Подарки

      Рабочие галдят, обсуждая что-то, машины медленно, тарахтяще едут, птицы надоедливо пищат, ведь под окном не только шум, за которым можно повторять, но и солнце противно светит. "Просто" только птички поют, и то в хорошую погоду. Именно поэтому, наверное, всё было нихрена не просто. Глаза над какой-то очередной бумажкой не то разбегались, не то слипались. Собраться сил не было: голова трещала по швам, а ноги устало подкашивались, руки уже почти тряслись, и не понятно: от нервов и недосыпа ли, или от пятой кружки кофе, выпитой за последние тридцать минут.       Когда часы пробивали полдень, Татищев точно готов был разорвать ненавистный чертёж под ладонью, выкинуть злосчастный, снова сломанный от сильного напора, карандаш к чёртовой бабушке и закричать изо всех сил на тех людей, которые уже слишком долго и громко обсуждают, куда сыпать щебень. Пусть хоть в глотку себе его засунут, лишь бы не орали. Однако, брюнету удаётся сдержать себя в руках и, с силой захлопнув окно, тяжело упасть на диван, жмурясь и потирая переносицу пальцами. Мысли упрямо не собирались в кучу, а даже перед закрытыми глазами стоял эфемерный и самый правильный вариант того, что же действительно нужно перенести на бумагу. Юра ловит себя на мысли, что лучше выжечь себе веки, чем лицезреть уже тридцатый, наверное, час подряд эти листы, карандаши и линии.       Всё навалилось внезапно. Слишком. Слишком срочно надо закончить этот чертёж, слишком урезанные сроки дали на то, чтобы работу изначально тракторного завода переформировать на танкостроение, слишком много ещё не просмотренных документов лежат на соседнем столе, и все их надо перечитать не один и, возможно, не два раза. Татищеву хочется затянуться табаком, но тело слишком обмякло на мягком диване. Он ругается про себя, и всё-таки собирается встать, как слышит быстрый стук в дверь и лёгкое поскрипывание несмазанных петель.       — Товарищ Татищев, тут к вам пришли. — говорит вошедший, с опаской глядя на очевидно рассерженного начальника. Последний готов ещё раз выругаться, только теперь уже вслух, но продолжил сохранять самообладание и неровно выдохнул.       — Пусть заходит.       Следом человек кивает и почти убегает, что-то тараторя в коридоре пришедшему. Паренёк нервный немного, но то и неудивительно: у него сейчас тоже кипы бумаг, которые пусть и меньше, чем у Татищева, но тот и не двести четыре года живёт, а от силы двадцать два, к тому же, характер у него мягкий слишком. Брюнет думает, что этому мальчишке осталось не так много, если он и дальше будет жить с таким раскладом.       Юра позволяет себе расслабиться хотя бы на двадцать секунд, чтобы при очередном скрипе напрячься, и наконец подняться с этого проклятого невесть кем дивана (ведь иначе как проклятьем нельзя объяснить, почему такой противный кожный предмет мебели обладает способностью удерживать на себе дольше, чем минуту). Мышцы неприятно тянут, но их упорно игнорируют. На того, кто вошёл Татищев не смотрит, находясь скорее в поиске затерявшейся среди листов пачки сигарет, ориентируется на пришедшего только по звукам, поэтому, когда его дружественно хлопают по плечу, вздрагивает слегка, резко оборачиваясь.       — Здравствуй, Юр. — на него смотрит пара янтарных глаз. На вид тоже очень уставших, но смотрят ласково, и даже как-то по-родному. Обладатель их приветливо улыбается. От такого Юра расслабляется сразу, выдыхает уже спокойней, по-братски пожимая руку приятелю.       — Привет, Катюш.       У Уралова в груди приятно ёкает. Он сам толком не помнит, в какой конкретно момент произошла переименовка, но о старом названии напоминало, пожалуй, только это прозвище, данное Челябинском ему в далёком девятнадцатом веке, когда ещё не было ни громких машин, ни революций, ни серьёзных войн... Ни тех синяков под глазами у них обоих, которые уже было трудно не замечать. Юра зевнул, доставая из завала чертежей нужную коробочку, снова по-формальному усевшись на диван, хлопком по спинке которого пригласил сесть и Костю. Тот тоже не выстоял против соблазна, опустившись рядом, но только на край, хотя уже не мог держать привычную осанку и слегка согнулся, давая волю лёгким спокойно дышать сигаретным дымом. Пах последний приятно, у Юры не было привычки курить дешёвую шмаль, коей наслаждались работяги на заводе, да и курил он редко, но метко однако, затягиваясь только в особо паршивых случаях. Тут Уралов заметил, что пепельница на столе наполовину полная.       — Так ты какими судьбами, Костян? — ненароком кидает Юра, после вновь вдыхая табак. — У тебя же дел ещё больше, наверное.       Костя отвечает не сразу. Наблюдает за тем, как приятель тушит окурок о жестянку, в ней же его и оставляя, как проводит по слегка отросшим смоляным волосам, и как нервно вздымается товарищеская грудь. Уралов не может не заметить у себя такого же, как у Юры, тремора век и пальцев, ведь сам спал последний раз два, а то и три дня назад. Даже скорее дремал: у себя в кресле около получаса, ведь отлучиться от рабочего процесса полностью не мог. Для него было приятной новостью вчерашним вечером, что нужно отправиться в Челябинск; на деле проверить состояние завода, передать некоторые документы, переговорить с кем-то. Но Костя, наверное, не признается никому, что эти пару листов можно передать через кого-то, и что зашёл он к именно Юре не по работе, а чтобы просто проверить. Брюнет сам об этом догадывается, поэтому и спрашивает: чтобы удостовериться в приятных мыслях.       — Вообще, мне надо тебе бумаги отдать, но... — Свердловск берёт с пола свой дорожный портфель, который Татищев, признаться честно, заметил только сейчас. Роется в нём, а потом достаёт коробочку. Небольшую совсем, сантиметров десять в длину, потрёпанную. Протягивает её Юре, улыбаясь. — С днём рождения тебя.       Челябинск опешил. Он пока что не берёт подарок, с удивлением передвигает взгляд на висящий напротив календарь. Там зачёркнуты почти все цифры, вплоть до двенадцатого сентября. Его настигает осознание, что сегодня тринадцатое. Юра вновь поворачивается к Косте. У того улыбка не спала, даже скорее наоборот, и он всё также уверенно протягивает коробочку. Татищев тепло приподнимает уголки губ, принимая её. Что ж, уже двести пять.       — Спасибо, Катюш, не стоило.       У обоих сердце удары пропускает через раз. Не говорят ни слова, пока что, глупо смотрят и улыбаются. Иногда, наверное, нужно просто глупо что-то делать, без определённого смысла. Можно просто сидеть, просто смотреть, просто дышать и думать о том, как же приятно, когда про тебя помнят. Юра где-то на подкорке улавливает, что так "просто" стало возможно только с другом. Только, когда он похлопал по плечу, поздоровался, вручил подарок. Но себе брюнет об этом не скажет. Не то чтобы боится признать, скорее ещё не до конца осознал. Он смотрит на предмет в руках как на что-то извне, открывать пока не решаясь.       В комнате раздался ещё один посторонний шум: скрип двери. Пора уже смазать петли. Татищев сперва удивился, ведь обычно секретарь стучит, и только потом входит, а никто другой посторонний этот кабинет и не посещает, а если и посещает, то, как произошло с Костей, — Юрия об этом предупреждают. А следом после негодования возникает возмущение и желание прикрикнуть, мол, стучаться, вообще-то, обязательно, и пусть проваливает этот человек куда подальше, ежели ему не нравятся такие установки. Но когда Юра увидел вошедшего, такие эмоции сразу пропали, сменяя собой лишь спокойствие.       — Пап... — Произносит тихо мальчик в дверях и мнёт от неловкости бумажки в руках. Потом он увидел и второго мужчину, тут же немного сменившись в лице. — Ой, здравствуйте, дядя Костя.       — Привет, Серёж. — Почти в один голос здороваются в ответ.       Серёжу, вообще, учили, что здесь нужно не "пап", а Юрий Иванович, и что не "дядя Костя", а Константин Петрович. Но привычка дитя берёт своё, да и возмущений от обоих он ещё не слышал, поэтому себя не исправляет. Мальчик проходит глубже в комнату, осматриваясь на наличие новых предметов. Всё как всегда: те же длинные часы с тяжёлым маятником, тот же серый календарь, на котором менялись только отметки дней, те же два стола; один побольше предназначен для чертежей, второй поменьше — для документов. И единственным интересным в этой комнате был Свердловск, которого юный Татищев видел далеко не часто. Хотя, пожалуй, даже тот интересовал не так сильно, как раньше.       Мальчик еле-еле передвигает ватные ноги, чуть утыкаясь носом в листы в руках, и приближается ближе к отцу. На него смотрят заинтересованно. Юра берёт на себя наглость пока что отложить коробочку рядом с собой на диван, и протягивает руку к документам, вручëнным ему Магниткой. Он пробегается по ним глазами, лишь мельком вникая в детский почерк, откладывает и снова переводит взгляд на сына. Тот чуть ли не спит на ходу, бледный весь, смотрит в никуда. Для Юры это зрелище — не из приятных. Он трогает мальчишку за плечо, тот дёргается. Уралов, наблюдая за ними, сквозь подавленную улыбку ловит чувство дежавю.       — Серёж. — Челябинск тянется и прижимает к себе сына, поглаживая того по чёрной-чёрной, как у него самого, макушке дрожащей ладонью. Мальчик выдыхает очень уж шумно, совсем не по-детски устало и измотанно прикрывая мокрые глаза, и кладёт голову на отцовское плечо. Тихий всхлип слышится по комнате, разбиваясь об острые углы и доводя обоих мужчин в помещении до лёгких мурашек по всему телу. — Ну, тише-тише. — Юра судорожно продолжает гладить Магнитку по голове, в непонятках глядя вокруг, с мыслями, как бы успокоить. Взгляд натыкается на недавно отложенную коробочку. — Ну-ка, смотри, что дядя Костя папке подарил.       Мальчик отстраняется от родственника, глядя на то, что тот держит в руках. Две ещё совсем тонкие дорожки слёз быстро подсохли. Печаль в Серёжиных глазах не ушла полностью, но слегка угасла: её сменило живое любопытство. Юра, сразу заметив перемену настроя сына, улыбнулся успокаивающе и успокоившись. Он посадил младшего на колени, но коробочку тому не передал, решив открыть сам. Тут уже за действиями Челябинска пристально начал следить не только Серёжа, но и Костя. Он с интересом бегал взглядом от подарка до лица приятеля, и обратно, не в силах держать в себе лёгкий трепет.       Первым внутрь коробочки взглянул мальчишка, сразу заискрившись от увиденного. Именинник, или же обладатель подарка, содержимое не смог увидеть из-за чужой головы, поэтому аккуратно поддел находящийся там предмет пальцами, доставая и показывая самому себе. В ладони, обжигая холодным тонким металлом кожу, находилась маленькая модель танка. Теперь и Юра не мог скрыть огня в глазах. Со стороны выглядит в какой-то мере забавно. Серьёзного вида брюнет, с большими синяками под глазами и ссутулившейся спиной, с радостью рассматривает предназначенную, вообще, для детей игрушку, рассказывая сидящей у него на коленях точной его копии, только поменьше, как устроена "чудесная машина", как старший её назвал. Уралова от такого вида пробирает на лёгкий смешок.       Прошло, может, минут с десять, как Серёжа перестал задавать вопросы, лишь слушая специально утихающую речь папы, а потом старшие и вовсе услышали сопение. Мальчик заснул на отцовских коленях, затылком упираясь ему в грудь, и всё не вынимал подаренную, вообще-то не ему, игрушку из рук. Челябинск сам рад бы заснуть, но позволить такой роскоши себе не может, наслаждаясь лишь недолгим отдыхом, чтобы потом проводить Костю, снова взявшись за работу над чертежом. Но это потом. Сейчас он гладит сынишку, убаюкивая.       — Он устал совсем. — говорит почти шёпотом. — На комбинате сначала безвылазно пребывал, я его сюда забрал, чтобы хоть немного отдохнул, — Юра замечает перемены в лице сына, делая голос ещё тише, — Так и тут ему дел невпроворот дали. А он маленький совсем.       Тембр у Татищева неровный, и непонятно: то ли от недавно скуренной сигареты, после которой шептать всегда неприятно, то ли от обеспокоенности сыном. Для себя Уралов отмечает, что второе.       — Спасибо, Катюш.