Неуставные отношения

В коридоре штаба было темно, хоть глаз выколи. Единственным источником света являлись тусклые отблески звёзд, проникающие через высокие окна — и всё равно обычный человек не рискнул бы пройти здесь без масляной лампы или хотя бы свечи. Леви не был обычным человеком. Выросший в Подземном городе, он видел в темноте куда лучше, чем люди с поверхности, потому шёл сейчас бодрым, но бесшумным шагом, прекрасно различая не только очертания высоких стен по обе стороны, но даже границы плотно пригнанных друг к другу каменных плит в полу. Штаб Разведывательного отряда спал — тихо, безмолвно. Лишь из казарм на первых этажах и нескольких офицерских спален на третьем доносился храп, да тихо переговаривались караульные у ворот, стоя в дозоре. Пройдя коридор, Леви ступил на узкую витую лестницу. Была и другая лестница, из холла, но он предпочитал эту — здесь даже днём почти никто не ходил, потому как каменные ступени были слишком узкими и крутыми, а уж шансы встретить тут кого-то после отбоя и вовсе равнялись нулю. Поэтому Леви часто крался этим путём, избегая риска попасться. Разок он натолкнулся в коридоре на командора Шадиса, вяло бредущего в уборную, но скользнул в тень за колонну и остался незамеченным. Ночь была временем Леви. А крыша, куда он поднимался — его потайным убежищем. Он разваливался там на каменной площадке, подстелив под спину и голову плащ, и лежал, смотря в вышину, в тёмную синеву небес, так похожую на глаза матери. Столь же прекрасную и всеобъемлющую, ясную и полную чистого сияния серебряных искорок. Луна, мягко озарявшая небо, дарила Леви безмятежность, умиротворение, которых он обыкновенно почти не чувствовал, весь день находясь в напряжённом состоянии. Свет луны тоже напоминал о матери — такой же кроткий, нежный, искренний — и такой же тусклый, как её улыбка, когда она, угасая, ласково касалась его щеки исхудалыми пальцами. А звёзды напоминали о Фарлане и Изабель — почти год прошёл, как они сидели здесь втроём, смотря на ночное небо и мечтая о лучшей жизни. Тогда Леви поверил в них — и потерял единственных, кого имел в этой жизни. Единственных, кому он был небезразличен. И единственных, кого подпускал к себе, при ком мог приспустить маску холодного равнодушия и позволить себе шутку, улыбку, даже смех. Когда их не стало, Леви показалось, что он проклят, обречён, что жизнь пуста и бессмысленна, потому как ведёт лишь к смерти. А потом появился Эрвин и подарил его жизни смысл. Просто взял и перевернул чёртов мир с ног на голову, показав и путь, и цель, и поведя за собой. И Леви в тот день действительно почувствовал себя нужным. Почувствовал, что нашёл, наконец, своё место в жизни. Он никогда не умел принимать решения, приучился лишь карабкаться вверх и стараться выжить — и вдруг его из презренного отброса, из отродья подземных трущоб, сделали спасителем человечества, одним из тех, кто защищает людей, помогает уберечь от смерти чьих-то братьев и сестёр, сыновей и дочерей, чьих-то Фарланов и Изабель. И он принял это, принял безоговорочно, потому как его друзей спасти было уже нельзя, но чужих — ещё можно, и это оказалось в его силах. Он мстил мерзким огромным тварям, делал это решительно и умело — и его стали ставить в пример, называть одним из лучших бойцов. Впрочем, на чужие похвалы и восторги ему было плевать. Он шёл в бой вовсе не ради того, чтобы его хлопали по спине или качали на руках, а ради свободы человечества, ради того, чтобы мир стал немного лучше, чтобы другой ребёнок — такой, каким когда-то был он сам — вырос с родителями, живя под солнцем. Но во всём этом Леви лишь убеждал сам себя. Убеждал неистово и яростно, стыдясь принять истину. А истина была куда проще, примитивнее, и казалась ему отчаянно позорной. И заключалась в том, что Леви сражался за стенами только ради Эрвина Смита. Он не помнил уже, в какой момент осознал это — желание следовать за ним, потребность быть рядом в сражении, чтобы защитить в нужную минуту, и острая необходимость видеть в небесно-голубых глазах одобрение, поощрение, уважение. Эрвин не пел ему дифирамбы, не стремился после экспедиции пожать руку — но от одного уважительно-благодарного кивка на душе становилось теплее, чем от любой похвалы. А это восхищение в его взоре, когда Леви с одного удара срубал пятнадцатиметровую особь — да только ради такого взгляда и стоило выезжать за стены. Леви сам не понял, как это началось и с чего пошло, а когда понял — было уже слишком поздно, потому что чёртов Эрвин какой-то неведомой отравой проник вглубь его организма, пропитав там всё собой, и освободиться стало уже решительно невозможно. Опутал плотной липкой паутиной все помыслы, не давая сделать ни шага в сторону, дергая за нити, заставляя смотреть лишь на себя. Не сам Эрвин, конечно — лишь проекция его, ворвавшаяся в разум Леви и всё там порушившая, чтобы перестроить иначе. Перестроить так, что место в голове осталось для одного лишь Смита. Сам-то Эрвин сидел невинный, как ягнёнок, не допуская ни единого лишнего слова или жеста, неизменно вежливый и доброжелательный. А вот мысли о нём сомкнулись на шее Леви плотной удавкой, рабским ошейником, удушая и заставляя презирать самого себя. Презирать до той поры, пока он не принял эти мысли, не смирился с ними, не покорился им. Мысли эти заключались в том, что он, Леви, гордый и независимый, как идиот посвятил всё своё существо капитану отряда. Эрвин, конечно, вытащил его из Подземного города, из пустого места сделал кем-то значимым, помог почувствовать собственную полезность миру, найдя верное применение единственному, что Леви хорошо умел — сражаться. Но в сражении с Эрвином, которое состоялось не с глазу на глаз, а долгими бессонными ночами в голове Леви — в этом сражении он всякий раз проигрывал, пока не принял со стыдом это своё поражение. Его тело, всегда сильное и хорошо контролируемое, при виде Эрвина отчего-то отказывалось слушаться: руки тяжелели, в коленях ощущалась дрожь, мысли сбивались и путались. А потом размышления об Эрвине и вовсе заполонили всю голову, и никуда от них было не сбежать, пока Леви не признал, что просто влюбился, как круглый дурак. Принять эту мысль его брезгливому сознанию было сложно, но когда это произошло — сразу стало легче. Больше не нужно было искать объяснений и оправдываться перед самим собой. Оставалось только решить, что делать со столь неудобным фактом. Сперва Леви решил его игнорировать. Но игнорировать не получалось: Разведотряд был немногочисленным и тесным семейством, отряд Смита — и того теснее, а вдобавок, Эрвин с самого начала выделял Леви среди своих подчинённых и относился к нему с особой внимательностью и опекой. Словно чувствовал ответственность за него, а может, пытался добрым отношением хоть как-то искупить вину за смерти друзей Леви — хотя Леви ни в чём его не винил. И Эрвин вечно ошивался неподалёку, следил, всегда готовый подсказать, хотя его не спрашивали, посоветовать, хотя в его советах не нуждались, прикрыть проступки Леви перед начальством, хотя Леви готов был лично держать ответ за любые свои действия. Но Эрвин шёл и отмазывал его, и оповещал об этом со светлой улыбкой, хотя наверняка получал от командора нагоняй. Как Леви ни старался построить стену равнодушия — она рушилась от единой такой улыбки, от одного только ясного взгляда голубых глаз. И устоять было совершенно невозможно. Тогда Леви начал медленное, неспешное завоевание. Как Эрвин с командором составляли стратегические и тактические планы, так и Леви неторопливо разворачивал собственную стратегию. Начал ходить за Эрвином хвостом по коридорам, то тут, то там вставляя словечко. В столовой старался всегда оказываться в поле зрения, садясь так, чтобы — даже через зал — сидеть напротив капитана. Стал по поводу и без оного шляться в его кабинет. Иногда придумывал какую-нибудь идиотскую причину, иногда просто внаглую плюхался на диван и сидел там часами безмолвно, потом вставал и уходил. Хотя лучшим предлогом была уборка. Убираться у Эрвина было нужно постоянно, сам он этим отчего-то не занимался, и сие являлось превосходным поводом, чтобы завалиться с тряпочкой и тазиком воды и начать протирать бессчётные книги на стеллажах. Или — ещё занятнее — прийти со шваброй и немножко покомандовать, заставляя Эрвина поднимать ноги, пока Леви мыл пол под столом. Ноги у Эрвина были длинные, да весь он был длинный — и незаконно красивый. Настолько, что иногда Леви просто садился на подоконник у него в кабинете, смеживал ресницы, будто спит, и тайком разглядывал своего командира — украдкой, чтобы не вызывать лишних вопросов. Потому что Эрвин был чертовски въедливым, а получение ответов на возникающие вопросы являлось для него чуть ли не призванием всей жизни. А однажды Леви принёс ему чашку горячего чая — вечером, когда все давно уже разошлись по казармам, но капитан Смит, по своей дурной привычке, продолжал возиться с какой-то схемой. Чай был самый обычный, дешёвый, из сушёных луговых трав — настоящие чайные листья бюджет Разведотряда не мог себе позволить. Но Эрвин сказал, что Леви заварил его вкуснее, чем повара в столовой. И Леви взял за правило каждый вечер после отбоя таскаться тайком на кухню, кипятить воду, красть щепотку сухих трав из большого плотного мешка и, принося это добро в кабинет Эрвина, заваривать ему чай, а потом распивать на пару, болтая о всякой ерунде. Или просто молча. Даже молчание как-то сближало, горячие края чашки покалывали пальцы, а тёплый пар приятно и влажно согревал ладонь. Чашка Эрвина была здоровенная, полулитровая, и он держал её пятернёй в обхват. Как-то так выходило, что они оба игнорировали ручки. И разумеется, Эрвин ни разу не возразил против таких поздних визитов, воспрещённых уставом после отбоя. Даже напротив — пару раз выгораживал Леви, когда тот попадался задержавшимся на кухне поварам. Врал, не моргнув глазом, что ему, Эрвину, нехорошо, и он послал подчинённого за кипятком, дабы развести отвар целебных трав. Леви только хмыкал на это. А ещё Эрвин после визитов в столицу всегда привозил какие-нибудь сладости. Творожное печенье, засахаренные орешки, тянучая яблочная пастила, янтарные кругляши жжёного сахара… Каждый раз капитан притаскивал что-то новенькое, и они съедали это вприкуску с чаем. Леви, до недавних пор вообще не знавший сладкого вкуса, был в полном восторге от подобных угощений, хотя восторг свой старательно скрывал под постной миной. «Неплохо», — сухо комментировал он, пробуя марципан или тыквенную булочку, а в душе готов был за одну такую булочку расцеловать Эрвина во все места да пойти поубивать каждого из оставшихся за стенами титанов. Ещё он взял привычку отправлять Эрвина спать. Даже после умиротворённого чаепития этот трудоголик всякий раз собирался продолжать работу с документами, и Леви едва ли не силой гнал его из-за стола и с мрачным видом провожал по коридорам до самых дверей спальни — чтобы не передумал и не вернулся. Эрвину тёмные круги под глазами совершенно не шли, надо было беречь его лицо свежим и красивым. * * * А вчера Шадис-таки застал их, идущих среди ночи по коридору с лампой и шумно спорящих. Леви внутренне запаниковал, решая, не драпануть ли, притворяясь, что только померещился сонному командору. Но полнейшее спокойствие Эрвина придало уверенности, и Леви лишь неспешно сложил руки на груди и задрал нос.  — Вы в курсе, сколько времени, кретины?! — шёпотом прошипел заспанный Шадис, обозревая их своими жуткими впалыми глазами. — В карцер захотели?! Что тут вообще происходит?! Эрвин глядел на него совершенно невозмутимо.  — Неуставные отношения, командор, — как ни в чём ни бывало, ровно произнёс он. Шадис тупо моргнул, соображая, о чём вообще идёт речь, потом вдруг подавился воздухом, возмущённо зыркнул по сторонам, сплюнул и скрылся за дверью, хлопнув ей с нарочитой тщательностью. После громкого хлопка в коридоре повисла полная тишина.  — Плевать все горазды — а мыть кто будет? — проворчал Леви, пряча за этими словами и некоторое смущение, и крайнюю весёлость. Его отчего-то невероятно забавляло, что командор теперь считает, что у них неуставные отношения, хотя никаких отношений у них, по сути, и нет… Или есть?  — На его счёт не волнуйся, — словно извиняясь за сказанное перед Шадисом, проговорил Эрвин. — Это был самый простой способ раз и навсегда отвязаться от его вопросов.  — Как бы вопросов не стало больше, когда он с утра пообдумает твои слова, — буркнул Леви.  — Не станет, — Эрвин качнул головой, продолжая путь по коридору; Леви нагнал его, подстраиваясь под широкий шаг. — У Кита какая-то личная травма в отношениях, поэтому чужие он старается не замечать и тщательно игнорировать. Майк рассказывал, что они с Нанабой как-то попались командору за совсем уж непотребным делом — а тот просто сменил маршрут, чтобы не проходить мимо, и после вообще никаким образом не давал знать, будто он что-то видел или чем-то недоволен. Говорят, у него самого с какой-то девушкой не сложилось, вот он другим и не мешает. Тебе не о чем переживать. Блестящая стратегия, Смит. Как и всегда.  — Да, — едко сказал Леви. — Командор только что узнал, что у меня неуставные отношения с моим распорядителем. О чём тут переживать? Эрвин, наконец, смутился.  — Прости, пожалуйста, — попросил он. — Это правда был самый безопасный способ. На любой другой ответ он засыпал бы нас вопросами, разорался бы, а завтра ещё и затребовал бы пояснительные за нарушение устава, а может, и зарплату бы урезал. Зарплата… Леви свой скудный заработок почти не тратил, ибо его снабжали и едой, и формой, а в чём ещё можно нуждаться, он придумать не мог. Но теперь подумал, что Эрвин-то, пожалуй, немало тратит на свои книги, а ещё на сладости, которые привозит из каждой поездки. Привозит и для Леви в том числе, поскольку всегда позволяет ему слопать больше, чем ест сам.  — Фигня, — сказал Леви, стараясь, чтобы голос звучал нагло и дерзко. — Отношения так отношения, я ж не против. И, развернувшись на пятках, непринуждённо направился прочь.  — Ч…то? — раздалось ему вслед.  — Спокойной ночи, кэп, — не оборачиваясь, лукаво бросил ему Леви и слегка махнул рукой в никуда. Сравнял счёт. И с тех пор Эрвин к нему не подходил — стеснялся, что ли, за это ночное недоразумение. Леви попробовал было увязаться за ним после завтрака, пошутковать о произошедшем, но Эрвин как сквозь землю провалился. До тренировки Леви так его и не подловил, а на тренировке капитан настолько загонял отряд, что даже покоситься на его статную фигуру времени не хватало. «Ну точно, засмущался, — думал Леви с ироничным самодовольством. — А вот нефиг было таких занятностей выдавать командору. Видать, сперва брякнул, а потом подумал, о чём брякнул». Мысль о том, что Эрвин уже полдня размышляет об их потенциальных отношениях, развлекала невероятно, и Леви едва сдерживал кривую, коварную улыбку. «Пусть помечтает, — думал он злорадно. — Не мне ж одному мечтать». После тренировки Эрвин опять предпочёл слинять. Он всегда ходил быстро на своих длиннющих ногах, а уж тут зашустрил так, что не догнать. Леви, выдохшийся на пробежках и кульбитах с тросами, решил, что пешком ему не угнаться. Без спроса вскочил на чью-то лошадь, пасущуюся рядом с площадкой для спаррингов, и в два счёта сравнялся с капитаном. Преградил ему путь, натянул поводья и задорно ухмыльнулся свысока.  — Чего такой дикой сегодня? — невинно осведомился он. — Пузцо болит? Подвезти до больничного крыла? Эрвин лишь приподнял густые брови.  — Добрый день, Леви, — произнёс он, делая вид, будто впервые за этот день смог улучить минутку, чтобы поздороваться. И моментально увёл тему в сторону. — Ты отлично показал себя на тренировке. Как всегда… Разве это не лошадь Вибе?  — Мне пох. Я её не сожру и не раздавлю, — Леви пожал плечами, чуть сдавил колени и снова преградил крупным конским телом дорогу Эрвину, попытавшемуся было обойти его и продолжить свой путь. Эрвин поднял недовольный взгляд — словно муха ползала по его отчёту, а он никак не мог её прихлопнуть. Леви с достоинством промолчал. Эрвин вздохнул.  — Леви, — сказал он с неохотой, словно пересиливая себя. — Если ты насчёт вчерашнего… Ты ведь понимаешь, что я всего лишь шутил, чтобы избежать нежелательных последствий в виде наказания за то, что мы шлялись по коридорам в неположенное время?  — Понимаю, — хмыкнул Леви. — Ты всего лишь шутил, Эрвин. Было смешно, правда. Не хочешь устроить юмористический концерт, рассказать Разведотряду о наших неуставных отношениях? Клянусь, я сяду на первый ряд и буду ржать громче всех. Эрвин нахмурился, насупился и обиделся совершенно по-детски.  — Я же и тебя выгораживал, — сказал он недовольно. — Меня-то Шадис мог пожалеть, а вот с рядовыми у него разговор короткий. Леви прекрасно знал этот короткий разговор — не раз сидел в карцере. Там было теплее и суше, чем в вечно промозглом Подземном городе. А ещё Эрвин приходил навещать своего проштрафившегося подчинённого, так что отсидка получалась вполне себе комфортная. Даже выспаться удавалось. Как-то раз, выйдя после трёхдневного «наказания» за особо буйную драку, Леви даже не признал себя в зеркале — до того иным выглядело его выспавшееся лицо. Впрочем, то, что Эрвин его прикрывал, Леви тоже безмерно ценил.  — А я разве тебя в чём-то упрекнул? — поинтересовался он, опершись локтём о шею лошади и подперев щёку кулаком. Эрвин отчего-то воспринял это как окончание разговора.  — Рад, что мы поняли друг друга, — проведя рукой по золотящимся на весеннем солнце волосам, сказал он, снова намереваясь обогнуть лошадь. Леви хотел было опять преградить ему дорогу — уж очень ему нравилось смотреть на капитана сверху вниз — но тут на них налетел Вибе и начал с пеной у рта требовать вернуть свою кобылу. Леви спешился и долго объяснял, что ничего с его бесценной Бирюлькой не стряслось, не переломилась. И каким вообще надо быть идиотом, чтобы назвать лошадь Бирюлькой. Вот Леви свою лошадку окрестил Чаинкой — она была чёрной, как сушёные листья, а глаза — точь-в-точь чайный напиток, подсвеченный солнечными лучами. В общем, пока они препирались насчет лошадиных имён, Эрвин успел слинять. На обед он не явился, долго пропадал вместе с другими офицерами в командорском кабинете, а потом позвал Майка и других ребят из своего отряда и ускакал с ними в город — наверняка погулять в таверне. Они так порой ездили, если намечалась экспедиция — а экспедиция намечалась через два дня. Первая в этом году, и оттого солдаты ждали её с особым напряжением. Несколько месяцев у них не было возможности умереть, а после вылазки — каждый знал — от тридцати до шестидесяти процентов разведчиков не вернутся обратно живыми. Руководство использовало цифры и проценты, но за каждой цифрой скрывались чьи-то сыновья и дочери, братья и сёстры, друзья и любимые — и ведение статистики по тем, кого никогда уже не смогут обнять, по тем, кто больше не произнесёт ни слова, казалось Леви отвратительным лицемерием. Возвращаясь мыслями к уехавшему погулять Эрвину, он тоже испытал лёгкое раздражение: тот даже не позвал его с собой выпить. Обычно звал. Леви преимущественно отказывался, потому что сам не пил: он не пьянел, а вкус алкогольных напитков вызывал лишь отвращение. Да и сидеть среди толпы орущих маловменяемых идиотов ему не особо нравилось — мерзко было наблюдать, как нормальные парни превращаются в неадекватных свиней, которым лишь бы пощипать хорошенькую разносчицу да поблевать за сараем. Хуже всего было следить, как в такую свинью превращается идеальный, безупречный Эрвин Смит — а этот болван совершенно не умел пить. Поэтому Леви иногда соглашался, ехал вместе со всеми и старался тщательно контролировать своего капитана, отбирая у него кружку пива или — куда хуже — картофельного шнапса и не давая выхлебать её целиком, дозволяя лишь потягивать понемножку. И как можно раньше стремился утащить Эрвина обратно в штаб, причём наиболее долгой и извилистой дорожкой, чтобы орущий развеселившийся командир отряда хоть немного проветрился. Но сегодня Эрвин его даже не позвал. Так что обиженный Леви после отбоя направился на крышу — отдохнуть, поразмыслить о происходящем, просто полюбоваться звёздами. Ночи всё ещё стояли холодные, и он натянул зимнюю шинель. Ребята в казарме, привыкшие к его ночным исчезновениям, давно уже не задавали вопросов. И теперь Леви бесшумно поднимался по крутой винтовой лестнице наверх, старательно нащупывая в темноте ступеньки ногами — на этой лестнице было по одному окошку на полтора витка, и чернота стояла почти осязаемая. Внезапно сверху раздался громкий, резкий звон разбитого окна, а следом словно шлёпнулось что-то большое и тяжёлое. Леви напряжённо замер, насторожился, приложил ладонь к холодным камням стены, готовый бежать вниз и надеясь, что не навернётся во тьме и не сломает себе нос. Но сверху донёсся новый звук, которого он ожидал меньше всего: храп. Что-то разбило окно, ввалилось внутрь и захрапело?! Леви, терзаемый смутными подозрениями, продолжил путь и спустя пару десятков ступенек наткнулся на занимательную картину. Рама маленького, тесного оконца было просто выдавлена из проёма, и теперь вместе с кучей битого стекла валялась на ступеньках, вся покорёженная. В открывшемся проёме, наполовину внутри, наполовину снаружи, висел мужчина. И спал, храпя так зычно, что, небось, и титаны за Марией слышали. И наверняка боялись не меньше, чем когда этот человек нёсся в бой с воздетыми клинками. А в бой он нёсся ещё как, потому что это был Эрвин Смит собственной персоной, пьяный в стельку и застрявший в узком оконном проёме. Его нельзя было не узнать даже при столь скудном освещении.  — Какая мерзость, — пробормотал Леви. Потом подумал, что Эрвин, должно быть, использовал УПМ, чтобы взобраться на эту башню и влезть в это окно. При мысли, что вусмерть пьяный Эрвин летает на приводе, Леви даже заворотило — этот болван ведь мог в два счёта шею свернуть, свалившись с высоты, или сам себя разрубить пополам, напоровшись на собственный трос, или на своём же тросе повеситься, или… Десятки бессчётных и бесславных смертей капитана Смита проплыли перед глазами Леви. Но капитан Смит героично избежал возможности погибнуть, отважно преодолел все трудности и каким-то чудом выжил, даже не оказался напоротым на разбитое своей же тушей стекло. И теперь храпел, вонял перегаром и висел поперёк окна.  — Да чтоб тебя, — проворчал Леви, устало вздыхая. Он прекрасно понимал, что оставлять Эрвина здесь — всё равно, что взять и перерезать ему горло. Смертный приговор. Смит или выпадет назад и упадёт с пятнадцати метров на камни, либо свалится вперёд и напорется на осколки от разбитого окна. Но от одной мысли, что придётся волочить эту тяжеленную и пьяную тушу по штабу, у Леви закатывались глаза, а перед глазами отчего-то вставала издевательски-насмешливая рожа Кенни. «Таскаешь на горбу невменяемых пьянчуг? — глумливо спросил бы он. — Молодец, крысёныш. Добился успеха в жизни!»  — Пошёл ты, — буркнул Леви, раздвигая мыском сапога битое стекло, чтобы можно было втащить капитанское тело на лестницу без риска поранить. Он и без голосов в голове понимал порой, что жизнь идёт не совсем так, как нужно. Но беда в том, что он и сам не знал, как нужно. Никто не задал ему этот путь, не показал, что делать и куда идти. Никто, кроме Эрвина — поэтому Леви и пошёл за этим человеком, поэтому и делал то, что ему прикажут, хоть это и раздражало порой. А ещё больше раздражало то, что Леви делал вещи, которые ему не приказывали — например, разгребал сейчас битое стекло. Например, как идиот, влюбился в Эрвина.  — Пошли, позорище, — недовольно цыкнул он, хватая объект своих воздыханий за руку и перебрасывая через своё плечо. Эрвин перестал храпеть, хрюкнул, слегка проснулся.  — Скч… Скчите в аваннннгард! — заплетающимся языком объявил он и снова обвис.  — Да ты, бля, уже в полном авангарде, — фыркнул Леви и с силой рванул его на себя. Безвольное туловище Эрвина, тяжеленное, но податливое, втянулось в оконный проём; ноги соскользнули с узкого каменного подоконника и грохнулись на ступеньки, зазвенев стеклянными осколками. Леви слегка осел под немалым весом, втянул воздух сквозь зубы, покрепче перехватил руку Эрвина и начал медленный спуск. Он, конечно, был сильным, но волочить вялую тушу капитана оказалось ужасно нелегко. Тем более, по крутым узким ступенькам, да ещё и в темноте. В какой-то момент захотелось просто спустить тело вниз кубарем, но Леви сумел побороть в себе это желание.  — Ллл… Лвиии! — в какой-то момент прямо на ухо ему гаркнул Эрвин. Он зверски вонял дешёвым пойлом, потом и тушёной капустой.  — Я, я, — откликнулся Леви, морщась от отвращения. — Потише давай, а то брошу.  — Нне брррсай! — возразил Эрвин, воздев указательный палец. — Ты это… ей-ей… Я ж тебя лллю… Ллю…  — Хо? — заинтересовался Леви.  — Защищай повозки снабжения!!! — вдруг почти без запинки выдал Эрвин и снова обвис, как тряпичная кукла. Семипудовая тряпичная кукла.  — Эй! — Леви встряхнул его за руку, недовольный таким ответом. — Эй, Эрвин!  — Чччёоо? — капитан снова поднял голову.  — Я защитил повозки снабжения, — доложил Леви совершенно серьёзным тоном. — Ты мне в чём-то признаться хотел?  — Я? — пьяно удивился Эрвин. — А-а-а! То-очно! Я это… В общм…  — Не стесняйся, давай уже, — подбодрил Леви.  — Я в прч… прччной… пры-че-чной… Вот там я сел на твою косынку! Прости, — сообщил Эрвин и снова обвис, истратив запас энергии.  — Дебил, — только и хмыкнул Леви. Он так и не понял, на каком уровне вменяемости находится капитан. Но уровень этот был так же далёк от нормальности, как и Леви от своей мечты о чайном магазинчике. Дотащив кое-как пьяное туловище до основания лестницы, он свалил его у стеночки и оперся о колонну, стараясь отдышаться. Он всё ещё был в дурацкой зимней шинели, и выпрел под ней хуже, чем после часовой пробежки. Эрвин помолчал и снова захрапел. Леви недовольно пнул его — во-первых, пусть не расслабляется, а во-вторых, их тут и застукать могут, если услышат такой титаний рёв. И тогда точно обоих сунут в карцер, а сидеть в карцере с бухим, вонючим и невменяемым Эрвином вовсе не хотелось.  — Эй! — цыкнул на него Леви. — А ну веди себя тихо!  — Я с псссьмом! — ухватив его за подол шинели, сообщил Эрвин. — Глвнокмндующий Зкклай! Слушьте! Мы оч… отч… Отча-ян-но нуждаемся в финансирвнии!  — А нехрен на выпивку деньги спускать! — Леви стряхнул его руку. — Не дадим вам никакого финансирования! Обойдётесь.  — Нам нужнно финансирвние! — снова попытался достучаться до него неадекватный капитан. — Иначе на что ж я бду пкупать для моего Лви сладсти? А?! Как Леви ни сердился на него — от этих слов невольно растаял. То, что даже в настолько дезориентированном состоянии Эрвин думал о том, как подкормить его вкусняшкой, и нежно называл «мой Леви», напрочь сносило все стены недовольства, неприязни и предубеждений.  — К «твоему Леви» лучше приходи без сластей, но трезвый, — смущённо буркнул он и, склонившись, ухватил Эрвина за лодыжки.  — Я-а-а резвый! — неопределенно взмахнув руками, объявил капитан. Леви дёрнул его за ноги, Эрвин вдарился светлым затылком о камни пола и затих.  — Видали и порезвее, — усмехнулся Леви и поволок его по коридору. Эрвин хранил спокойствие, но иногда, на особо сильных рывках, недовольно мычал. Громче всего было снаряжение — турбина на спине и баллоны с газом звучно скребли по камням. Радовало, что капитан был хотя бы без ножен. Зачем он вообще поехал бухать в амуниции, оставалось для Леви неразрешимой загадкой. Коридор был длинный, а спальня Эрвина находилась в другом конце — оставалось лишь надеяться, что никто из офицеров не решит выйти в туалет и не застанет сию любопытную картину. Никто из офицеров не вышел — зато вышел командор. Леви тихо чертыхнулся, увидев его в проёме приоткрытой двери в одном исподнем и с подсвечником в руке. Шадис нахмурился, осмотрел Леви в зимней шинели, сапоги Эрвина, которые он держал на весу, почти бездыханное туловище на полу.  — Идите к чёрту со своими неуставными отношениями! — рыкнул он и захлопнул дверь. Леви закусил губу, чтобы не рассмеяться, и поволок бесчувственного Эрвина дальше. Как бы то ни было, тот оказался прав: отмазка от командора работала превосходно и давала им возможность безнаказанно творить абсолютно любую дикость. Остаток пути прошёл спокойно. Леви затащил тело в комнату, бросил на ковре, зажёг маленькую свечку.  — Эй! — позвал он. — Эй, рожа! Вставай, приехали!  — Долож-жите обстновку! — командно потребовал Эрвин, вяло хлопнув ладонью по полу. Леви так забавлялся его «военным» подходом, что не мог не подыграть.  — На нас бежит девиант! — воскликнул он. — И два пятнадцатиметровых! Скорее, на коня, капитан! Он искренне надеялся, что Эрвин примет кровать за коня и самостоятельно взгромоздится на неё. Увы — Эрвин лишь шире раскинул ноги. И, видимо, представил, что между его бёдер материализовался скакун.  — Впрёооод!!! — вскинув руку, проорал он так громко, что наверняка разбудил половину этажа. «Бедный Шадис, — подумал Леви, подходя к двери и на всякий случай прикрывая её. — Ух, что он себе нафантазирует…»  — Лви, бери левого! — скомандовал Эрвин, повернув голову набок и ткнувшись виском в доски пола. Голос его становился всё более вялым. — И не лезь в это… как оно… в глотку… Я не хоччу тбя тер-рять. На этом высказывании он совсем уж обмяк и, кажется, заснул.  — Сука ты, Смит, — сказал Леви, тяжело вздыхая.  — Я Эр-р-рвин! — сонно воспротестовал Эрвин и сразу же захрапел.  — Одно другому не мешает, — заметил Леви. — Я вообще не обязан был тебя сюда тащить. Так нет, зараза, давишь на совесть. Склонившись, он быстро и привычно отцепил от пояса капитана баллоны с газом. Потом кое-как обхватил Эрвина поперёк широкой груди и, поднапрягшись, поднял верхнюю половину его туловища. Подтащив его к узкой койке и с трудом забросив на жёсткий матрац, Леви отступил на шаг, облегчённо выдохнул. Осталось забросить ноги — но они были в ботфортах. Пачкать сапогами постель Леви бы не позволил. Он бы и одеждой пачкать не позволил, но не раздевать же ему своего капитана, в самом деле — хотя такая мысль тоже имела определённую пикантную привлекательность. Особенно, — едва не засмеявшись, подумал Леви, — особенно если бы в этот момент вошёл «ценитель» неуставных отношений Кит Шадис. Ухватив Эрвина за пятку и мысок ботфорта и подивившись размеру подошвы, Леви потянул сапог на себя и стащил с безжизненно обвисшей ноги. По комнате разнесся ни с чем не сравнимый запах немытых мужских ступней. Леви фыркнул, поморщился. Разул вторую ногу и, ухватив Эрвина за крепкие, тренированные голени, втащил его конечности на кровать. Эрвин что-то забормотал, махнул рукой, и она свалилась на пол.  — Грохнешься же, чучело! — Леви вздохнул. Подойдя, ухватил Эрвина за нагрудный ремень и подволок подальше от края, к стеночке. Руку положил вдоль тела и старательно обернул краем плаща, чтобы не дёргалась. — Вот так и лежи! А я пошёл.  — Лллвиии! — чуть слышно пробормотал Эрвин, подняв неподоткнутую руку и шаря ей в воздухе. — Это ттыыы?  — А кто ж ещё будет такой хренью заниматься?! — Леви накрыл его горячую руку своими пальцами, собираясь уложить вдоль тела и тоже укутать, чтобы не рыпался. Но Эрвин внезапно открыл совершенно мутные глаза, сгрёб его за ворот шинели и притянул к себе. Леви не ожидал такого подвоха, не предполагал в столь вялом теле неожиданной концентрации силы, и не успел отреагировать, как его привлекли к пьяной физиономии, а потом ощутил чужие губы на своих — одеревенело-грубоватые, с мерзким привкусом спиртного. Поцелуй вышел мерзким, слюнявым и смазанным. С силой вдарив Эрвину в лоб, Леви отправил его в царство без сновидений и выпрямился, кривясь и утирая губы чистым платком.  — Тьфу ты, рожа вонючая! — воскликнул он раздражённо. — Нет бы трезвый целоваться полез! Ему безумно хотелось знать, было ли это мерзкое и неприятное действо просто неадекватным пьяным поступком, либо же воплощением каких-то более глубоких желаний, которые Эрвин в трезвом состоянии контролировал, а под воздействием спиртного не сумел удержать. Второй вариант был бы простителен. За первый Леви готов был отволочь эту тушу обратно и выбросить из того самого окошка. В конце концов, этот вонючий пропойца только что испохабил их первый поцелуй, сделав его настолько неприятным, что хуже и представить сложно. Чего стоил один запах тушеной капусты, которую, должно быть, сегодня подавали в таверне. Смешиваясь с запахом немытых ног и перегара, она давала то ещё зловоние.  — Чтоб тебе подохнуть с похмелья! — сердито брякнул Леви и вылетел из комнаты. И в остервенелом запале понёсся обратно к казармам. Идти на крышу мимо злосчастного окна как-то расхотелось. Распахнув дверь с ноги и завалившись в казарму, он разбудил и распугал всех солдат. Сбросив шинель, взобрался на свою верхнюю койку, отвернулся к стене и под удивлёнными взглядами затих. Он надеялся уснуть, но сон не шёл. Час пролетел в злых терзаниях, а на губах ещё оставался отвратительный привкус. Леви сполз с койки, на сей раз разбудив лишь соседа снизу, и отправился в душевые. Долго и старательно оттирался под горячей водой от неприятных запахов, которые, казалось, пропитали его тело ещё в ту пору, когда он волок капитана по лестнице. А оттёршись, просто стоял под обжигающими струями, приятными, умиротворяющими, приводящими мысли в порядок. Смывающими гнев, раздражение, досаду, дарующими тепло и спокойствие. Вернувшись в казарму, он мирно и беззвучно нырнул под одеяло и твёрдо решил, что это будет не первый их поцелуй, а нулевой. Ноль — он до единицы. И в то же время он минимален, не имеет значения, означает что-то несуществующее. Этот поцелуй не существовал. Он даже поцелуем не был. А первый поцелуй будет прекрасен, идеален, совершенен.