвращаться к родителям… Он затягивается в последний раз и давит окурок в протянутой пепельнице, а потом смывает оставшуюся от сигарет сухость во рту теплым горьковатым чаем. Первым делом ворвавшийся на кухню Наруто распахивает окно. Он снова выглядит так, будто только что победил в совершенно гиблой лотерее. Без всяких слов ясно, что его поход в банк увенчался успехом; впрочем, даже если бы было иначе, наверняка этот жизнерадостный идиот так же сиял бы своей улыбочкой. — Почему ты такой? — задумчиво спрашивает Саске, следя глазами, как Нии-сан достает из шкафа третью кружку. Узумаки замирает, словно не сразу понимая, что этот вопрос обращен к нему, а потом оборачивается и удивленно смотрит на одногруппника. — Какой — такой? — переспрашивает он, и Учиха отрешенно поясняет: — Такой веселый. И когда у тебя родители умерли. Чему ты всегда так радуешься? Узумаки выпускает на миг на лицо что-то глубокое; какое-то щемящее чувство, болезненное и тоскливое, но через мгновение оно скрывается за широкой улыбкой. — Мама… — он моргает, и Саске кажется, что его глаза блестят в этом нездоровом электрическом свете. — Мама просила перед смертью, чтобы я был счастливым. И приносил радость другим. Как все банально и скучно. Учиха вытягивает из пачки очередную сигарету и бездумно сжимает губами. Мягкий огонек с едва слышным треском касается обхваченного бумагой табака, а кипяток из чайника выливается в кружку с тихим плеском. — Неправда, — спокойно возражает Саске, убирая сигареты в карман, чтобы Нии-сан мог поставить на стол принесенное Узумаки печенье. — Ты не смог бы так быстро привыкнуть. Ведь его родители умерли совсем недавно. Он бы не успел за несколько дней свыкнуться с такой мыслью, воспринятой с поистине детской прямизной. Это каждый поймет и не поверит в такую отговорку; Учиха смотрит на Наруто, и тот медленно, словно неловко пожимает плечами. — Я про родную маму. Она умерла гораздо раньше. Все просто. Печенье в руках Узумаки ломается с неуместно веселым хрустом, таким же, как и он сам, и кажется, что он не чай должен пить, а сладкую молочную гадость. — Понятно, — одними губами произносит Саске и смотрит на часы. Пора бы уже идти домой, чтобы не нарваться на грозное недовольство отца. Он встает и смотрит в потемневшее стекло; в нем отражаются его взлохмаченные волосы и горящий взгляд, а еще Узумаки, макающий печенье в кружку, а еще… Еще Нии-сан, смотрящий куда-то на стол, так же бесстрастно, как и всегда, но сейчас Саске отчетливо видит в нем грусть. Образы в темном окне всегда ей пропитаны, они словно созданы из тоски по уходящему дню, но сейчас это чувствуется особенно ярко; Учиха внезапно понимает, что на улице — темно и моросит мелкий дождь, там относящиеся к нему как к своей собственности родители, а тут — теплый свет, пахнет травами и… Черт, и двое людей, которых он всегда презирал, но от которых просто не может сейчас уйти. Саске садится обратно устало, словно обреченно, и ломает о дно пепельницы дотлевшую почти до фильтра сигарету. — Я останусь на ночь, — не столько спрашивает, сколько сообщает он — и старательно не поднимает глаза от дрожащего кругами чая в кружке. *** Хината смущенно улыбается, увидев Саске, — смущенно и радостно, как человеку, в которого, она уверена, влюблен ее старший брат. Учиха только кивает и проходит назад, к дальним рядам, и присаживается почти у самой стены; раз Хината ему больше неинтересна, не стоит навлекать на нее злость одногруппниц. И такое его поведение не остается незамеченным: не успевает пройти и минуты, как рядом нахально присаживается выкрашенная в розовый девчонка. Кажется, сегодня ему не дадут спокойно порисовать. Саске только отодвигается немного, чувствуя навязчивый цветочный запах; от него самого едва уловимо пахнет чужим шампунем, и это придает происходящему вокруг оттенок нереальности. Слишком яркие лампы, жгущие сетчатку неестественным белым светом; тихий гомон вокруг, наполняющий гулкое пространство, какие-то шорохи, неожиданно отчетливо вылезающие слова — Саске закрывается ото всего этого неровными прядями и опускает веки. Домой вчера он вернулся под полночь. Все воскресенье он провел в одиноком шатании по улицам, затягиваясь отсырелым осенним воздухом и смотря на такие тоскливо-желтые деревья. В парке был туман, окутывающий и промозглый, и в нем нельзя было достать тетрадь, чтобы она не свернулась тут же влажными листами. Поэтому он просто медленно шел, проникаясь этим чувством пришедшей осени, докуривал подходящий к концу "Хи-Лайт" и вдыхал этот тяжелый, невеселый запах. А когда сигареты закончились, он развернулся и пошел по знакомой дороге к брату, и там сидел на диване, сдвинув постель Узумаки, и выливал на бумагу пропитавшее его размеренное и тоскливое чувство. К родителям он вернулся поздно, и отец, разгневанный самовольным уходом сына на два дня, сегодня сам отвез его в универ — и Саске едва сдержался, чтобы его не послать, устало и грубо. Его рука движется, создавая легкие, уверенные штрихи. Туманный сквер на рисунке получается мрачным и пустым, но карандаш соскальзывает и проводит резкую линию, когда к нему придвигается клочок бумажки. Ну вот, опять это начинается; Саске небрежно читает записку, прежде чем отодвинуть ее обратно той дуре. "Давай куда-нибудь сходим вечером?" Учиха думает, что этим вечером ему предстоит долго отвечать за свое поведение перед отцом; вчера тот не сказал ничего, кроме того, что они еще решат, что делать с сыном. А в сумке звонкой тяжестью лежат ключи от квартиры брата. *** — Так что, ты согласен, Саске-кун? Пара только закончилась, а эта дура уже начинает его донимать; почему стоило только ему отойти от Хинаты, как к нему снова кто-то полез? Что надо сделать, чтобы от него наконец все отстали; он просто хочет, чтобы его никто не трогал, неужели это так тяжело? — Я могу даже сама за себя заплатить! — Отвяжись, — устало бросает Саске; он выходит из кабинета вслед за людским потоком, но невыносимо навязчивая девчонка не отстает ни на шаг. А перед кабинетом стоит Хьюга. Второкурсник даже не смотрит на него; он просто говорит со своей сестрой, и Учиха спокойно прошел бы мимо, но настойчивая болтовня рядом выносит последние остатки терпения. Он разворачивается, заставляя идущую за ним девчонку резко остановиться; она смотрит на него удивленно и радостно, а он тихо, неумолимо произносит: — Я никуда с тобой не пойду. А после этого делает несколько шагов, которые отделяют его от Хьюги, и бесцеремонно хватает его ладонь. Тот оборачивается с недоумением в своих бледных глазах, склоняет голову, глядя на переплетающиеся с его пальцами чужие — Саске притягивает его за воротник и целует, безо всякого предупреждения. Хината тихо охает рядом, а где-то за спиной слышится ошеломленный выкрик старосты. Губы Неджи — мягкие и теплые, легко подающиеся под безжалостным напором, но уже через несколько секунд спокойно отвечающие на поцелуй. Конечно, тут же его сестра, которая не должна знать о том, что произошедшее тогда было только спектаклем; Хьюга вынужден продолжить беззаботно начатую им игру, только теперь уже Саске обратил ее в свою пользу. Учиха отрывается от куратора и со скрытой насмешкой улыбается ему на прощание. А потом переводит миролюбивый взгляд на Хинату и предлагает: — Пошли на пару? Лицо девушки — светлое и радостное, и она легко кивает, а потом тепло и открыто улыбается брату. Хорошо все-таки, что одногруппницы не успели причинить ей вреда; теперь-то они уже точно ее не тронут, и Саске довольно ухмыляется, направляясь к нужной аудитории. *** Наруто забегает к ним на перерыве. Четвертая пара должна начаться с минуты на минуту, и потому он нервно косится на пустеющий коридор, прежде чем заглянуть в кабинет. — Я снова с вами! — громким шепотом делится он с сидящими за первой партой Саске и Хинатой. — Завтра приду на пары! — он искренне смеется, и обернувшиеся на него студенты заражаются его чистой радостью, оглядываются, улыбаясь и переговариваясь. — А пока мне на работу надо, так что я побежал. Узумаки машет рукой и скрывается — так же быстро, как и появился, и у Учихи остается только смутное чувство чего-то закончившегося. Он смотрит на Хинату: та сидит, широко раскрыв глаза, и на ее лице отражается невероятное счастье — то, ради которого, наверное, Хьюга и просил Итачи помочь побитому жизнью блондину. Потерял маму. Потерял отца и мачеху — или приемную семью? Лишился дома, друзей, универа; что бы с ним было сейчас, если бы не слепая влюбленность Хинаты и нежная привязанность к ней ее аники? И чувства старшего Хьюги к Итачи, да. Которые и заставили Нии-сана рассмотреть такую безумную просьбу. После пары они спускаются вместе, Саске и Хината, и парень совершенно не удивлен, увидев на первом этаже дожидающегося сестру Неджи. Тот смеряет Учиху ничего не выражающим взглядом, который замечает его имото; она улыбается с нескрываемой лаской, и ее брат не может не улыбнуться в ответ, даже если она и не права в своих выводах. Пусть думает, что аники нашел своего человека, если это делает ее счастливой. Саске зачем-то идет с ними по облетающему желтому скверу. Влажный воздух пахнет осенью, и осень хрустит под их неторопливыми шагами; Учиха даже не достает сигареты, чтобы не заглушить это печальное, невыносимое чувство, от которого просто невозможно уйти. Хината смотрит на деревья с совершенно детским восторгом; их стволы кажутся мокрыми и почти черными на фоне нескончаемого желтого ковра, и она шагает на него, а ее глаза лучатся; Саске и Неджи останавливаются, дожидаясь, пока она дойдет до красного клена, настолько яркого, что эти краски навсегда хотелось бы сохранить в своей памяти, как заложенный между страниц любимой книги лист. Учиха все же тянется к карману, намереваясь вытащить пачку, но его пальцы замирают, едва коснувшись глянцевого картона. Неджи смотрит на него спокойно и уверенно, словно решившись на что-то, и кажется, что парень начинает что-то понимать. И слова Хьюги вырываются в сырой воздух легким маревом пара, растворяющегося тут же в тяжелой осени. — Я не могу так обманывать сестру, — тихо и серьезно произносит он, и Саске не в силах оторвать взгляда от его глаз — странных, жутковатых и наполненных сейчас чем-то глубоким и недосказанным. А потом Неджи делает шаг вперед и мягко целует его. Учиха не противится — это и в самом деле приятно, и он едва слышно выдыхает носом, когда его губ бережно и легко касается кончик языка. Юки. Его звали Юки. Последний раз вот так он целовался именно с ним, с тем, чье лицо теперь даже не может вспомнить. Это было больше года назад — если вообще было когда-то, и осторожные прикосновения губ вызывают у него болезненную тоску. Детство. У него оно было — было же, правда? Он же когда-то общался с другими, а не избегал их; может, у него были любящие, заботливые родители — были же? А может, и не было; прошло много лет, лет, которых не вернуть никогда, и он тогда был ребенком, совсем другим, и никто не мог подумать, что из него вырастет такой мрачный, одинокий парень. И у ребенка были чувства, те, которые он больше не способен испытать, искренние и светлые, вытравленные со временем из доверчивой детской души, задавленные и забытые и даже не откликающиеся теперь ни на что живое. И Юки тоже этих чувств не знал, а видел лишь толстую броню, но целовал он так же мягко и настойчиво, и осторожно, словно боялся спугнуть своего любовника. Любовника, который даже забыл его имя. Саске крепче прижимает к себе Хьюгу за пояс, мучительно желая прекратить это все — но чувствует, как отзывается в нем что-то давно перечеркнутое на эти прикосновения, и продолжает растравливать в себе что-то глубокое. Это как осенью, среди опадающих желтых листьев закурить сигарету — как снова в первый раз, вдыхая резкий дым пополам со влажным воздухом; это та же спокойная и сводящая болью ушедшего времени тоска, с легким привкусом запретности и проходящей мимо жизни, напоминающая, как ты встречал осень с сигаретой в руках — в прошлом году, и еще раньше, и еще... Неджи отрывается от его губ и молча смотрит на него своими бледными глазами. Ладони Саске все еще лежат на его талии, и Учиха переводит на них растерянный взгляд, но затем лишь снова притягивает к себе парня и утыкается лицом ему в шею. Щекотно и тепло. Хьюга приподнимает руки, словно не зная, что ему делать, но потом прижимает к себе первокурсника и мягко проводит кончиками пальцев по его спине. А обернувшаяся Хината смотрит на них тепло и со спокойным счастьем. В этот день Саске рисует Юки. Тот стоит посреди опавших листьев клена, поднимает руки к небу, словно любуясь и пытаясь дотянуться до него, ловит слетающие желтые пятна — но вместо лица на бумаге у него просто пустое пятно. _______________ * Хи-Лайт — популярная марка японских сигарет.