red esteem

В тишине сада не было ни единого нарушителя. Головки цветов меланхолично смотрели на луну, трава убаюкивала насекомых слабым шелестом оглаживающего ее ветра. Ночь лилась мягко и тепло ложилась огромной кошкой на кроны фруктовых деревьев укрывая малюток плодов холодным одеялом. Отшельная жизнь сада была строго размерена и не принимала в свои ряды переполох непостоянства, будь то люди или животные. Семья Кимов давно перестала заботиться о саде лично, а горе-садовник часто отлынивал от своих обязанностей, отдавая предпочтение бутылке соджу с дешевыми закусками: пока хозяева в отьезде — никто и не станет любоваться скудной флорой заброшенного уголка. Только бы дети не бегали здесь. Их детей старый садовник терпеть не может. Два быстрячка с длинными девчачьими шевелюрами, разнаряженные словно шуты и короли одновременно. Сегодня они приезжают от бабушки из другого города и госпожа Лао возьмет их под свою опеку на неделю, до приезда их родителей. Сорванцы обязательно зайдут в этот проклятый сад выискивая там всяких интересных жучков и мотыльков. Они точно огорчатся тем, в какое дурное убранство превратился сад за то время, что они отсутствовали. А что он? Тоже человек ведь. Ну, задерживались с товарищем за бутылочкой рисовой, так ведь у его товарища Пака какое событие — внук родился, да еще и в день его рождения! Тут уж они не могли уняться со своими посиделками так легко и растянули пьянку на месяц. Не такие уж и важные эти Кимы, чтоб перед ними, наплевав на дорогого товарища, спину гнуть следя за этим чертовым садом. У них ведь и домоуправительницы нет, нет няньки, тьютора, экономки. Только вот горничная и он, а госпожу Лао они нанимают на подобные случаи, как сейчас, когда находятся в отъезде. Опухшими глазами господин Доу видит мелькающий свет фар, а уже через некоторое время по воздуху разносятся высокие детские голоса и топот ног, летящих к веранде. Пора, думает господин Доу и обматывает вход сада колючей проволокой но только посередине, на высоте своего живота. Один из мальчишек поранится и он тогда вызовется им на помощь, отведет в дом, а пока те до обеда следующего дня будут дрыхнуть, он приберется на участке. Пьяная голова господина Доу внушала ему, что идея отличная и он, гений находки, вообще не заслуживает такой обывательской жизни простого садовника, при его-то так хорошо соображающих мозгах. — Аджума Лао! — кричит старший — брюнет в белой кружевной рубашке и черных бархатных штанишках. — Ляо! — вторит младший, зарываясь лицом в пышную юбку сиделки распускаясь, словно цветком, своей кудрявой шевелюрой каштановых локонов по кремовому батисту. Младший очень любит клубнику и божьих коровок, которых ловит для него брат. Его костюм красный в черный горошек. Это он бабушку попросил связать. И теперь с костюмом думает не раставаться никогда. Ну, только если бабушка свяжет ему другой — желтый с черными полосочками. Пчелок он тоже очень любит. Его научил их не бояться брат: "Ручки по швам и глазами смотришь влево-вправо, как часики, дышишь слабо-слабо, тихонько, так и она улетает. Пчелки не любят часы, дедушка сказал". И Тэхен правда пробовал, правда глазами он плохо мог повторить часики, они у него закатывались часто наверх, когда нужно было отводить в сторону. Но для пчелок, он считал, он выглядит достаточно пугающе. — Мои хорошие, как у бабушки, повеселились? Дети закричали "да" и начали рассказывать, какие пироги пекла бабушка на завтрак и как они кушали ночью взбитые сливки, потому что Чонгук очень хотел быть как Том из мультика. Но просили не рассказывать об этом бабушке. Хотя не закрытая ими баночка беспечно оставленная на буфете достаточно живописно рассекретила их уже на следующее утро после инсценировки забавной сцены с мультяшным котом. Но так как их никто не ругал, они и не подумали, что их проделка была обнаружена. — Мы пойдем в сад, — оповещает старший сиделку и доставая из шкафа маленький совок протягивает его Тэхену в его маленькие пухлые ручки, — держи, Тэ, нам нужно будет много жучков для открытия театра. Театром Чонгук называл красивую коробку конфет, которую они попросили забрать с собой, еще будучи у бабушки съев из нее все самые вкусные конфеты, а невкусные скормив кошке Чи Сон, полное Ким Чи Сон — карликовая любимица детей; хотя бабушка собиралась передать конфеты родителям, но мальчишек не успела предупредить. — Да, много осень, — Тэхен сделал куполообразное движение руками вокруг себя, а потом, отмахнув ручкой длинные пряди спавшие на лицо, схватил рядом стоящего брата за штанину прошептав, — а много, это скойко, Гуки? — Много это значит целый ворох, — глубокосмысленно посвятил шестилетний Чонгук четырехлетнего Тэхена и поднял вверх указательный палец для убедительности серьезности своего пояснения. — Целий волях, — посмотрел Тэхен округлившимися глазами на брата и повернулся к сиделке выставив ладошки вперед, — Целий, — подпрыгивает разводя руки широко в стороны, — волях, Ляо. Лао смеется и отпускает их на улицу повязав на спины и грудь по теплому шерстяному шарфу. — Колется, не хосю, — пытается снять шарф Тэхен, но Чонгук хватает его за руку и несется на улицу. — Гуки, колется сийно, — теребит Тэхен рукой неприятную ткань, а Чонгук поглядывает на него трогая потом и свой шарф, ему тоже колит, но он может об этом молча терпеть в отличии от маленького брата. — Тэ, скажи, ты сильный? — Да! — громко отвечает Тэхен поднимая обе руки, одну с зажатым совком другую с кулачком, в воздух. — А быстрый? — и реакция младшего повторяется. — А мы сейчас посмотрим. Снимай шарф, — приказывает Чонгук и тянется снять свой. Тэхен расправляется со своим шарфом и говорит яркое "фух", когда больше не чувствует на шее и через ткань костюма отчетливое покалывание шерстяной пряжи. — Кто первым добежит до сада, тот может больше не надевать шарф. Кто проиграет, того будет колоть. Согласен? — Соглясен, хен, — Тэхен наблюдает за движениями Чонгука, как тот выставляет одну ногу вперед и вторую заводит назад чуть прогибаясь в спине и сгибая руки в локтях, и повторяет за братом. — На счет три бежим. Чонгук отсчитывает и они срываются с места. Тэхен чувствует, что он летит прямо как божья коровка, его бег неуклюжий и его сильно заносит, а ближе у входа в сад его вообще кринит вниз так, что он в итоге сгибается пополам чувствуя как что-то очень резко и очень больно дернуло его за волосы. Он хватается за голову, но не плачет. Хен сзади а, значит, Тэхен победил, и больше не наденет колючий шарф. Старший, конечно же поддался младшему, но почти в конце он делает рывок и вдруг застряет, будто врезаясь в невидимую преграду. Больно, ему так больно и он не может понять, откуда взялась эта боль разрывающая его горло, а потом начинает захлебываться очень неприятным вкусом. Такой однажды был, когда Чонгук разбил себе десну спотыкнувшись на пороге дома. Он хочет сделать шаг но не может и тогда делает назад, и боль становится еще острее, когда металические звезды вырываются из кожи, а Чонгук падает на землю и ничего не видит, а слышит только булькающие звуки из своего горла и громкий плач у уха. — Что с тобой, Гуки? Не умилай, не умилай, Гуки! — кричит Тэхен упавший на колени рядом с братом схватившись крепко за ворот его белоснежной рубашки, которая теперь стала красной горячей и липкой. Стоявший неподалеку господин Доу с открытым ртом и белым лицом смотрел на мальчишек, не в силах даже пошевелиться. Его затуманенный алкоголем ум вмиг прояснился, как только он увидел Чонгука горлом повисшего на проволоке. Он не думал, что может быть так, он только недавно подошел и увидел только то, как мальчики несутся к саду. И его голосовые связки вдруг онемели. Он и вспомнил не сразу, что там, у входа, натянута проволока. А сейчас он будто вовсе отключился, словно кто-то затушил его сознание, как хрупкий огонек свечи тушат мягким дуновением. Но услышав снова звонкий писк Тэхена и снова крики, и страшный надрывный плач он пятится назад, и спешит в дом вызывать скорую помощь. А Тэхен изо всех сил сжимает мокрую и липкую рубашку брата и крепко зажмуривает глаза, а потом открывает и первое, что он видит, это горящая лава лампа на тумбочке со стороны кровати его девушки. А ведь он просил не включать ее хотя бы на ночь. Красный цвет он ненавидит с детства, как и багровый с коричневым, но больше всего именно красный. Тэхен встает с постели, легко и, сперва выключая лампу, плетется на кухню выпить стакан воды. Сегодня ему исполнилось бы двадцать семь, думает Тэхен заливая горло ледяной водой. На часах пол третьего ночи, а поэтому неудивительно, что он вырван из сна. Совершенно обычное дело для Тэхена — просыпаться между тремя и четырьмя часами утра. Он даже пытался пить успокаивающие чаи, пробовал йогу перед сном, асмр-видео, снотворное больше не рассматривал, потому что от него всегда адски болела голова на утро. И все впустую. Как заведенный он просыпался в промежутке от трех до четырех и непременно думал о брате, хотя давно уже осознал, что его нужно отпустить, но память душила его из раза в раз подтасовывая картинки из их детства: его прямые черные волосы до плеч, большие и добрые задорные карие глаза, и смешную улыбку без правого клыка. Каждое утро он просыпался будто с сиамским близнецом приросшим к сердцу. Близнец этот был совсем не таким, как его умерший брат, Чонгук никогда бы не причинил боли своему младшему брату, в то время как этот жевал сердце Тэхена беззубыми деснами, медленно и хищно удовлетворяя свою жажду. О Чонгуке они не говорили с Линэ, девушкой Тэхена, та только знает, что был такой Чонгук, на два года старше от ее парня, умер еще в детстве. И это все, а по сути, Тэхен и сам уже с течением стольких лет плохо разбирается где воспоминания, а где только вымысел его сознания. Что было, а что он лишь выдумал, зашивая хена к себе под кожу, чтобы там хотя бы эту часть никто не мог тронуть, отобрать и осквернить на вечное молчание. Иногда, Тэхен даже слышит его голос, хоть он, опять же, не уверен, не видоизменил ли он его с годами в своих прорешенных воспоминаниях. Но слышать голос больнее всего. Вместе с голосом всегда ступают хрипы и булькотение, которые, Тэхен уверен, никак не видоизменились в его памяти. Они все так же остро стоят в его ушах, как заточенные клинки, вращаясь и исполосывая, а потом он закрывает уши руками, как будто можно эти звуки заглушить извне и они, очень медленно, но утихают. И когда Тэхен убирает ладони от ушей и подносит к лицу он видит ненавистный красный, а местами, багровый и коричневый. Он до сих пор отчаянно ставит блок на эти цвета, когда находится на улице. И у него почти выходит и почти не каждую неделю его рвет в туалете офиса, когда босс по обыкновению пятницы надевает красную безвкусную рубашку подаренную женой. В пятницу Тэхен изо всех сил старается изегать свое начальство, иначе ему попросту не избежать себя со своей жутко его бесячей реакцией организма на травмирующий фактор. — Один белый чай и яблочное желе, пожалуйста, — заказывает Тэхен в кафе напротив здания офиса в обедний перерыв. Сегодня совсем не хочется есть. Сегодня ему нужно ехать к родителям, а это всегда давалось ему с трудом. До них добираться очень далеко, да еще и тремя пересадками и потом еще получасовой прогулкой по глуши. И еще лицо матери он не хочет видеть больше всего, потому что оно напоминает о Чонгуке. Тэхен больше пошел в отца взяв его пухлые губы и карамельные волосы с крупными завитками, крупный красивый нос с плавным изгибом. Чонгук же был похож на маму с его прямыми смоляными волосами, губами бантиками и необыкновенно красивой формы бровями чуть сходящими вниз к переносице. А еще ведь его фотографии повсюду на стенах, несмотря на то, что Тэхен сначала просил, а потом уже умолял снять их. Но мама говорила, что хочет, чтобы сын следил за ней глазами, пока она находится в доме, ведь так он будет знать, что он все еще со своей семьей, здесь, совсем близко, сквозь одно лишь тонкое холодное стеклышко рамки. Тэхен всегда приходит в это кафе: здесь стены салатовые с желтым, жизнерадостные, никаких фруктов и цветов в интерьере, и форма работников свежего сливочного цвета. Здесь ему спокойно и он даже часто слишком надолго задерживается за чашкой любимого чая: когда белого, когда это просто зеленый или ромашка. Но сегодня особенный день и поэтому его чай особенно вкусный, хоть он и думает, что не особо заслуживает пить его, ведь Чонгук его не успел даже и попробовать. У Тэхена по этому поводу вообще выстроился серьезный пункт ограничений в жизни. Еду он ест только ту, которую когда-либо ел Чонгук, зная эту информацию основываясь на рассказах бабушки, госпожи Лао и мамы, чего мама с отцом до сих пор понять не могут и часто упрекают его в том, что он слишком зациклен на своих переживаниях. Как можно?Кощунственно говорить такое младшему сыну, у которого было всего четыре года на то, чтобы теперь никогда не смочь одделить образ брата от своего сознания. Он не носит одежду спортивного стиля, Чонгуку она никогда не нравилась, отдавая предпочтение простым белым рубашкам и свитерам, но обязательно не шерстяным и брюкам или джинсам в не рабочее время. Всю младшую школу он проходил в черных бархатных штанах, терпя издевки одноклассников, но изо дня в день вновь надевая полюбившуюся вещь унимая дрожь в теле от предстоящих ему колкостей в школе. Он не сдавал на права, ни разу не ходил в кинотеатр, на каток, в клуб, не был на концерте любимой группы, хотя вполне распологал средствами и временем, чтобы сходить. Тэхен никогда никого не целовал по-взрослому и ни разу не занимался любовью. Он сразу обсудил эту тему с Линэ, когда их отношения стали немного теснее обыкновенной дружбы, а чуть позже девушка призналась ему в своих чувствах. Она не настаивала ни на чем, говорила, что просто быть рядом с ним ей будет достаточно. Она тоже ему нравилась своим открытым умом и мягким сердцем, а еще она никогда не носила красную помаду и не смеялась над его ограниченным стилем жизни, хоть Тэхен и не объяснял ей причину своих "загонов". Единственная интимная вещь, которая появилась в их отношениях как пары — это сон в объятиях, которые никогда не длились до утра, но обоих это устраивало или Тэхен думал, что обоих. Любовь никогда не открывалась для него во всей своей податливой наготе. Он не знал ее сути, не чувствовал ее мандража или стабильного тепла. Ему просто очень спокойно рядом с Линэ и этого, Тэхен надеется, достаточно им обоим. — Тэхен-щи, — окликает босс встав позади и Тэхен ни за что не хотел бы поворачиваться, но это может стать проблемой. Босс щелкает пальцами у его уха и, господи, Тэхен сейчас развернется к нему, только дайте еще пять секунд переварить образ уже стоящего перед глазами унитаза и надвигающиеся спазмы в желудке. Сегодня пятница и Тэхен выработал в себе рефлекс, словно какой-то пес. — М? Тэхен-щи, я к вам обращаюсь. Не отвечает. Разве можно так с начальством-то, а? — причитает босс и только заносит руку чтобы положить на плечо, Тэхен чувствует это кожей, как к нему все-таки оборачиваются резко и как в холодную воду, чтобы долго не мучить себя мысленными отступлениями. — А ты чего зеленый такой? Наши сотрудники трудятся хорошо, да, — повышает голос, чтобы и все остальные слушали внимательно, — Вон молодой какой изморенный, а, значит, перерабатывает, всю душу выкладывает на благо фирмы. Похвально мистер Ким, похвально. Тэхен смотрит на босса сквозь призму ослепляюще красного и хищной затаившейся рыбой ждет, пока тот наконец-то свалит от него подальше, разодетый в эту ненавистную рубашку цвета артериальной крови. — Такое дело, Тэхен-щи...А, чего? С начальством не здороваешься что-ли? — А, добрый день господин- — Йаа, — перебивает господин Чхоль, растягивая гласную, — переработал немножко но уже успел зазнаться, — смеется, а Тэхен хочет, чтобы он задушился своим смехом или вот этой своей рубашкой. Набить бы ею его наглый рот. — Так вот, о чем это я. А! Господин Ким, сегодня мой один замечательный товарищ, такой же работяга, как и вы, — легко толкает Тэхена локтем в бок, отчего живот скручивает еще отчетливее, — Приступает к должности учителя в новом месте. И я хотел бы сделать ему сюрприз, да только у меня была перенесена встреча, так что... — наклоняется к Тэхену и говорит уже совсем тихо и вкрадчиво, — Я думаю, что ты со своим неумным рвением вознести нашу фирму благодарно выступишь добровольцем, в первую очередь вознося мои потребности, как ядра нашей большой и дружной семьи. Тэхен уже почти не видит гнилую улыбку босса, а только кивает, соглашаясь на все, лишь бы поскорее добраться до уборной. — Так я и думал. Зайдешь ко мне за букетом и игрушкой для его дочки через пять минут, через десять выходишь, понятно? Тэхен только кивает и ждет пока босс отойдет от него и скроется из виду. Тогда он быстрым чеканящим шагом направляется в уборную и переламывается пополам прощаясь с яблочным пудингом, который между прочим, очень понравился Тэхену, но сейчас его вкус вместе с желудочным соком искаженно и едко застрял в горле и это весьма паршиво на вкус. Зайдя через пять минут за цветами и игрушкой, еще через пять Тэхен уже выходит на улицу. Путь до указанной школы не близкий. Но ехать ему не хочется, слишком душно, а ему сейчас остро необходим именно свежий воздух понемногу приводящий его в чувство. Объяснившись о цели визита с охранником Тэхен проходит дальше по холлу старшей школы и находя нужный кабинет класса стучится. На него сразу же реагирует мужчина достаточно доброжелательной, распологающей к себе наружности и просит немного подождать. И Тэхен ждет целых пол часа под дверью, пока не окончится урок. Дверь наконец распахивается и распологающее лицо выходит к Тэхену принимая его поздравления и скромно поджимая губы. — Мистер Чон, подойдите, пожалуйста, — вдруг подзывает учитель очевидно своего студента, чья удаляющаяся спина с руками спрятанными в карманы лениво оборачивается, а Тэхен чувствует новый приступ тошноты, но уже не от красного цвета материи, ее на парне быть в принципе не может, а от того, насколько студент похож с лицом, которое вырезано на его зрительном нерве. — Да, учитель? — бросает взгляд незнакомец с до боли знакомыми чертами на Тэхена и снова смотрит на учителя ничего не выражающим взглядом. — Я хотел бы, чтобы вы подключились к проекту третьей группы. Думаю, вам она подойдет лучше, — спокойно растолковывает лицо, а родные черты искажаются и даже, злятся? — Это потому что у меня низкий балл? — чуть ли не рычит парень, — Хорошо, не стану пятнать своей бесталанностью ученую элиту. Если это все, я пойду, учитель, — скрипит студент и, резко развернувшись, быстрым шагом удаляется прочь по коридору. — Чонгук...— тихо роняет учитель, видимо жалеющий, что начал прямо, а не подошел аккуратно и издалека, в то время как Тэхена сковало нечто неподвластное его пониманию, трактовке, перцепции. Очень сильное нечто, пробирающееся от груди выше, надавливая на горло. — Вы сказали "Чонгук"? — А? Да, Чон Чонгук. Резко я с ним, я же и не знаю его еще, нужно было бы повременить с переводом, — рассуждает само с собой лицо, — А что, почему про имя спросил? — Да так, у меня друга Чонгук зовут. Редкое имя, на самом деле, — врет Тэхен, заламывая указательный палец наверх. . . . . . Размешивая только что залитый кипятком чай с долькой лимона и четырьма ложками сахара, Тэхен упрямо пялится в микроволновку, не видя перед собой ничего, кроме серых глаз, которые единственные не очень вяжутся с его образом. А еще ведь есть родинка под губой и на носу, и маленький шрам на левой щеке. Тэхен не думает ничего о личности этого студента с именем его брата. Он думает лишь о том, как похож этот парень с тем образом, что он нарисовал у себя в голове, вместе с ходом своей жизни перенося физический облик брата по щаблям его взросления. И Тэхен отчего-то доволен увидеть этот образ теперь и наяву. Но если бы он задумался над этим немного дальше, не зависнув в узком пространстве эгоистичной удовлетворенности, он бы точно понял, что лицо его Чонгука разительно отличалось от лица его двойника. Больной мыслью вклинилась вдруг идея, что хорошо было бы раздобыть детские фотографии этого студента, чтобы сравнить, насколько безумна природа в своих случайных совпадениях дублирования генетических картин. Глоток и по языку растекается боль, Тэхен моментально открывает рот и все содержимое, обжигающее слизистую, трещит каплями по полу. Тэхен поднимает голову на дверь скромного помещения для обеденного перерыва сотрудников — закрыта и, вроде бы, остальные уже разошлись по домам. Тогда он ставит чашку на стол и вытирает пол. Тряпка сильно липнет к рукам и он чувствует, как по телу проходит дрожь и сразу же начинает часто моргать и глубоко дышать. Когда страх понемногу отступает, он моет руки и остаток лужи вытирает орудуя уже ногой по смоченному в воде бумажному полотенцу. Ему дико не хочется ехать к ним, в тот дом, к саду, к фотографиям на стенах, маминым опустошенным глазам и папиным туго сомкнутым губам. Тэхен не понимает, зачем они оставили этот дом, и даже не избавились от сада, но зная, как неестественно они воспринимают его "загоны", он догадывается, что это, своего рода, тоже способ спасения для них, только, наверное, слишком извращенный. Тэхен бы ни за что не смог бы проходить вдоль того входа каждое утро и, особенно, вечер. Но они-то и не видели то, что довелось пережить ему во всех деталях, их винить не за что. Они попросту несчастная пара взрослых справляющихся со своим горем неумело и себе во вред. Тэхен старается не осуждать их, ему бы только пореже находиться там и тогда все с ним будет в относительном порядке. . . . . . Уже в дороге он думает, что лучше бы он остался дома. Время близится к полуночи, а они только выехали за границу города, дальше за которой простирались поодинокие дома с огромными  земельными териториями, среди которых был затерян и его дом детства. И хоть Тэхен и взял на этот раз такси, а скорее всего то, что он доберется до дома родителей ближе к часу ночи и поздравлять Чонгука придется в салоне автомобиля. Время 23:43, — время его рождения. По чьей-то жестокой шутке лишенной всякого своего первоначального смысла, время смерти Чонгука и время рождения — идентичны. Тэхен тогда, немного повзрослев, начал думать над тем, на каком отрезке запнутся его стрелки, навсегда остановившись. Он только надеется, что это будет не с очень большим отрывом от Чонгука, и, желательно, чтобы это была осень. Тогда в последний раз он увидит то же небо с теми же созвездиями, о которых, к сожалению Чонгук тогда ничего не знал, и никогда теперь уже не узнает; и, возможно, сквозь черную пелену он даже разглядит тепло карих глаз и смешную улыбку без правого клыка. Тэхен смотрит на часы и, закрывая глаза, пытается представить наиболее живую улыбку брата, заглушая пугающие образы норовящие снова парализовать его страхом. Только не здесь, не в этом душном салоне такси, в котором Тэхен будет чувствовать себя маленькой цирковой обезьянкой, которая, забыв трюк ждет наказания от дрессировщика. Так Тэхен ждет наказания от своих психических структур, а трюк — отказывающий срабатывать механизм защиты. — С Днем Рождения, хен, — шепчет Тэхен сильно зажмурившись, когда его начинает трясти все сильнее, а по щекам густо текут слезы, но он даже не прикасается к своим щекам: будет мокро и липко — сочетание, которое он переносит с большим трудом. "Я люблю тебя и так безумно скучаю", — добавляет уже мысленно и зажимает нос салфеткой, уперевшись взглядом в черноту пейзажа за окном, пока сосудистая сетка в глазах продолжает резать и клевать, напоминая Тэхену о том, что он жив и терпеть боль — его удел как выжившего. Хен сказал тогда, что проигравшего будет колоть. Тэхен победил, но его изо дня в день будто насаживают через грудь на копья. Ему так сильно колется по утраченному, что он понимает — проиграли они оба.