Норд-вест

“Таксисты некоторое время молчали. — Так а от чего он помер-то? — спросил наконец Жека. — Попёрся по льду на залив, — ответствовал Агеев. — Пёс его дебильный провалился под лёд, этот дурак старый полез спасать, ну и вот. Одежду он там на льду побросал, рыбаки увидели, вызвали водолазов. Получите-распишитесь, короче.       Зима выдалась тёплой — весь декабрь температура колебалась около нуля, то и дело норовя сорваться в откровенный плюс. Метели сменялись дождями, дожди — метелями. Аномалия, говорили соседи. Толич кивал и молчал; ему было ясно, что подобные “аномалии” связаны страшными, но закономерными узами с мазутными пятнами на серой глади Залива, с грудами разлагающихся рыбёшек, с растущими опухолями городов. Говорить об этом вслух было незачем: такие вещи понимают без слов — или не понимают никак.       Норд, до недавнего времени державшийся молодцом, внезапно и стремительно одряхлел; ему стало трудно вставать, износившиеся зубы не справлялись с сухим кормом, и теперь Толич каждое утро варил ему кашу с потрошками и фаршем. Волчья серая шесть на осунувшейся морде стала белой, как если бы Норд порылся в мешке с мукой.       Пурга завывала в древесных верхах, задувала под двери, заглядывала в окна белыми зенками. Сучки и волокна на сосновых дощечках складывались в живые узоры, подмаргивали, расплывались. Жестоко слезились глаза, пальцы еле-еле могли совладать со стамеской и штихелем. Ветшающий мир наступал со всех сторон, голосом матери бормотал что-то тёмное и непонятное, звал куда-то, о чём-то просил.       В какой-то из дней между Рождеством и Крещением Толич решил попробовать хоть разок за эту гнилую недобрую зиму порыбачить на льду. Лёд, конечно, был нехорошим — постоянные оттепели не давали льдинам как следует смёрзнуться, дожди вымывали в местах трещин и прорубей опасные полыньи, — но Толича эти мелочи уже не пугали.       Небо было хмурым с утра — вернее, с того уже довольно позднего часа, когда в северных зимних краях начинается астрономический день. Когда Толич спустился к Заливу, начался снегопад — поначалу плавный, как в сказках и добрых советских фильмах про новогоднее чудо, потом более хлёсткий, переходящий в метель. Толич понял, что рыбалки не выйдет. Но уходить от Залива, не пообщавшись с ним вдоволь, было тоже нельзя. Толич сложил бур и сумку с рыбацкими принадлежностями у крупного, приметного валуна, и двинулся в сторону снежного горизонта. Несведущий человек навряд ли бы понял, где обрывается материк и начинается застывшее море, но ноги Толича и сквозь полуметровую толщу снега почувствовали бы эту границу. Норд уже ковылял по льду, метрах в ста от хозяина — кажется, он расходился и хромал меньше обычного.       Где горизонт, Толич знал, но самой этой линии видно не было — её скрывало дымчато-серое марево. Сейчас и небо, и воздух, и сам свет были Заливом — а может быть, это Залив был и небом, и светом, и воздухом. Стихии пришли в поразительное единство, слились в сестринском объятии и окружили Толича, — именно так, как добрые старшие сёстры окружают новорождённого братика. Толич почти физически чувствовал, как в старческом теле возрождается тело младенца — не парня и не мальчишки, а младенца, накричавшегося досыта после явления в мир и теперь лежащего в колыбельке, сосредоточенного и розового, учащегося моргать и причмокивать крохотными губами. Улыбаясь этому возрождению, он перевёл взгляд на Норда — и обмер. Там, куда направлялся Норд, перламутрово-серый заснеженный лёд менял цвет на зеленоватый. — Норд, ко мне! — крикнул Толич, но дряхлый пёс — в первый раз за свою долгую жизнь — не повиновался команде. Чуть прихваченная морозцем, чуть заметённая снегом полынья проглотила его; с расстояния показалось, что это произошло мгновенно и беззвучно, как в немом чёрно-белом кино.       Толич подбежал к границе промоины. Остроухая волчья голова на мгновение показалась над тёмной водой и скрылась; в глубине полыньи ещё продолжалось плескучее тяжёлое биение, словно там ворочался тюлень или морж. Подспудным чувством, выразить которого в словах Толич не смог бы, он вдруг осознал, что Норд не нуждается в спасении. Норд указывает дорогу — в сердце Залива, в младенческую колыбель. Толич сбросил бушлат, снял ушанку, мутными голубыми глазами вгляделся в последний раз в метельное марево и ступил на расползающийся ледок. Залив ухнул, принимая его тяжёлое тело. Упрямое и привычное к плаванию, оно пыталось бороться, сопротивляться, цепляться за ледяное месиво — но Толич усилием воли приказал ему покориться судорогам и темноте. Направил его вслед за Нордом в стылую толщу. Неподвижную — но пульсирующую. Молчаливую — но гремящую молотом. Зовущую его по тайному имени. Вбивающую в умирающий мозг слова на родном языке. — Да ну нахер, — протянул Жека. — И пса нашли? — И пса нашли, — сказал Агеев без особой уверенности. Жека помолчал. — Я бы тоже полез, — произнёс он наконец. — А я знал, что ты идиот, — ответил Агеев. Метель усиливалась. Расстилала по ингерманландской земле поминальную скатерть.”       Эдик с грохотом отряхнул снег, налипший на сапоги, повесил куртку на вешалку и распахнул дверь в комнату. Вест неторопливо поднялся с лежанки, зевнул, потянулся, виляя пушистым хвостом, и вальяжно — как огромный голубоглазый кот — двинулся встречать хозяина. — Ну, здорово, — Эдик погладил пса покрасневшей от мороза рукой. — Щас поем чего-нибудь и в лес пойдём.              Чуть склонив набок голову, Вест наблюдал, как Эдик разогревает котлеты, заваривает чай, устраивается за тесным холостяцким столом. Если он и надеялся разделить с товарищем трапезу, то виду не подавал — разве что переминался с лапы на лапу, словно хотел что-то сказать, но стеснялся. Эдик отодвинул пустую тарелку, отхлебнул чая и включил ноутбук. Скайп сразу же блямкнул новым сообщением. — Добрый вечер, — сообщало окошко переписки. — Меня зовут Инна, я из редакции журнала “Прилив”. Нам понравился ваш рассказ “Норд”, и мы хотели бы его опубликовать. Разрешите задать несколько уточняющих вопросов? — Добрый вечер, — напечатал Эдик. — Разрешаю) — Мы правильно понимаем, что ваш рассказ призван привлечь внимание к проблемам экологии Финского залива и национальных меньшинств? — Нет, — ответил Эдик. — Это всё личное. — Поняла вас, — заверил чат. — Тогда ещё такой момент, для ясности: Э. — это Эдуард или Эльдар? Или Эрик? А то у вас тут только ник, без имени, и в рассказе только инициал поставлен. — Это Эйно.       Он встал. Достал из серванта немного запылившуюся бутыль “Абсолюта”. Протёр пальцем хрустальную стопку, налил, выпил, налил ещё. Огромная снежная Россия бушевала метелью за низким окном, и ижорская земля подымала ей навстречу свои еловые лапы — не то приветствуя, не то сдаваясь. Как ужиться двум этим силам, чтобы великая не растворила в себе малую, чтобы малая не разобиделась на великую? Как ужиться двум этим силам в истории и в человеческой горькой крови? Все ли могут найти в себе волю к любви — простой и грубой, как хлеб, и надёжной, как прибрежный гранит? Кто достоин земли? Кто достоин права хранителя? Вот он, например, — достоин ли? — Постараемся, Вестыч, — сказал Эйно и потрепал пса по холке.