Нарисуй мне дракона

На следующую пару Учиха не приходит. С Хинатой покончено, а потому сидение на лекции теряет свой последний смысл. Теплое солнце за окном манит, зовет к себе, и он не противится этому чувству, послушно закидывая сумку на плечо и направляясь в парк. Старый асфальт камешками перекатывается у него под ногами. Мягкий ветер шевелит растрепанные волосы, оглаживая скулы и лоб и лаская открытые ключицы. С чистого озерца пахнет влагой, а еще — водорослями, а трава на склоне прохладная и колючая, когда он, присаживаясь, опирается на нее ладонями. Где-то вверху мирно шелестит листва, а теплые лучи падают на лицо, заставляя прищуриваться; точно так же он жмурился сегодня, выйдя с Хьюгой во дворик — Саске резко распахивает глаза, снова чувствуя на губах его прикосновение. Он уже думал о чем-то подобном. В старшей школе он пытался встречаться с одноклассником, чтобы девчонки от него отстали — но это не помогло; признаться, они начали бегать за ним даже больше, считая, что парень девушке не конкурент. От настойчивых девиц тогда совершенно не стало прохода: почти каждая его поклонница решила, что именно ей суждено стать той, кто вернет на истинный путь совращенного и запутавшегося возлюбленного. А вместе с этими дурами на него стал засматриваться пожилой сенсей. Саске морщится и почти судорожно хватается за свою тетрадь. Учитель хотя бы не пытался сделать что-то с его парнем, а вот от назойливых куриц тому досталось — их травля была ожесточенной и неприкрытой, проходившей под красивыми высокоморальными фразочками. Не выдержав и месяца, бывший Учихи перевелся в другую школу; их встречи тем и закончились, и Саске слишком редко вспоминает о нем с тех пор. А ведь он и не знает, что с ним теперь. Учиха прикрывает на секунду глаза, а потом смотрит на презрительное, высокомерное лицо Хьюги, удивительно живо набросанное простым карандашом. Пальцы сами тянутся перевернуть клетчатый лист, чтобы скрыть этого асоциального фрика, в которого его пальцы превратили куратора — и Саске переворачивает. А потом он рисует одноклассника. Забитого в угол, униженного, сломленного. Саске уже не помнит ни его имени, ни лица — он никогда не был внимателен к людям. Так же он не помнит и почти весь свой класс — сколько их было? Где они сейчас? Он бы вспомнил их, только встреть на улице; черты любого расплываются и размазываются серым пятном, и поэтому, наверно, забытый образ на бумаге получается слишком похожим на Хьюгу. *** Ужин сегодня еще безвкуснее, чем обычно. Или это просто у него нет никакого аппетита? Мать выглядит сейчас спокойнее, чем вчера, хоть и так же хмурит ощипанные брови. Конечно, все еще терзается из-за старшего сына; Саске тянется палочками к блюду с креветками, но, почти коснувшись одной, останавливается. Брать еду из рук этих людей не хочется совершенно. Не хочется жить под их крышей, не хочется подбирать их деньги, брошенные, как подачка, каждые пару дней перед зеркалом. Не хочется иметь ничего общего с ними, считающими своего сына им вечно обязанным и презирающими любую его попытку сделать шаг в сторону от размеченной ими дороги. Саске чувствует, как мучительно напрягаются сжимающие палочки пальцы, и опускает руку. В таком почти враждебном молчании его движения вылезают так же, как бросается в глаза безвкусно яркая одежда Узумаки. Отец смотрит на него с недовольством, и он чувствует себя почему-то нашкодившей собачонкой; это бесит, бесит до безумия, и он в бешенстве сжимает под столом кулак и стискивает зубы, прекрасно понимая, что от этого не будет никакого толку. Надо уйти от греха подальше, пока не поздно, и Саске собирается подняться на ноги, но Фугаку спрашивает: — А завтра ты учишься? Чертов отец. Его вопрос звучит так, словно он хочет чего-то от сына; чего-то, что точно не понравится самому Саске, но не будет предполагать отказа. — Пока не знаю, — негромко отвечает Учиха. Завтра суббота, и они и правда могут не учиться; но жертвовать своими часами одиночества ради отца? У него мелькает запоздалая мысль, что надо было сказать "да", но он не слишком расстраивается ее несвоевременности: все-таки еще не слишком поздно, просто надо глянуть в Интернете, что у них там за пары, и если никаких, то просто уйти на весь день куда-нибудь с тетрадкой… — Плохо. Ты совершенно безответственно относишься к учебе, — эти слова звучат так, словно должны припечатать к грязи раскаяния лицо младшего сына; Фугаку откусывает креветке голову, а мать приоткрывает рот, чтобы сказать что-то, но тут же в замешательстве останавливается и молчит. Наверное, она собиралась упрекнуть младшего сына старшим, но вовремя вспомнила о том, что тот без колебаний предал их семью и идеи. — Посмотришь после ужина, — не терпящим пререканий тоном указывает отец — так, словно Саске сам решить за себя не способен! Горячая ненависть затуманивает глаза, но Учиха только крепче стискивает зубы; выбеситься на этого человека чревато серьезными последствиями, а Саске слишком ленив, чтобы искать сейчас работу. — Если ты свободен, поедешь со мной на фирму. Тебе давно пора осваивать семейное дело. Точно надо сказать, что учится. Главное — чтобы отец не потребовал его присутствия в воскресенье, но тот редко когда занимался в единственный выходной работой. У человека, поддерживающего образцовость своей семьи, есть много других занятий, и Саске надеется, что послезавтра тот также уйдет на что-нибудь благотворительное или еще куда. Находиться с ними в этом молчании… Совершенно невыносимо. Учиха не хочет этого признавать, но брат действительно разряжал атмосферу, и в его присутствии терпеть общество родителей было в десяток раз легче. Хотя в остальном от его отъезда младший, пожалуй, только выиграл; теперь никто не заходит к нему в комнату и не заглядывает через плечо, и мать тоже постоянно не говорит о нем с самодовольством в каждой фразе. Саске глухо благодарит за еду и решительно поднимается на ноги. Фугаку бросает на него гневный взгляд, но тот бросает: — Я иду смотреть завтрашние пары, — и, не обращая внимания на недовольного отца, хлопает дверью. Пластик ноутбука тихо хрустит, когда он открывает его напряженными пальцами. Пока комп грузится, Учиха успевает трижды проклясть родителей и Итачи, бросившего его с ними наедине, но экран освещает стол мягким голубоватым светом, и парень вылезает в Интернет. Отец все же удивительно прозорлив; пар завтра и правда не стоит, но, конечно же, Саске ему об этом не скажет. Главное, чтобы Фугаку не стал проверять слова своего сына — тогда ему точно придется выбирать между удобной жизнью с родителями и непростой свободой, а делать этот выбор пока не хочется. Конечно, его не избежать, и Саске заранее знает, от чего отказаться, но пока… рано, еще слишком рано. Он не закрывает ноут: после дня рисования хочется дать немного отдыха сведенным пальцам и выдохшемуся сознанию. Но перед этим надо разобраться с отцом, и Учиха поднимается со скрипнувшего стула и снова идет к кухне. Родители сидят в полном молчании и только изредка подносят еду ко рту. Саске осторожно заглядывает в столовую, и на миг ему кажется, что воздух там пропитан грустью — да, внезапно осознает он, пусть они и плохо понимают, что нужно их детям, но они ведь дают им все то, что считают особенно важным. Они воспитывают сыновей так, как умеют, они просто не могут по-другому, потому что их самих растили точно так же. А теперь оба ребенка, в которых они вложили столько сил и надежд, бессовестным образом от них отвернулись… Но это нездоровое сопереживание рассеивается, стоит Саске ступить в наполненный запахами воздух столовой. Он смотрит на отца высокомерно и холодно, прежде чем сказать: — Со второй по четвертую. Фугаку хмурится и ничего не отвечает, но даже если бы он ответил, это было бы бессмысленно: договорив последнее слово, сын развернулся и вышел из комнаты, оставив родителей одних решать, верить его словам или нет. *** Как хорошо, что он завел будильник попозже. Спать хочется до безумия, а еще курить, но в последнем Саске себе не отказывает: жадно затягивается, едва окунувшись в свежий утренний воздух. До шести домой возвращаться нельзя, и впереди у него целый день; его он намерен провести где-нибудь в парке, наедине с тихими росчерками карандаша. В сумке одиноко болтается тетрадка, а также остатки вчерашней мелочи; это все деньги, которые у него сегодня есть — обувшись перед выходом, он привычно потянулся к ожидающей его купюре, но пальцы замерли, так ее и не коснувшись, а потом схватили ключи. Залитые утренним солнцем дорожки почти пусты. В такое время гуляют только спортсмены и мамаши с колясками, но Саске слишком хорошо знает этот парк, чтобы на них натыкаться. Они все остались там, где лежит новый асфальт и из динамиков играет бодрая музыка; здесь же слышно только, как тихо откатываются камешки из-под ног, подпрыгивая и улетая в траву, и негромкий шелест облетающих зарослей. Как-то… умиротворенно. Мягко и свободно. Саске ловит дрожащий на ветру лист камелии и почти нежно проводит по нему подушечками пальцев, а потом свободной рукой вытаскивает из сумки тетрадку. Еще зеленая кожица прохладная и крепкая, и едва слышимо пахнет чаем; чай Учиха не любит, но этот запах вдыхает всеми легкими, чувствуя, как от него начинает кружиться голова. Он рисует камелию так, словно это самое главное в его жизни. Он прорисовывает каждый листочек, каждую выпуклую прожилку, каждую тень от самого мелкого черешка. Солнце поднимается все выше, меняя куст до неузнаваемости, но он все еще пытается поймать тот прежний, утренний образ — но тот все равно ускользает, оставив после себя лишь густую незнакомую зелень. Саске негромко матерится и прячет тетрадь. Время уже подходит к обеду, и голод напоминает о себе тянущей болью; надо что-то придумать, раз денег у него нет, но в голову ничего не приходит — кроме одного, и эта мысль уже не кажется Учихе такой глупой. Итачи обещал оставить адрес, но даже если он сделал это, Саске все равно его не взял. Еще вчера он бы сказал, что лучше умрет от голода, жажды или замерзнет насмерть, чем добровольно сунется к брату, но сейчас пойти к нему кажется простым и совершенно нормальным. Он достает телефон и быстро набирает несколько слов, а потом отправляет их на номер, безразлично названный им "Итачи". Ответ приходит так быстро, словно Нии-сан сидел и ждал сообщения. Короткий адрес и приписка "буду через полтора часа", но едва ли она хоть сколько-нибудь волнует Саске: ждать он умеет, а этот дом еще надо найти. Но тот район ему знаком не так уж плохо, и он уверенно направляется к нужному выходу под печальный шелест камелий. *** Дверь почему-то открывает Наруто. Саске удивленно оборачивается; когда он звонил, он даже не предполагал, что кто-то откроет — Итачи должен прийти еще почти через час, а сверкающее лицо его одногруппника — уж точно не то, что он ожидал увидеть в квартире своего брата. — Какого хера? — интересуется он вместо приветствия, и Узумаки смеется, закидывая за голову руку. — Итачи-сан разрешил мне пожить здесь, пока я не разберусь со всем, — поясняет он и пропускает Учиху внутрь. Только сейчас, разуваясь, Саске замечает, что приятель в официальном костюме — брюки, рубашка, пиджак; такая одежда совершенно не вяжется с образом болтливого придурка, да и по тому, как Узумаки одергивает рукава, становится понятно, что для него она тоже непривычна. — Собираешься на работу? — спрашивает Учиха, ступая ногами в носках по прохладному ламинату. От Итачи он ожидал квартиры пустой, почти спартанской, но тут оказывается вполне себе хорошо и даже уютно. Теплые цвета, свободное пространство и чувствующаяся забота о совсем новом, но уже по-настоящему любимом доме. — Нет, я не работаю сегодня, — улыбается Узумаки, проходя за другом на кухню. — Банк согласился выдать мне кредит, осталось только его забрать. В понедельник тогда заплачу за семестр, а во вторник приду на пары. Вот и все. Снова будет светить своей радостной рожей и ходить за ним по пятам. Замутит с Хинатой, станет любимчиком преподов, будет веселить на лекциях весь поток… Саске бесцеремонно раскрывает холодильник и смотрит на полупустые полки. — В кастрюле рис, а на верхней полке — сосиски, — участливо подсказывает Наруто, и Учиха хмыкает, но послушно достает указанную еду. Стальные ручки неприятно холодят пальцы, и он опускает кастрюлю на разделочный стол; рядом отблескивает металлическими стенками микроволновка, и Саске открывает дверцу одного из шкафов в поисках посуды. — Черт, уже половина! — ужасается Узумаки и бросается застегивать пиджак; Саске перекладывает рис в тарелку, когда приятель выдает на прощание: — Я вернусь часа через три, увидимся! Он словно сияет от предвкушения и почти бежит обуваться; уже из коридора Учиха слышит его крик: — Я не буду запирать! — и громкий хлопок двери. Саске усмехается и возвращается к микроволновке. Три часа он здесь сидеть не собирается, но, может, оно все же так получится; загадывать он не хочет, а заняться ему всегда есть чем, так что рассуждать и просчитывать это сейчас просто глупо. *** — Тадайма. За эти пару дней его голос совершенно не изменился. Такой же спокойный и отстраненный, словно Нии-сану все равно, что происходит вокруг; раньше Саске ненавидел его за нескрываемое высокомерие, но теперь он слышит почему-то только безучастность. Пока брата не было, Учиха успел поесть, а потом заглянуть во все комнаты. Зачем аники такая большая квартира, он не имеет ни малейшего понятия; себе он бы точно купил что-нибудь поменьше, в идеале — студию, но что-то упорно твердит ему, что о собственном доме он пока может даже не заикаться. Комнат, как оказалось, у брата четыре: в одной Саске обнаружил диван с брошенным на нем одеялом — очевидно, тут спит Наруто; другая оказалась спальней Итачи, а еще одна неуловимо напомнила Учихе прежнее пристанище аники. Четвертая комната была пустой, поэтому, едва заглянув туда, Саске вернулся в кабинет. Вещей из дома родителей Нии-сан почти не взял. Разве что ноутбук, стоящий теперь на столе, и наверняка в шкафу нашлось бы что-то из его любимой одежды. Квартира выглядит обжитой, в основном, наверное, из-за вещей Узумаки; в этой же комнате мебель почти голая, только на полке стоит, покосившись, несколько книг — Саске легко проводит пальцем по корешку одной из них, когда замечает рядом фотоальбом. Он вытаскивает его совершенно бесцеремонно. Что там может быть у брата? Фото с каждого класса школы, с выпускного, окончания универа. Ах да, еще с семейных поездок на отдых и всяческих мероприятий. Итачи — не тот человек, который веселится с друзьями или выезжает на природу; Саске в этом уверен так, как в своем собственном имени, и потому, пролистав несколько страниц, пораженно останавливается. Людей на этом снимке шестеро. Четверых из них Учиха видит в первый раз, и потому не особенно обращает на них внимание; наверное, это друзья Итачи по универу — они выглядят беззаботно и весело, и видно, что им хорошо друг с другом. Пятый — Нии-сан, как всегда спокойный и словно находящийся в своем собственном измерении, а шестой — Саске моргает, но фотография не врет: рядом с братом, стерев с лица свою привычную высокомерную мину, сидит старший Хьюга. И это называется "не сказать, что знакомы". Учиха переворачивает фото; на следующей странице — тот же стол с сидящей за ним компанией, те же четверо незнакомцев и тот же Неджи, улыбающийся и салютующий человеку за кадром стаканом. Саске не мог бы назвать себя любопытным, но эти снимки… Итачи старательно скрывал свое общение с Хьюгой, но почему? Без капли сомнения отклеив это фото, Учиха решает подождать брата на кухне, когда и слышит это негромкое: — Тадайма. Саске выходит в коридор и останавливается, глядя на разувающегося аники. Тот ставит ботинки на стойку — слишком педантично на взгляд отото, который бросил свои кеды посреди дороги — и выпрямляется, тут же упираясь взглядом в брата. На лице Итачи мелькает что-то вроде улыбки, тут же, впрочем, скрываясь — младший на это не реагирует, оставаясь таким же холодным. Нии-сан подходит ближе и смотрит на Саске с теплом, ничуть не скрывая этого чувства — но тот не собирается играть в трогательное воссоединение. Он хмуро кивает в ответ на негромкое приветствие и, не медля, протягивает брату фотографию. "Да, я рылся в твоих вещах", — вот что можно ответить на молчаливый упрек во взгляде аники. Но младший молчит, ожидая, пока тот начнет оправдываться; не из-за общения с Хьюгой, нет, в этом нет ничего такого, но зачем было скрывать и обманывать? Итачи грустно улыбается краешком губ и бережно сжимает пальцами плотную бумагу. — Ну да, мы общались немного… Он хороший человек. Да какого хрена он опять начинает?! Саске перебарывает желание схватить брата за шкирку и с силой встряхнуть, чтобы тот перестал тянуть и недоговаривать. Дебилу ясно, что все не так просто, иначе не было бы этих недомолвок, а просьбы Хьюги не стали бы такими важными. Если бы отото мог, он бы давно придушил Нии-сана взглядом; на его лице отражаются все эти эмоции, и Итачи грустнеет на глазах, но все же печально смотрит на брата и произносит: — Пошли на кухню. Не будем стоять в коридоре. Саске хмурит брови, но все же не спорит; он проходит по скользкому ламинату и присаживается за кухонный стол, на котором все еще стоит пустая тарелка из-под его обеда. Итачи мимоходом включает чайник и садится напротив, кладя перед собой фотографию, смотрит на нее и мягко улыбается. — Он сам хотел проводить с нами время, — негромко произносит он, и Саске настраивается на долгое бессмысленное вступление. Этот Нии-сан ничего не умеет делать быстро — во всяком случае, младший всегда видит его словно заторможенным, и это его невероятно бесит. — Три года — не такая уж большая разница в возрасте. Он оказался на самом деле удивительным человеком: способным, честным, хоть и, возможно, слишком требовательным к себе. Но однажды он признался мне, что вошел в нашу компанию только ради меня. Что он меня любит. Пожалуй, вот это и в самом деле неожиданно. Вчерашний поцелуй Хьюги еще ничего не значит; он был просто для того, чтобы убедить в их мнимых чувствах Хинату. А вот то, что он способен влюбиться в парня… Да еще и признаться ему, наплевав на последствия; такое сделать и в самом деле непросто, и сомневающийся в себе и своих чувствах человек на это бы не осмелился. — И что ты?.. — почти машинально спрашивает Учиха, и Нии-сан смотрит на него мягко и грустно. — Ничего. У меня нет никаких предубеждений, но… Я все же хочу видеть рядом с собой девушку, Саске. Хочу тихую, ласковую жену, с которой смогу завести детей. Я так и сказал ему, и он понял и больше никогда не заговаривал на эту тему. А Итачи, значит, теперь мучается чувством вины. Что ж, вполне похоже на него. Чайник громко шумит и щелкает кнопкой, и аники достает из шкафа две кружки, а Саске молча сидит и пытается представить себе все услышанное. Это выходит с трудом, но он не торопится; перед ним опускается горячая чашка, от которой идет приятный травяной аромат — он никогда не любил чай, но все же берет ее двумя руками и делает несколько осторожных глотков, и они вяжут на языке незнакомым удивительным вкусом.