Невеста Железного Дровосека

*** Тридцать два года… ну что ж, и с таким диагнозом люди живут. Эми Ниммер подняла бокал на витой ножке – тетка Нора знала толк в изящных вещах! – и чокнулась с собственным отражением в зеркале. - С днем рождения, Эми, - прошептала она, всматриваясь, будто впервые, в собственное лицо, глядевшее на нее из тяжелой дубовой рамы. – А ты все такая же… Да нет, чего себе-то врать? Все равно не обманешь. Не такая. Морщинки под глазами и на шее, немного расплывшийся контур подбородка и серебряные ниточки, нет-нет да проблескивающие в гладко зачесанных надо лбом каштановых волосах. Эми со вздохом поставила нетронутый бокал на стол. На секунду ей почудилось, что скрипнули ступени, будто кто-то поднимается на порог, и она дернулась было в сторону двери, но тут же одумалась. Что ж, надо смотреть правде в глаза, одиночество давно стало ее привычным способом существования. Односельчане уже много лет как перестали поглядывать на нее с жалостью или с любопытством, встречая на улице, как это бывало прежде. Сначала - во времена Гингемы, когда Ник… когда его… нет, об этом было больно вспоминать до сих пор. Потом - когда до Когиды дошла – как водится, с изрядным опозданием - весть о том, что Ник стал правителем Фиолетовой страны. Они всерьез ждали, что она теперь заделается королевой, что ли? Эми фыркнула. Как бы не так. Вот бы все эти кумушки-сплетницы удивились, если б узнали, что он ей даже и не предлагал ничего подобного. Ник… как же давно, оказывается, она не думала о нем. Эми попыталась вспомнить его лицо – смеющееся, открытое, обрамленное выбившимися из-под шляпы выгоревшими русыми прядями – но ей это никак не удавалось. Все ускользало из памяти что-то главное – может, выражение глаз? Серые… или зеленые? Эх, Эми, Эми… Как же она любила его, просто задыхалась от захлестнувшей ее любви, когда он пришел к ней тогда, в последний раз. Весь железный? Ну и пусть! Зато живой, родной, самый дорогой на свете человек. И он любил ее тогда… иначе не сказал бы тех страшных слов – что не любит. Нет, не так. Он сказал, что не может любить, потому что у него нет теперь сердца. И за это благородство она любила его еще сильнее… Эми знала, что дождется его, что бы ни случилось. И она дождалась… ох, лучше б не дождалась… Правитель Фиолетовой страны? Получивший волшебное сердце от самого Гудвина??? Да что греха таить, она ждала того же самого, чего и все односельчане – ждала с замиранием в груди. Долгонько же ей пришлось ждать. Ник приехал, да только далеко не сразу. Со свитой. С подарками – изящные серьги, ожерелья и свитки лилового шелка до сих пор лежали где-то на дне большого деревянного сундука. Приехал. Чужой. Железный человек, сверкающий полированными суставами. Галантный. Пожалуй, красивый, как может быть красивой совершенная металлическая статуя – она-то помнила его иным, с пятнышками ржавчины на ногах, да и в целом довольно коряво склепанным местным кузнецом, который был парнем талантливым, но чрезмерно увлекался крепкими напитками. Ровным, звонким голосом при всех признался ей в вечной любви, прижимая руки к груди, к тому месту, где была аккуратная заплатка, почти не бросавшаяся в глаза. Картинно прослезился, торопливо промокнув слезы лиловым платочком, чтобы не заржаветь. Норе поцеловал руку и объявил, что «зла на нее не держит», поскольку, дескать, если бы не она – никогда бы не познакомился со своими новыми царственными друзьями, правителем Изумрудного города и Феей Убивающего Домика. Говорил Эми комплименты – хорошо выглядишь, совсем не изменилась, цветешь (это она-то, которая ни разу за эти годы не заснула, не вымочив слезами подушку!). Потом отослал свиту на крыльцо – остались наедине. Все так же ровно и спокойно повторил, что теперь, благодаря Гудвину, он чувствует, как его новое сердце переполняет любовь – ко всему миру. И к ней, к Эми, стало быть, тоже. Что поскольку муж из железной куклы, увы, никак не получится, желает ей счастья в личной жизни. Обещал не оставлять своими заботами. Настоятельно просил немедленно сообщать, если в чем возникнет нужда. Откланялся и вышел на крыльцо. Эми выскочила следом – обернулся. Чужой. Совершенно чужой человек. Железный Дровосек. - А ты уверен, что у тебя там именно сердце? – только и спросила девушка, со злостью стукнув кулачком по блестящей заплатке. – Ничего Гудвин не напутал? Больше он не приезжал. Но подарки слал регулярно – тетка отбирала их и складывала в сундук. Эми поначалу терзалась – может, стоило переступить гордость и попросить его забрать ее с собой в Фиолетовую страну? Не женой – просто так. Хоть от Норы подальше. Даже раз принялась писать письмо, но застряла на обращении. Дорогой? Глубокоуважаемый? Ник? Ваше Величество? А потом стало слишком поздно. Тетку разбил паралич. И Эми ходила за ней все эти годы – дни ее наполнились ежедневным и ежечасным уходом за женщиной, которую она всегда терпеть не могла. Пожалуй, она со временем даже искренне привязалась к ней, к единственному по-настоящему нуждавшемуся в ней существу. Что ж, Нора в конце концов добилась своего – Эми она так от себя и не отпустила. - Нора Ниммер, - шепчет Эми горестно и отпивает один глоток из изящного бокала. Тетки нет уже полгода. После ее смерти одиночество стало еще острее – почти невыносимым. Странно, должна бы уже привыкнуть. Эми хорошо понимала, что на внимание холостых парней ей теперь рассчитывать никак не приходится. Только сердце еще иногда сжималось, когда она проходила мимо деревенской площади по вечерам. Огни, музыка, смех юных девчонок. Старая дева. Так тебе, Эми Ниммер, получай. От тетки, впрочем, остался новый крепкий дом, битком набитый всевозможным скарбом, в том числе и недешевым. Богатая невеста. Эми усмехнулась. Быть может, если нашелся бы немолодой вдовец… Нет, глупости какие-то в голову лезут. Эми понимала, что она у односельчан на странном счету – старая дева при живом женихе, да не простом, а иноземном короле, к тому же - не совсем человеке. Статус ее был окружающим не вполне ясен – потому-то они и предпочитали не связываться. Что ж, можно их понять. Эми наклонила голову, и отражение в зеркале в ответ тоже качнуло деревянными резными сережками. Те, аметисты в золоте, Эми не надевала. Однажды, правда, вытащила из сундука, чтобы получше рассмотреть – насыщенно-фиолетовый лучистый камень, холодная тонкая оправа. Со вздохом убрала обратно. А эти… эти были подарком от другого. Как давно это было! Еще до Ника. Эми вздрогнула. О том, другом, она, пожалуй, не вспоминала еще дольше. Сколько ей тогда было лет? Семнадцать? Восемнадцать? Ему – двадцать шесть, это она запомнила крепко. Взрослый мужчина – по сравнению с ней, тогдашней, уж точно. То, что он за ней ухаживает, до Эми дошло, не соврать, месяца через три после их знакомства. На танцах он не появлялся, на прогулки не приглашал, подарков не дарил. Просто приходил иногда, чаще – к концу недели, видимо, разобравшись с работой. Угрюмый, темный, неразговорчивый. Молча пил предложенный Норой чай. Молча помогал по хозяйству – то натаскает воды, то нарубит дров. Незаметно, словно сам собой, выправлялся после его визитов покосившийся забор, табуретки переставали хромать, крыльцо – скрипеть. Потом обжигал девушку взглядом своих глубоко посаженных черных глаз – Эми от этих взглядов всегда становилось не по себе – и уходил. Тетка его не то чтоб привечала, но побаивалась – про парня поговаривали, что он работает на Гингему. Выгонишь такого – пожалуй, хлопот не оберешься. А ссориться со старой ведьмой Норе совсем не хотелось. Да и догадалась Эми ведь даже не сама – подружка брякнула, помогая отшить какого-то перебравшего типа на танцах: - Ты что, не знаешь, что ли, что она девчонка Урфина Джюса? Эми тихо смеется, сидя перед зеркалом. Открыла глаза на правду, нечего сказать… А только с того момента вроде как у них дело на лад пошло. Урфин стал поразговорчивее, словно оттаял. Они подолгу бродили вокруг деревни, над ручьем, по лесу, и постепенно Эми узнала о нем многое. И про родителей, которых он едва помнил, и про нерадостное детство, и про столяра, обучавшего его ремеслу, и про великолепие далекого Изумрудного города, где ему довелось однажды побывать, и даже про Гингему и ее мрачную пещеру. А какие поделки деревянные дарил – закачаешься! Ни у одной девчонки не было тогда таких замысловатых украшений, как у нее. Плевать, что не золотые, а деревянные – зато красота-то какая! Едва верилось, что рукотворная. Тогда же Эми с удивлением обнаружила в его характере некоторую не вполне понятную ей робость, странную, на ее взгляд, для зрелого опытного мужчины, каковым она его считала. Иногда она даже просто досадовала на неуверенного в себе поклонника, в глубине души желая, чтобы он поскорее додумался до более увлекательного способа проведения совместного досуга, чем прогулки в ежевичнике, сопровождаемые лекциями о различиях пород древесины. Когда она впервые увидела Ника? Тогда или чуть позже? Нет, должно быть, именно тогда – точно, на следующий день после того, как Урфин впервые осмелился поцеловать ее. Единственное неловкое прикосновение твердых сухих губ несказанно разочаровало девушку, в свои восемнадцать мнившую себя великим знатоком науки нежной страсти. Он, должно быть, почувствовал ее реакцию, потому что не появлялся после этого случая у них в доме недели две… Да, пожалуй, две. Во всяком случае, времени на то, чтобы получше разглядеть молодого лесоруба со светлыми глазами, бросавшего на нее полные нежной насмешки взгляды, у нее было предостаточно. Эми не могла не сравнивать. Угрюмый столяр – и веселый юноша, душа компании. Замкнутый молчальник – и сыпавший шутками на любой вечеринке (которые редко без него обходились) балагур. Обаятельная улыбка – и настороженный колкий взгляд глубоко посаженных глаз. Поговаривали, что Ник в свои двадцать лет покорил уже множество неопытных девичьих сердец. Интересно было бы узнать, как он целуется… просто для сравнения. Они уже дважды танцевали вместе… Когда Урфин стал приходить снова, отчасти вернулась первоначальная натянутость их отношений. Целовать Эми он больше не пытался. Однако прогулки не прекратились – просто все чаще и чаще они проходили в неловком молчании. Эми ужасно тяготилась этими безмолвными прогулками, пользуясь любым поводом, чтобы их избежать – много дел, большая стирка, плохая погода… Странно, почему она не обратила в тот день внимания на заходившую с запада тучу. Дождь полил стеной, когда они были довольно далеко от деревни. Черный силуэт брошенного амбара вырисовался на фоне неба, как надежда на спасение, при проблеске молнии, но когда они, наконец, тяжело дыша, ввалились внутрь, с них уже ручьями текла вода. Эми трясло от холода. Урфин обнял ее, чтобы согреть… Эми поднимает голову и смотрит в зеркало – щеки пылают. Дальше она не хочет вспоминать… не хочет… не будет… …Эми, знавшая о физической стороне любви лишь в теории, никак не могла совладать со своими нервами, и тем большим откровением стало для нее, что по сравнению с ее кавалером она – просто идеал спокойствия. Урфина колотило так, что Эми стало страшно. Что ж, неудивительно, что все окончилось полной неудачей. Сидящая перед зеркалом Эми крепко обхватывает голову руками, но, похоже, через это испытание ей сегодня тоже нужно пройти – нервный и злой девичий смех звенит у нее в ушах. Ее смех. Что она ему кричала тогда? Что думала, что он настоящий мужчина, а он оказался бессильным ублюдком? Что если до двадцати шести ни одна девушка его не захотела, ему уже не на что рассчитывать? Чтобы он проваливал и никогда больше не смел попадаться ей на глаза? Дура. Юная жестокая дура. Он пытался что-то сказать. - Эми, послушай, я… Она не желала слышать. Бледное лицо Урфина, высвечиваемое вспышками молний. Трясущиеся пальцы, кое-как заправляющие рубаху в штаны. Уходящий в темноту человек. Больше она его не видела. Нет, неправда. Один раз видела. Но это было намного позже… А сначала был Ник. Короткое счастье… и самое большое горе в ее жизни. Она быстро и охотно забыла незадачливого угрюмого поклонника – сначала поглощенная новой веселой круговертью чувств, потом – безнадежно погруженная в свое вечное несчастье. Об Урфине до нее доходили обрывки странных слухов. Стал колдуном после гибели Гингемы… Переселился в пещеру… Оживил издохшего медведя… Про медведя, кстати, была правда – Эми сама его видела. Собственно, в тот самый день она и Урфина видела в последний раз. Он въехал на главную площадь Когиды – на плече огромный филин Гингемы, в телегу впряжен медведь. Такого жесткого и надменного выражения на лице Урфина она не видела никогда… Эми поспешно вытянула из груды железных противней теткин (зачем-то они ему понадобились, была там какая-то история), и, тревожно косясь на самопровозглашенного волшебника, как и все остальные женщины, поторопилась отойти в сторону. Он на нее не взглянул. Потом стало еще хуже. Свирепые солдаты, расставленные по всей деревне, новый оброк… Если поначалу в голову Эми и закрадывалась мысль о том, что в ее силах что-то изменить, если она прямо сейчас пойдет и бросится этому человеку в ноги, моля о прощении, то теперь сомнения развеялись полностью. Что она там о себе возомнила? При чем здесь вообще какая-то девчонка Эми? Он вообще, интересно, помнит о ее существовании? Ох, хорошо бы не помнил… Страшно… А потом он завоевал Изумрудный город. И Фиолетовую страну. И… и кажется сжег Страшилу и переплавил на гвозди Железного Дровосека. Ник. Эми стискивает в пальцах бокал так, что тонкое стекло испуганно хрустит под ее рукой. Нет, слухи оказались преувеличенными. Не переплавил. И не сжег. И даже толком не завоевал, что ли… Во всяком случае, говорят, все окончилось для него полной неудачей. Эми слышала от односельчан, что Урфин вернулся в Когиду, но ни разу не видела его. Похоже, он стал жить совершенным отшельником. Эми, впрочем, не слишком об этом задумывалась – как раз на это время выпал приезд Ника и теткина болезнь. Ей, честно говоря, было не до свергнутого узурпатора – успеть бы со стиркой да вовремя дать Норе лекарство… Как там говорится, сколько раз повторяется история? Трижды? Дважды? Про второй переворот она узнала с большим опозданием – у тетки выдался тяжелый период, собственно, оказавшийся последним - ночами старуху мучили тяжкие галлюцинации, а с рассветом Эми падала как подкошенная, лишь к вечеру доползая до кухни, чтобы выпить чашку чая. Его войско опять было разбито. Что сталось с ним самим, Эми не знала – быть может, на этот раз его все же посадили в тюрьму (или даже казнили?). Как бы то ни было, в Когиду он на этот раз не вернулся. Как причудливо сложился узор… Урфин… Ник… Нора Ниммер… Эми залпом выпивает содержимое бокала. Поперхнувшись, долго не может откашляться – на глазах даже выступают слезы. Она не плачет. Вот еще, как бы не так. Не дождетесь. - Тебе не о чем жалеть, Эми, - твердо говорит она своему отражению. Э, нет, милая. Себя не обманешь. Есть. На ее совести есть груз, и ей нести его всю оставшуюся жизнь. Если бы только было возможно… Твой день рождения, Эми. Загадывай же скорее желание – ну! - Попросить прощения, - шепчет Эми. – Один шанс… пожалуйста! Бокал со звоном разлетается у нее в руке, и Эми Ниммер, не чувствуя боли, с недоумением смотрит на свою окровавленную ладонь. Нет, похоже, скрип крыльца ей не почудился. Кто-то стучался в дверь – не слишком громко, но достаточно отчетливо. Эми, вскочив на ноги, поспешно отерла раненую руку салфеткой, засветила лампу (за окном уже совсем стемнело) и пошла отпирать. - Прошу прощения, сударыня, за то, что осмеливаюсь вас тревожить в столь поздний час. Не пустите ли переночевать на одну ночь? – заученной скороговоркой произнес стоящий на пороге человек в изодранном, но некогда дорогом камзоле, не поднимая глаз.