Норд-вест

“— Царствие небесное, — Жека поводил рукой между подбородком и грудью, пытаясь перекреститься. — И сколько их помирает таких — дедулек, бабулек всяких. У нас вон по соседству тоже бабулька померла в том году, так неделю лежала гнила. — Ну так а чего ты хотел, — Агеев смахнул с кустистых бровей залетевшую через окно “Лады” снежинку. — Насрать всем на всех.       В этом Агеев был прав. Всем было на всех насрать — морально, но иногда и физически. Бродя с Нордом по берегам, — по галькам и валунам, по засохшему илу, по пескам, заросшим колосняком и диким шиповником, — Толич то и дело натыкался на груды мусора, человеческий кал, мазутные пятна, трупы бакланов и чаек, подстреленных из мелкашки и брошенных разлагаться среди камышей. Грудь стискивало угрюмой тоской. Но эта тоска была лишь верхушкой чего-то огромного, чёрного, что давило Толича каменным гнётом и выбивало почву у него из-под ног — лишь верхушкой обречённого молчаливого ужаса, с которым его мутно-голубые глаза смотрели на цивилизацию нового века.       Толич неплохо представлял себе тоннаж танкеров, принцип работы рыболовецкого трала, объёмы сливаемых в Залив отходов, последствия легальной и нелегальной застройки его берегов. Не хуже он представлял и всё то, что происходило на суше. Залив умирал на его глазах, и земля кровоточила загрязнённой желтоватой водой. Толич наклонялся к гниющей куче мелкой рыбёшки, брошенной на берегу браконьерами, и без отвращения вдыхал удушливый смрад. Норд обнюхивал кучу и принимался валяться в ней, забавно задирая крепкие лапы. Толич корил его, но не ругал; пожалуй, он даже радовался, что погибшим зазря окушкам и плотвичкам нашлось хоть какое-то применение. Норд, удовлетворённый новым парфюмом, скрывался в лесу; вечером Толич отмывал его хозяйственным мылом.       В деревне тем временем построили церковь — белую, с луковичным куполом, а-ля древняя Русь, но, конечно, не из камня, а из бетона. По воскресеньям у церковной ограды парковались чёрные “Паджеро” и “Мерседесы”. Всё население деревни, особенно злобные старухи и мордатые мужики в олимпийках, записалось в верующие. Толич в церковь даже не заходил. В бога, глядящего с мрачных икон, он не верил. Он верил в стамеску и нож, крючок и удилище. В древесину лиственницы и дуба, в мутное нежаркое солнце и ночные туманы над камышами. В смену времён года, в бессмертник, обсыпающий северное лето тысячами бледно-серых огоньков. В кислые яблоки и мелкую червивую малину. Говоря проще, Толич верил во всех богов своих предков, но не умел называть их богами — или, может быть, попросту не находил в том нужды. Сильнее всего он верил в Залив и в Норда.       Норд вырос в мощного, умного пса. Команды он выучил как-то походя — Толич никогда не муштровал его и не воспитывал по принципу пряника и кнута. Например, фразы “сидеть”, “сядь” и “а не сел бы ты?” Норд понимал соответственно их значению: по первой команде садился немедленно у хозяйской ноги, по второй принимал расслабленную полулежачую позу, по третьей отходил в сторонку и притихал, как нашкодивший пацанёнок. Поводка он не знал: чтобы смирно шагать вровень с хозяином, ему достаточно было спокойного “рядом”. Впрочем, к этой команде Толич старался прибегать как можно реже; он уважал свободу Норда — потому и получал взамен его безграничное доверие.       С чужими Норд вовсе не был доверчив. При приближении посторонних он преображался, как оборотень, — стряхивал пёсье добродушие и облачался чем-то волчьим, отправляющим чужаку тихий и однозначный сигнал: не суйся. Не связывайся. В такие минуты Норд напоминал Толичу беглого зэка-рецидивиста, способного одним незаметным движением выпустить человеку кишки. Но, как положено беглому зэку, без повода он этого умения не применял. Нападать ему пришлось лишь единожды — когда пьяный в дрезину сосед, пришедший выяснять земельные отношения, толкнул Толича в грудь. В тот раз Толич крепко перепугался за Норда и ещё долго проверял все окрестные кусты на предмет отравы, но сосед так и не решился на месть. Вероятно, швы на руке чему-то его научили. Сколько раз Норд был вынужден защищаться, Толич не знал, но на его глазах это случалось дважды: когда Норд мягко, беззлобно прикусил предплечье малолетнего негодяя, замахнувшегося на него бутылкой, и когда одним движением челюстей переломил шейные позвонки вертлявому пинчеру, впившемуся ему в бедро своими крысьими зубками. Пинчера Толичу было жаль, и он долго заглаживал вину перед его хозяйкой — впрочем, та больше гневалась, чем горевала. В остальном Норд был сдержан и воли своему тяжёлому норову не давал. Единственное — позволял себе порыкивать на Николая.       Николай появился в деревне на заре нулевых: рослый, щекастый, с широкими округлыми плечами, с тёмно-русой бородой, — окладистой, как у боярина, и холёной, как у попа. Купив немаленький участок у леса, он воздвиг себе (вернее, приезжие рабочие воздвигли под его руководством) разлапистое сооружение из ароматных сосновых брёвен — у Толича оно ассоциировалось со словами “терем” и, почему-то, “вертеп”. Сам Николай гордо называл вертеп русской избой. В местном магазинчике, служившем пенсионерам чем-то наподобие клуба, Николай ящиками закупал самое дорогое пиво, — пенсионеры с удивлением понимали, что одет он в самую что ни на есть настоящую косоворотку, — и неприятным масляным голосом вещал об истоках, традициях и возращении к русским корням. Через некоторое время к поиску корней присоединилась хитроглазая, грудастая бабёнка; они венчались в местной церкви при большом стечении господ на “Паджеро”. Норд порыкивал на Николая, — не столько злобно, столько ворчливо, — и Толич его понимал.       Миновав вертеп, магазин, рассыхающиеся домишки и новые кирпичные коттеджи, Толич выходил на грунтовку и спускался к Заливу. Норд бежал впереди, помахивая тяжёлым волчьим хвостом, потом исчезал в зелёных лесных дебрях. По топкой хлюпающей тропинке Толич пробирался к импровизированному причалу, отвязывал швартовы и с усилием выталкивал лодку из камышей. Болотники увязали в чёрном иле, пахнущем гноем и лазаретом. Толич вставлял вёсла в уключины, лавировал между плескунов, отдалялся от берега, становился на якорь, разматывал снасти. Первая поклёвка всегда казалась ему незаслуженной наградой, нечаянным чудом.       Умирающий Залив говорил с ним прозрачными губёшками рыб. Толич снимал с крючка трепыхающуюся краснопёрку и поднимал к лицу, словно силился расслышать напутствие — или проклятие — на исчезающем языке. “Родной язык” по-ижорски будет maa keeli, “язык земли”. Это Толич знал, но из газетной статьи, а не от деда, не от прабабки. Толич свешивал руку за борт, смывая рыбью прозрачную слизь. Залив по-собачьи лизал узловатые пальцы.”       Эдик исправил несколько мелких ошибок и закрыл файл с рассказом. За окном завывала метель; воспоминания о лете разбередили сердце, и теперь нестерпимо хотелось свежей черники и брызгов воды из-под вёсел. Лето было хорошим — в меру туманным, в меру дождливым, обильным на ягоды, грибы и западные ветра, сулившие добрый клёв. Эдик покончил с отделкой дома, вовремя сдал издателю рукопись, над которой работал всю зиму и половину весны, и даже получил гонорар, позволявший спокойно прожить пару месяцев. Голубоглазый Вест заматерел, из нескладного подростка превратился в статного, быстроногого кобеля. Как минимум раз в неделю Эдик с Толичем выходили в море на деревянной лодке из тех, что в народе называют фофанами. У Толича клевало, у Эдика нет; в конце концов Толич не выдерживал и требовал, чтобы Эдик показал ему наживку. Эдик показывал истерзанного червя, насквозь пронзённого огромным крючком. — Это что такое? — спрашивал Толич. — Ты кого собрался ловить? Мормышку возьми.       Эдик находил среди россыпи крючков тот, который назывался мормышкой, и принимался неумело крепить его к леске. Толич хмыкал, но едких комментариев не отпускал. Эдик краснел, но не оправдывался. На пятнадцатый раз узел получался нормальным. К середине лета Эдик стал извлекать из Залива вполне достойный улов.       Вест неизменно ждал рыбаков на берегу. Норд появлялся откуда-то из чащи — иногда покрытый болотной жижей, иногда — птичьим пухом и перьями. Эдик разжигал костёр — с огнём он обходился ловко и сноровисто. Толич потрошил окушков старым, ещё советским складным ножом. После миски ухи и пары-тройки глотков из мерзавчика Толич начинал говорить. — Мудаки чёртовы, — говорил Толич. — Васькиного Джека грозятся отравить, якобы он курей задушил. Кому, нахер, сдались эти куры? — Лисица могла, — чуть подумав, отвечал Эдик. — Я вчера одну видел. — Одну, — крякал Толич. — Лисиц здесь когда-то было незнамо сколько. Лоси были. Кабаны были. Где всё? Убили всё. Всю землю убили, море убили, собаку и ту в покое оставить не могут. — Собаку вообще нельзя обижать. Собака — это наш хранитель. Ну или проводник, — Эдику водка тоже развязывала язык. — Знаешь, Толич, я недавно нашёл книжку такую, сборник чукотских легенд. Вот там очень хорошо об этом сказано. Хотя я и до книжки всё это знал. — Мы тут сами как чукчи, — хмыкал Толич и совал Норду смоченную в рыбном бульоне горбушку. — А ты знаешь ижорские легенды? Ну, сказки там какие-нибудь, — допытывался Эдик, в глубине души стыдясь себя и посмеиваясь над собой — в такие минуты он чувствовал себя Шуриком из “Кавказской пленницы”. — Откуда? — Толич поднимал мутно-голубые глаза. — Я тебе бабка-сказительница, что ли? Вон иди к Николаю корни искать.       Эдик корней не искал. Корни сами находили его — и опутывали, как повилика или мышиный горох. По вечерам в старом доме поскрипывали стропила, Вест посапывал на лежанке у печки, а Эдик рассматривал скачанные из интернета старинные фотографии и пытался понять, не могла ли суровая женщина в белом платке быть его прапрабабкой, не мог ли рахитичный мальчонка-заморыш в засаленном картузе быть его прадедом. Эдик открывал недавно привезённый из Города учебник финского языка и прилежно, как школьник, переписывал в тетрадку хитроумные падежи, перекатывал во рту странные мелодичные слова. Эдик начинал работать над новым заказом — научно-популярной книгой о русских купцах — и ловил себя на том, что ему хочется перескочить через франции с индиями и написать огромную главу о новгородцах, осваивавших ингерманландские земли. Бывали дождливые дни, когда Эдик приходил с Вестом в мастерскую Толича и просил научить его чему-нибудь из резчицкого ремесла. Геометрическая резьба ему не давалась; Эдику не хватало терпения сотни раз совершать одно и то же движение, вырезая идентичные треугольнички или ромбики. Зато объёмные фигурки получались весьма симпатичными — пузатый медведь, леший, казак с усами и чубом. — Молодец, — говорил ему Толич.