Moral of the Story

You can think that you're in love When you're really just in pain

      Кацуки не стал стучать, однако и дверь в кабинет медсестры открыл спокойно и тихо, вместо того, чтобы ворваться внутрь, как он предпочел бы сделать в любой другой день — будто чувствовал, что должен быть осторожен, хотя и не был уверен, откуда это взялось.       На протяжении всего этого дня Дерьмовые Волосы и остальные статисты липли к нему, продолжая ныть и требовать, чтобы Кацуки навестил Изуку после уроков и извинился, но он лишь демонстративно отмахнулся, не утруждая себя объяснениями о том, что и так собирался это сделать. Заглянуть в кабинет Исцеляющей Девочки и проверить Изуку, конечно, а не извиняться — Кацуки не видел в этом особенной необходимости: в средней школе задрот сталкивался с вещами и похуже.       К тому моменту, когда за окнами начнет темнеть, кроме него в кабинете как раз должен был остаться только Деку, так что Кацуки ожидал, что сможет перекинуться с ним парой слов без лишних глаз. Чего он не ожидал там увидеть — так это того, что у Деку будет компания.       Первое что он заметил, когда вошел дверь, — это расслабленная, спящая фигура Изуку, лежащая на одной из коек: на животе, подложив одну руку под голову — во всей его позе было что-то доверчиво-невинное, уязвимое. Что-то, что всегда заставляло его неприятно сжиматься изнутри, рычать и набрасываться на этого неудачника.       Вторым был сидящий рядом со спящим двойник Кацуки: лицо фальшивки было сосредоточенным, внимательным, пальцы ласково перебирали кудри Изуку.       Вся сцена вызывала в нем неприятное беспокойство, и Кацуки трудно было даже объяснить себе почему. С одной стороны он казался себе непрошенным зрителем, на глазах которого разворачивалось что-то личное, интимное; а с другой не мог избавиться от глубокого чувства неправильности — всё равно, как если бы глядя в зеркало заметить, что твоё отражение не двигается с тобой синхронно, а просто пялится в ответ.       И как часто с ним бывало в сложных ситуациях, Кацуки обратился к чему-то хорошо знакомому и понятному: к злости. Было просто… что-то раздражающее и жуткое в том, чтобы делать что-то подобное со спящим человеком, объяснил он себе это чувство.       Особенно если этим спящим был беззащитный, ничего не подозревающий Изуку, за которым он вынужден был присматривать всю свою жизнь уже хотя бы по той причине, что их матери являются близкими подругами. Какого черта этот подражатель в таком случае вел себя с ним так фамильярно?!       Раздраженный этой мыслью, Кацуки, громко топая, шагнул глубже в комнату, но к его досаде копия совершенно не подала виду и никак не признала его присутствие, всё еще полностью сосредоточенная на Изуку. — Убери руки, — акцентируя каждое слово, произнес Кацуки — не громко, но твёрдо, не желая повышать голос и будить Деку — этот разговор был только между ним и фальшивкой. — Он не твой питомец. Выглядит мерзко!       Рука двойника наконец-то замерла, но он не убрал её с волос Изуку — лишь медленно повернул свою голову к Кацуки и улыбнулся ему — на это раз совсем не так, как он делал всё это время. Эта улыбка была куда более искренней и куда менее жизнерадостной. Эта улыбка показывала зубы: так, как делают звери, когда предупреждают о том, что представляют опасность. — Заставь меня, — отозвался двойник беззаботно. — Ты… — пальцы Кацуки слегка дернулись, испуская негромкие щелчки взрывов. — Только постарайся сделать это без взрывов и не разбудив Изу, — перебил его двойник.       Кацуки скривился от обращения, не позволяя себе задуматься, почему оно так бьёт ему по нервам. — Изу? Какого черта! Вы знакомы всего пару часов! Что ты вообще пытаешься из себя разыгрывать?! — А тебе какое дело, Бакуго? — парировал двойник, даже не думая отвечать на вопрос. — Если он так тебе не нравится, то почему ты вообще волнуешься?       Кацуки стиснул кулаки. Он не волновался за задрота! Не волновался!       Дело вообще было не в Деку — оно было в этой парочке пришельцев, которые могли быть совершенно не теми, за кого себя выдавали, а этому наивному идиоту даже в голову не могло прийти заподозрить их! И Кацуки мог недолюбливать Деку, да, но это не значило, что он мог позволить парочке каких-то жалких злодеев причинить вред кому-то на его глазах! — Харе заговаривать мне зубы. Я не Деку и не куплюсь на весь этот слащавый фасад пай-мальчика. Имей в виду, вы могли обвести вокруг пальца кого угодно, но я за вами слежу.       Вместо ответа Гого лишь улыбнулся ему — на этот раз вновь возвращаясь к этому своему образу глуповатого простака. — Понятия не имею, о чем ты, — хмыкнул он, поблескивая глазами. — Но я с удовольствием посмотрю, что ты собираешься с этим делать…

***

— Деку! — крик был таким громким, что Изуку подскочил и едва не рухнул с больничной койки, прежде чем начать оглядываться.       К его удивлению, в кабинете, помимо Гого, прямо у его койки стоял Каччан: его тело было жестким, брови нахмуренными, глаза сузившимися и злыми. Изуку не знал почему, но у него было такое ощущение, будто в помещении даже воздух потрескивал от напряжения, которое витало между двумя Кацуки, но он не мог даже представить, почему.       Что успело случиться за то время, пока он спал? Каччан пытался подраться с Гого?! — Что ты тут… — начал было он, но ему грубо заткнули рот. — Хватит разлеживаться! — выплюнул Каччан. — Тётушка будет волноваться, если ты опять опоздаешь. Поднимай свою задницу, мы идем домой, — отчеканил он, однако вместо того чтобы смотреть на Изуку, его взгляд ни на мгновение не покидал Гого.       Изуку огляделся, с удивлением отмечая, что за окнами действительно начинает темнеть. Перед тем как заснуть, он долго разговаривал с Акатани и Гого, пока те двое практически не заставили его лечь и передохнуть, однако он не собирался задерживаться так долго! По какой-то причине его сон на этой не слишком удобной больничной койке просто оказался едва ли не самым комфортным и спокойным за несколько последних лет. Изуку не мог этого объяснить, но у него было такое чувство, будто всё время, пока он был в отключке, рядом с ним был кто-то, кто наблюдал и охранял его покой.       Может быть по этой причине он почти с неохотой поднялся на ноги, поправил одежду и повернулся к Гого, собираясь попрощаться как следует, но раздраженный Кацуки не дал ему такой возможности и вместо этого почти выволок наружу, схватив за шиворот форменного пиджака, так что Изуку мог только бросить извиняющийся взгляд через плечо.       Оставшийся в кабинете Гого с улыбкой помахал ему рукой, и Изуку почувствовал, как его сердце на секунду пропустило удар.       Мягкое выражение лица, так похожего на лицо Каччана, застало его врасплох. За прошедшие годы он столько раз мечтал увидеть Кацуки, который не смотрел бы на него со злостью, яростью, отвращением или недовольством, но смог получить это только благодаря причуде, закинувшей в его измерение двойника из другого мира.       Впрочем, всё приятное впечатление от этого взаимодействия быстро развеялось — во многом благодаря тяжелому молчанию, которого окружало Изуку и его неожиданного спутника по пути домой.       Они с Кацуки шли на приличном расстоянии друг от друга: Кацуки, широко расставив ноги и спрятав ладони глубоко в карманах, шагал впереди, источая вокруг раздражение, Изуку вяло волочил ноги позади, рассеянно глядя на его широкую спину и погружаясь в неприятные воспоминания.       Тогда, еще в средней школе, было время, когда они возвращались вместе — неизбежность, когда вы живете почти по соседству. В один из таких дней, когда Изуку приблизился к Каччану слишком близко, тот вдруг замедлил шаг, окинул его недовольным взглядом, а затем отрывисто приказал держаться подальше, чтобы люди не решили, будто Бакуго идет домой с беспричудным ничтожеством вроде него.       С тех пор всегда Изуку тщательно следил за тем, чтобы держать уважительную дистанцию между ними — слишком уж остро ощутил в тот момент насколько Кацуки стыдится быть рядом с ним, и, учитывая, что в ту пору сам Изуку только-только начинал догадываться, что среди множества сложных чувств, которые вызывал в нем Каччан, может быть что-то романтическое, это пренебрежительное взаимодействие слишком хорошо отпечаталось в его памяти. — Какого хрена ты плетешься в хвосте! — вдруг рявкнул Кацуки, замедляя шаг и оборачиваясь к нему через плечо. — Ты пролежал на больничной койке почти весь день, и у тебя до сих пор нет сил даже на то, чтобы двигаться? Насколько никчемным может быть один человек.       Изуку даже опешил от того, насколько несправедливо было слышать всё это от Кацуки — особенно на фоне всего, о чем он размышлял всё это время. — Я… — Ой, не утруждайся объяснениями. Просто двигайся уже, я хочу добраться сегодня до дома, — проворчал Кацуки, закатывая глаза.       Изуку почувствовал волну гнева, которую привычно сдержал внутри, не позволяя ему вырваться наружу — будто вновь затолкал чувства в бутылку и убрал в дальний уголок сознания так, как он делал годами. Однако, на удивление, сделать это оказалось сложнее, чем обычно.       Почему, почему Каччан опять злился на него?!       Если уж на то пошло, то с какой стати Каччан вообще захотел сегодня возвращаться вместе? Изуку сомневался, что дело в чувстве вины: Кацуки приходилось ранить его и раньше, но ни разу с тех пор он не удосужился проводить после этого Изуку до дома. Что изменилось?       Хуже всего, он не мог даже спросить, как нормальный человек, зная, что вместо ответа, как обычно, нарвется только на новую кучу оскорблений и ругательств.       Это всё просто было… так утомительно и необязательно.       Думая об этом, Изуку вновь вспомнил, как легко и свободно общаются между собой Гого и Акатани. Он так привык следить за всем, что говорит и делает в присутствии Кацуки, опасаясь разозлить его, что никогда раньше не задумывался о том, насколько это выматывает: всё время ходить на цыпочках, подстраиваться, осторожничать. — Почему ты задержался сегодня? — в итоге всё равно спросил Изуку, и удивленно заметил, что Кацуки, который было собрался идти дальше, словно споткнулся.       Он вновь обернулся к Изуку, глядя на него с раздраженным видом. — Ха? Что это еще за вопрос? Разве я недостаточно ясно объяснил всё там? Или у тебя настолько отшибло мозги, что…       Изуку поморщился от очередной порции ругани. Снова одни оскорбления. — Я слышал, что ты сказал. Я просто не понял, почему это вдруг стало для тебя важным сейчас, — отозвался он.       Кацуки прищурился. — Мне кажется, или ты вдруг стал слишком дерзким, а, Деку? — он еще глубже засунул руки в карманы и подступил ближе, тесня Изуку и глядя на него сверху вниз. — Ты что, допрос мне решил устроить? Напомни, с каких пор я должен перед тобой отчитываться? Если я решил, что надо, значит, блять, надо! — Так дело всё-таки было не во мне, — сделал свои выводы Изуку, из всех сил сдерживаясь, чтобы не отступить — Кацуки буквально вторгался в его личное пространство, и Изуку знал его слишком хорошо, чтобы не узнать уже привычную тактику: он поступал так всегда, когда пытался подавить собеседника как на словесном, так и буквальном, физическом уровне. — Что ты сказал?! — Я сказал, что тебе плевать на то, почему я оказался на этой больничной койке, и, скорее всего, плевать, что там подумает моя мама — это никогда не волновало тебя раньше, Каччан, — отозвался Изуку, сам не веря в то, что он действительно говорит сейчас это вслух.       Кацуки, казалось, тоже был сбит с толку его бравадой, потому что он до сих пор ничего не сказал и просто смотрел на него с таким видом, будто с ним поздоровалась проходящая мимо болонка. — Потому что если бы тебя вообще когда-либо волновали такие мелочи, — продолжал рассуждать Изуку, не в силах остановиться, — ты бы не оставлял меня в средней школе с разорванной школьной формой и сожженными и поломанными школьными принадлежностями — с вещами, платить за замену которых приходилось той самой «тетушке», на которую ты так любишь ссылаться.       Кацуки какое-то время изучал его, затем его лицо сморщилось — как будто маска, по которой побежали трещины. Секунда, и выражение исчезло, а его лицо приняло привычное насмешливое выражение. — Браво, Деку. Ты каким-то образом додумался до очевидной мысли, что мне на тебя плевать. Ты это хотел услышать? Отлично, потому что так оно и есть. Я просто не верю этой парочке фальшивок, а даже такое ничтожество, как ты, не заслуживает того, чтобы его отдавали на милость стремных пришельцев из другого мира. Доволен? — произнес он наконец, глядя на Изуку с вызовом, будто спрашивая: «Отлично, и что ты с этим будешь делать?».       И… сказать по правде, Изуку понятия не имел, потому что небрежная откровенность ответа почему-то задела его больше чем всё, что бросал в его сторону Кацуки в любой другой день. Может быть, в нем всё еще теплилась какая-то надежда: на нормальный диалог или на то, что Кацуки не совсем всё равно — Изуку и сам не знал толком.       Может быть, сегодня ему просто тяжело было принять это после того, как он увидел, как общаются Гого и Акатани. — Мы действительно больше не друзья, правда? — спросил он вдруг очень тихо, сам улавливая насколько надтреснуто прозвучал его голос.       Вопрос, казалось, на секунду сбил Каччана с толку — его глаза чуть расширились. Он открыл было рот, но слова не были произнесены, но к этому моменту это и не было нужно.       С самого начала вопрос был глупым. Изуку всегда знал правильный ответ — еще в тот день, когда Кацуки небрежно посоветовал ему скинуться с крыши, если не того раньше: ты просто не делаешь этого с людьми, которые тебе дороги.       Изуку просто отказывался признавать очевидное. — Можешь не отвечать, — сказал он резковато, прежде чем Кацуки успел собраться с мыслями, быстро обошел застывшего Каччана… а затем, использовав причуду, чтобы прибавить себе скорости, в зеленой вспышке рванул в сторону своего дома, оставляя одинокую фигуру Кацуки стоять на дороге.

***

      Домой Изуку вернулся с тяжелым сердцем. Он быстро поздоровался с матерью, состряпав кое-какую историю о причине своей задержки — после того, как он оставил Кацуки, он еще какое-то время слонялся по округе, стараясь успокоиться, чтобы не встревожить своим видом маму.       Затем наскоро поужинал, с чувством поблагодарил маму за сытный ужин и сразу поспешил в свою комнату, отчаянно желая побыть сам с собой.       Ссора с Каччаном до сих пор не выходила у него из головы. Только обдумав всё сказанное, Изуку поймал себя на мысли, что он давно не говорил с Кацуки настолько смело и открыто, и это было… странное чувство. Немного пугающее, но в то же время приятное — освобождающее.       Он, наверное, и сам никогда полностью не осознавал, насколько он старается быть осторожным рядом с Кацуки. Отчасти не желая лишний раз злить быстро выходящего из себя дру… одноклассника, отчасти опасаясь так или иначе задеть его неосторожным словом, отчасти опасаясь, что если будет вести себя слишком открыто, то может выдать, насколько глубоки его чувства к этому человеку. Кацуки в средней школе сжил бы его со свету, если бы понял, что Деку может испытывать к нему…       Теперь, оглядываясь назад, Изуку задавался вопросом: стоило ли оно того? Разве Кацуки когда-нибудь сдерживался рядом с ним? Интересовали ли Кацуки когда-либо его, Изуку, чувства?! Почему он вообще пытался вести себя определенным образом, если буквально всё, что он делал, лишь выводило Каччана из себя еще больше? Почему он вообще пытался, если Кацуки был зол на него и ненавидел его при любом раскладе?       Просто… почему?