Ты мой король.

Вилле всю праздничную неделю маялся у себя дома. Он не находил себе места, ему было тесно в этих больших пространствах дворца. Весь окружающий мир давил так, что хотелось выскочить и бежать, бежать изо всех сил, бежать пока хватает дыхания, пока легкие не разорвутся в клочья. Он чувствовал себя заживо погребенным в аду, все эмоции сплелись в единый, жгучий клубок боли, которая так плотно засела внутри, что казалось, приросла к внутренним органам. Впору было выть, биться головой о стену, пить антидепрессанты. Так хреново парень еще себя не чувствовал никогда в жизни. Он ощущал себя муравьишкой, на которого раз за разом кладут камни. Смерть брата, его новый титул, подло слитое видео, предательство того, кого считал другом, публичное признание себя на этом видео, прессинг родителей и общественности - все эти камни сейчас навалились на него и полностью раздавили. Как жить, когда все так усложнилось, когда даже вдох и выдох давался с трудом. Замкнутый круг, безвыходный блядский лабиринт, он реально чувствовал, что сходит с ума. Единственное, что еще связывало его с реальностью, освещало этот мрак маяком, был только Симон. Им так и не удалось побыть наедине, без посторонних глаз после интервью Вилле. Королева сразу забрала его из школы, якобы на рождественские каникулы, но уже дома начала поднимать вопрос обучения принца за границей, пока не утихнет шум вокруг всей этой истории. Вилле сорвал весь голос, настаивая на возвращение в Хилерска, пока родители не отступились и не согласились, что после каникул он снова вернется на занятия. Поэтому Вилле так рвался в школу все праздничные дни, что буквально считал минуты, секунды, которые были наполнены только мыслями о Симоне, с него начиналась каждая и им же заканчивалась. Конечно, они созванивались и переписывались, но все это было не то. Хотелось быть близко, смотреть в глаза, сократить расстояние до минимума. Удивительно, как этот маленький, хрупкий юноша мог представлять из себя весь мир, имя которому «счастье». Было уже поздно, и беспокоить Симона очередным звонком Вилле не решился. Он открыл его профиль инстаграма и стал рассматривать посты, виденные много-много раз. Он жадно всматривался в знакомое, такое желанное лицо, словно через экран хотел вытянуть всю душу Симона, вложить в себя, сделать ее частью своей души, поселив там мир и покой. И еще в очередной раз он пересмотрел ТО видео. Возвращаться к нему всякий раз было пыткой, но изображение Симона, ласкающего его тело, наполняло Вилле приятной истомой. Он вернулся мыслями в тот день, вспомнил, как неловко чувствовал себя тогда, совершенно не представляя, что ему делать с таким же телом, что и у него, со своим-то он знал, как обращаться и, наверное, знал, что делать, будь это девушка, но это было тело другого ПАРНЯ. Но как только он соприкоснулся кожей о кожу Симона, все вопросы тут же отпали, мозг сам стал отдавать сигналы к действию. От губ он спустился поцелуями к шее, груди, животу и дошел до самого низа. Дальше Вилле целовать не решился и просто запустил руку под резинку трусов, начал неловко поглаживать уже твердо стоящий член Симона. Когда он увидел, как изогнулся его парень, подаваясь вперед навстречу руке, как он откинул голову, как напряглась и удлинилась шея, а из открытого рта вылетел стон, у самого Вилле снесло крышу и движения рукой стали более уверенные. Он вернулся к губам Симона и впился в него таким поцелуем, какого между ними еще не было. Они целовались со всей страстью, диким желанием друг друга, сошедшие с ума от первой любви мальчики подростки, открывающие новые грани своей сексуальности. Симон кончил с таким громким звуком, что Вилле, боясь быть услышанными, закрыл ему рот рукой. Совершенно не представляя, что сейчас произошло, они впились глазами друг в друга, в них были и удивление, и страх, и желание оттолкнуть и прирасти телом к телу одновременно. «Это навсегда», — подумал почему-то Вилле тогда. У него так кружилась голова от возбуждения, что он не заметил, как Симон сдвинулся и взял в руку его член. Это было так необычно приятно, ведь еще никто не дотрагивался до него кроме его самого, что не прошло и минуты, как Вилле не выдержал и с протяжным стоном излился в руку парню. Теперь уже Симон закрывал ему рот. Из-за того, что он так быстро это сделал, Вилле было неловко до сих пор. Потом они еще долго лежали рядом, изучая снова каждую черту друг друга, как будто за эти несколько минут они изменились и теперь открывали себя по-новому. Это был только их момент. Момент, где они должны были быть только вдвоем, скрытые от всех, открытые друг другу как никогда в своей жизни, не замечая, что кто-то третий сейчас рушит их хрупкий невесомый мир. Как прекрасная акварель, которая еще минуту назад сверкала яркими цветами, но на которую чья-то завистливая рука уже льет черную краску, оставляя страшное, уродливое пятно.