last words of a shooting star

«Я боюсь приблизиться к тебе, боюсь коснуться твоей смуглой кожи и оставить на ней тут же полыхающие ожоги, я боюсь услышать запах весенних лилий и твой собственный крик, но больше всего я боюсь сделать тебе больно» На улице стояла паршивая погода: дождь тарабанил по дребезжащим окнам, холодные порывы ветра завывали и протискиваясь сквозь щели в окнах, заставляли ставни жалобно скрипеть. Еще вчера телевизионщики со всех каналов в унисон твердили, что ближайшая неделя будет ясной, а днем отметка термостата подскочит до рекордных +25 в октябре — чему конечно никто из жителей Монда не верил — их отдаленный городок стоял на самой окраине и был окружен тихим и могучим океаном. По правде говоря, большинство жителей даже не обращали внимание на прогноз погоды и старались избегать пустую болтовню метеорологов — они все равно не могли предсказать пойдет ли завтра проливной дождь или весь день будет стоять невыносимая духота, от которой стынет кровь в жилах, а пот катится ручьем. Никто точно не знает почему все живущие в этом треклятом месте предпочитали играть в русскую рулетку и надеясь лишь на свое нутро — угадывать погоду каждый божий день. Вот и сейчас на узких улицах тут и там мелькали лишь яркие дождевики детей, которых забирали со школ родители, торопившиеся поскорее прийти домой и принять горячую ванну, и темные костюмы офисных рабочих, что толпились на остановках в ожидание автобуса и сливались в одно черное бесформенное пятно. Лишь однажды, всего на миг, среди этого месива промелькнула тень идущего быстрыми шагами человека, что чертыхался на ходу и безуспешно пытался накрыть макушку ладонями; его волосы давно уже промокли, а челка не хотела слушаться и постоянно спадала на лицо. Парень невысокого роста в мешковатом черном пальто, блестящим от крупных капель, привлекал к себе внимание прохожих своим ярким и поистине необычным цветом волос — они иссини сияли под тусклым светом фонарей и свисая до плеч, завивались на концах под тяжестью дождевой воды. Он шел быстрым шагом и старался как можно ближе держаться к витринам закрытых магазинов, прячась под козырьками и высматривая наиболее безопасный и быстрый путь, надеясь лишь что небо прояснится хотя бы немного и он сможет в целости и сохранности добраться до дома. В какой-то момент он остановился и резко обернувшись, побежал в другую сторону, стараясь как можно быстрей перебирать ногами по выцветшему серому асфальту. Пока он дошел до двухэтажного здания с яркой неоновой вывеской на улице стало смеркаться, диск солнца полностью ушел за горизонт и ничего кроме дребезжащего по карнизам дождя слышно не было. Само здание было выложено темно-красным кирпичом и на вид могло показаться очередным жилим домом, которых в округе было полно. Перед входом стояло несколько столов и стульев — сейчас же аккуратно составленных в углу и закрытых брезентом — а на двери висел большой красный знак, на котором размашистым подчерком было выведено, что вход несовершеннолетним строго воспрещен. Рядом с плакатом также красовался красный феникс — знак принадлежности хозяина к состоятельной и значимой семье — он смотрел вниз и своими крыльями словно зазывал мимо проходящих зевак и встречал постоянных клиентов. Еще раз собравшись с духом парень потянулся к дверной позолоченной ручке и резко дернув, открыл тяжелую дубовую дверь. Его тут же обдало жаром идущим от камина, который прилегая к задней стене отбрасывал уродливые тени на осунувшиеся лица рядом сидящих и служил основным источникам тепла. Внутри таверны, в отличие от улицы где густую как смола тишину обрывал лишь грохочущий гром вдалеке, стоял шум и гам; в каждом углу сидело по посетителю, одни выпивали в одиночестве, а другие делили ложу с собутыльниками. Присмотревшись повнимательнее вошедший отметил, что и на втором этаже не куда было яблоку упасть — все было занято раскрасневшимися и разгорячившимися клиентами, которые выпивали и смеялись во весь голос. Несмотря на оживленность и заполненность первого этажа сцена по середине пустовала — сегодня была среда, а выступали лишь по пятницам и субботам, обычно на ней читали поэмы барды, с лирой в руках, о подвигах героев или местные зеваки, пытающиеся после бутылки хорошего виски поймать высокую ноту и подражать известным во всем городе певицам. Лишь несколько мест возле бара пустовали и то угловые, скрытые тенью двери — они редко были заняты кем-то ведь находились слишком далеко от сцены и редко пользовались спросом среди клиентов. Однако промокшему до нитки парню было плевать на удобство, как свое так и чужое, поэтому растолкнув парочку людей локтями, он подошел в плотную к стойке и занял одно из дальних мест, надеясь что никто его не заметит в стоящей суматохе. Сняв темное войлоковое пальто и положив его подле себя, парень попытался выжать свои длинные волосы и лишь прицокнул языком заметив, что они полны колтунов, распутывать которые ему придется не меньше часа. Иногда, и только лишь иногда, он подумывал отрезать их под корень и ходить с обыкновенной короткой стрижкой, однако всякий раз как он подходил к парикмахерской возле дома, страх потерять то, что напоминало ему о месте где он родился, его доме, пронизывал насквозь и по итогу он лишь томно вздыхая уходил по своим делам, забросив идею о стрижке куда-то далеко. На самом деле, прийти сюда для него стоило многих усилий, он редко когда находил в себе силы и смелость показаться здесь и решался заглянуть лишь когда горло сдавливало чувство одиночества, а гусиная кожа зудела и отдавалась болью в сердце. Находясь здесь среди людей, которые не обращали внимания на него, но в случае чего могли хорошенько заехать по лицу и вывихнуть челюсть, и чувствуя физическое давление забытых воспоминаний и моментов, о которых знали лишь двое, помогали расслабиться и перекрыть чувство отвращения к себе. Он еще раз осмотрелся и подметил, что за прошедшие недели ничего не поменялось от слова совсем, изнутри помещение было точно такое же — какое он запомнил его в прошлом месяце когда смог пробраться незамеченным и пожирая глазами все на своем пути — запомнить все что успел. На стенах все еще висели картины в толстых рамках, они единственные сияли в полумраке, а лампочки на люстрах лишь иногда мигали и отливали все тусклым желтым светом. Он отлично помнил, что хозяин предпочитает нейтральные цвета и терпеть не может кричащие и ядовито-кислотные, что и было одной из причин почему таверна никогда не пустовала — многие предпочитали ее безвкусицу клубам в которых играла оглушающая музыка, одежда липла к телу, а каждый второй наровился засунуть руки своему соседу под рубашку. Он бы еще раз обошел все взглядом и попытался найти хоть малейшее различие, что могло бы заинтересовать его как его мысли прервал тихий, но настойчивых кашель, привлекший внимание сидящего. Стоя по ту сторону стойки на него с нескрываемым раздражением и брезгливостью смотрел хозяин бара — высокий парень лет 25 с закатанными рукавами белой атласной рубашки, заправленной в темные кожаные брюки на шнуровке. На самом деле никто из новых постояльцев и не признал бы в нем хозяина — он был похож на мальчишку едва ступившего порог заведения с трясущимися руками, из-за бледной кожи и ярких, словно рубины, глаз которые и выдавали его настоящий возраст — вокруг них пролегли глубокие тени из-за постоянной работы и бессонных ночей, а на лбу уже проступала складка из-за прищура, с которым тот смотрел на мир. Простая одежда, плотно прилегающая к телу подчеркивала фигуру, а напряжение в плечах и сутулость говорили о высоком росте. И все же, первое что бросалось в глаза каждому кто хоть раз обращал на него внимание были его волосы, собранные всегда в высокий хвост и отливающие помесью агата и граната, они порой меняли свой цвет от ярко алого до насыщенного бордо, и как и феникс на двери, говорили о принадлежности к знатному роду. «Ты что тут забыл? Или я не ясно выразился в последний раз, когда сказал что не желаю видеть твое лицо на пороге моего заведения?» Голос был его груб и холоден, а слова ранили в самое сердце, вонзаясь глубоко в плоть и заседая там, оставляли после себя глубокие порезы. В его глазах полыхала нескрываемая ненависть и презрение, смешавшееся с ярко красной радужкой. «И тебе привет, Дилюк. Я тоже по тебе скучал» Вымученная улыбка сникла под грозным взглядом собеседника, а синеволосый проклял судьбу, вселенную или что там существует за свою неблагосклонность — ох как он хотел чтобы сейчас вместо полыхающих огнем глаз он встретился со скучными серыми Чарлза, что еще жаловал его и с удовольствием разливал любой понравившийся ему напиток. «Я не слышу ответа на свой вопрос, какого черта ты пришел сюда? Мне что нужно самолично выдворить тебя чтобы ты понял-» «Как грубо вы разговариваете со своими клиентами, мастер Дилюк, хах. Если вы как обычно не заметили то на улице идет ливень уже который час, и как я понимаю прекращаться он не собирается в ближайшее время вовсе. У меня нет другого выбора, кроме как отсидеться здесь, другие заведения в ближайших двух кварталах закрыты и ты знаешь об этом. Я в жизни бы не вступил в это змеиное гнездо если бы была возможность, но как видишь ее нет; я уйду как только согреюсь или небо прояснится хоть на немного» Он прекрасно помнил как того раздражает когда к нему обращаются на «вы», а потому отвечая в своей привычной нахальной и жеманной манере речи, с удовольствием смотрел как на напряглись мышцы его лица, а прищур глаз лишь углубился. Дилюк поджал губы и с минуту смотрел на него, испепеляя тяжелым взглядом все это время не моргая; он словно продумывал следующее свое действие и совершено не обращал внимание на раздающийся что тут, что там смех и возгласы хорошо подвыпивших мужчин. Он чувствовал как внутри его разгорается пламя, а в горле першит от поднимающегося недовольства, но ничего не мог поделать с собой — он знал что прямо сейчас ему не хотелось покидать свое место и за шкирку пытаться выгнать сидящего напротив, если он хочет избежать лишних разговоров и слухов, что словно паутина окутают его и заполнят все щели в людских сердцах. Еще раз вздохнув — в последнее время он все чаще позволял усталости и эмоциями взять вверх — он опустил руки и резко обернувшись бросил через плечо «Как бы сильно мне не хотелось выпроводить тебя прямо сейчас, у меня полный бар клиентов, чьи гадкие ручонки пытаются пока я не вижу заграбастать лишнего пойла, поэтому разбираться еще и с тобой у меня просто нет ни сил ни времени. У тебя есть время до закрытия — а потом чтобы я больше не видел тебя на пороге» Он оглянулся посмотреть в след удаляющемуся Дилюку, который уже не обращал на него никакого внимания и все с тем же хмурым взглядом принимал заказ у стоящего рядом паренька. У него были короткие пшеничные волосы, зеленые глаза и потерянный взгляд кролика, попавшего в руки хищника. Сам же Кэйа растянулся в ленивой улыбке и подпер голову руками — он был настроен на хорошую ссору и готовился к тому что домой вернется с парой синяков на ребрах и руках за свой длинный язык, держать который за зубами он так и не научился. Поудобней усевшись на стул, он отметил что в последний раз они виделись весной, когда в воздухе витал терпкий аромат только распустившихся цветов и ночной свежести, на улицах догорали свечи — что были явными признаками давно ушедшего фестиваля фонарей. Еще тогда их отношения были натянуты и за последние пару лет они только и обменялись что парой колких фраз, брошенных вдогонку, в адрес друг друга, стараясь как можно больнее уколоть второго и вонзая острые ножи в спину как самим себе так и всем кому не посчастливилось оказаться рядом. Обычно они виделись друг с другом только когда их общие друзья и знакомые созывали очередные встречи, на которых всегда стояла угнетающая атмосфера, накрывающая с головой и не давая дышать всем кто находился в радиусе 100 метров. В тот самый день — Кэйа помнил его как никто другой: слабый утренний дождь, что подобно слезам скатывался по щекам и пропадал где-то в низине; тишину что прерывали только их крики и привкус крови во рту от разбитой губы и языка, который он успел прикусить в последний момент — один из них поставил точку на том подобие цивильных отношениях, что были, а у второго не было выбора кроме как согласится, при этом сначала хорошенько заехав по лицу и начав драку. Тогда ему пришлось еще две недели прихрамывать от гематом на нижний части живота и обрабатывать руки спиртом во избежание попадания инфекции в разодранные до крови костяшки. Однако прямо сейчас Кэйа не горел желанием копаться в воспоминаниях, надежно спрятанных где-то глубоко внутри и предстающих в цвете лишь в кошмарах или во время бессонных ночей, когда тени ушедших и забытых людей танцевали на его стенах и водили хороводы на потолке, ехидно смеясь. Несмотря на то, что изнутри само здание выглядело простым и скучным на чей-то вкус, оно продолжало пользоваться высокой популярностью, по большей части из-за качества пойла, которое не могло сравниться ни с каким другим. Все знали, что «Ночной Ангел» живет своим именем, а хозяин — наследник винной компании своего отца — поставлял алкоголь с проверенных мест, поэтому никто не боялся на утро проснуться с убийственно пульсирующей болью в висках и, выворачивая кишки в ведро, сглатывать желчь с чувство собственного достоинства. На самом деле Кэйа редко позволял себе выпивать в свое удовольствия, нет конечно он часто закидывался парочкой стаканов пива или вина когда ему хотелось убить копошащееся чувство обиды и боли внутри, но по-настоящему пил он редко потому, что для полной отключки ему надо опустошить не менее бутылки скотча, одному которую прикончить он не мог просто потому что это выглядело жалко со стороны. Даже посещая бары в компании близких ему людей или обычных незнакомцев, с которыми он встречался на улице, он не напивался никогда до беспамятства ибо страх сболтнуть чего лишнего всегда дышал в затылок и напоминал о том что ничего в этом мире не развязывает язык лучше чем отличные виски. Наоборот, Кэйа знал все лучшие таверны в городе только для того чтобы знать куда водить своих жертв — мужчин и женщин чьи порочные секреты ему хотелось знать на этот раз. Он выслушивал их долгие, душные разговоры и лишь улыбался приторными как мед улыбками, скрывая свое отвращение за бокалами вина на тонких ножках. Порой ему хотелось вцепиться некоторым из них в глотки и заставить заткнуться хоть на минуту — иногда их слова несли в себе столько извращения что даже он не мог продолжать слушать — но по итогу лишь вонзал ногти в огрубевшую кожу ладоней и молился чему-то или кому-то прекратить его мучения. Наконец-то выбрав напиток среди сотни похожих, он отложил меню на край барной стойки и прикрыв глаза махнул рукой в сторону Дилюка. Ему не надо было видеть или слышать его шаги, раздраженное хмыканье и еле заметное движение копны ярких волос на макушке чтобы знать что тот прекрасно заметил его жест и подойдет в ближайшие пару минут. Порой его пугало как много он знает о нем — все же вместе проведенные года научили Кэйю различать эмоции Дилюка с безукоризненной точностью, от скрытого презрения, внутренней напряженности и заканчивая детской ехидцей — несмотря на то, что дни когда они смотрели друг в другу глаза с восхищением давно канули в лету. В его мутном сознание он все еще оставался мальчиком с еле заметными веснушками на щеках и глубокими ямочками в уголках рта, который не любил зиму и боялся приведений в шкафах, пил чай с ежевикой и не любил сладкое. Теряясь в обрывках воспоминаний, что были выжжены в его сердце и потому забыть их было невозможно, он даже и не заметил как на самом деле было много людей сегодня; нет конечно в «Ночном Ангеле» всегда было людно — все же бизнес шел в гору — но сейчас он физически ощущал давление со стороны. Свет на потолке накалился до предела, а мигающая лампочка решила изжить свое прямо сейчас, не переставая меняя освещение комнаты с черного на ослепительно белый. Внезапный крик отвлек его — это на первом этаже сидела шумная компания, очередных работяг, которые подобно рою пчел заполняли щели каждого дома ровно 4 раза в год когда местные компании и шахты давали им отдых. На этот раз их было 8 человек и несмотря на свой вид — обшарпанный и откровенно говоря грустный — количество бутылок на их столе лишь росло и не собиралось уменьшаться ни на одну. Они пили и ели за троих, улыбались от уха до уха и походили на болванчиков, которые пляшут из стороны в сторону на витринах игрушечных магазинов, из-за своих непропорционально больших рук и остекленевших глаз. Сам же Кэйа, как уже упоминалось выше, старался избегать лишнего прикосновения к его коже чужих пальцев и запаха перегара, который словно туча нависал над теми кто теряя рассудок пытался вжаться между такими же как и он — пьяными и отдаленными от реальности. Со стороны это выглядело парадоксально, он никогда не оставался один и всегда был рад отсидеться с кем-то, но при этом сам же желал лишь тишины и покоя. Скорее именно здесь и пролегала черта между ним и другими, он не жаждал людского внимания и общения для удовольствия, для него все эти проведенные с чужими людьми ночи были лишь своего рода эскапизмом: они помогали раствориться в ненужных чувствах и сосредоточиться на чем-то одном. Иногда он думал что поступает неправильно: каждый утро он сбегал без оглядки к себе и пытался стереть чужие отпечатки на теле — тратя часы в ванной, просто отмокая и думая о том что если он не перестанет глушить одну боль другой, то рано или поздно сведет себя в могилу и тогда ничего кроме страданий ему не останется. В этот момент случилось три вещи, которые косвенно повлияли на его вечер и о которых, возможно и только возможно, он жалел. В момент когда дверь таверне открылась и на пороге показалась фигура молодого человека облаченного в длинный плащ с высоким воротом стойкой, на улице раздался грохот и с неба, словно лопнувшая нить жемчуга, посыпались тысячи белоснежных бусин, которые отбивали свой нетипичный ритм по оконным рамам и градинками скатывались вниз. Кто-то мог усмехнуться и подумать, что такого эффектного появления не было давно, а остальные же не предали значения мужчине, который широкими шагами прошел вперед и сел по правую руку о Кэйи. Только сейчас последний заметил что одет незнакомец необычно — высокие кожаные ботинки плотно облегали ноги, кое-где из-под черной рубашки на подхвате выглядывали участки смуглой кожи, на руках же мужчина носил перчатки, а на нижней части лица отчетливо виднелась щетина 2-недельной давности. Неудивительно что какое-то время большая часть первого этажа откровенно и оценивающе пялилась на него, но не найдя ничего интересного — возвращалась к своим делам — безудержному веселью на фоне затуманенного рассудка. Однако Кэйа поймал себя на мысли что взгляд с которым вошедший окинул помещение, его пугает, в приглушенном свете казалось будто он подобно хищнику скалится и рыскает в поисках жертвы. «Сиерра Силвер» Его желание поиграть на чувствах Дилюка в «кто кого заденет больше» пропало после появления странного незнакомца, сейчас все что он хотел — это унять дрожь в руках и выпить хорошей текилы. «Мне пожалуй тоже что и ему» низкий и басистый голос вывел его из оцепенения, и с тенью любопытства, Кэйа посмотрел на мужчину, который прямо сейчас крутил в руках монету с выгравированной на ней цифре «восемь» и смотрел куда-то за спину Дилюку, который в свою очередь плотно сжал губы — он только хотел сказать первому, что если тот решил играть с ним и убежать при первой возможности, не закрыв счет — то он прямо сейчас, самолично выдворит его за дверь. Ему не нравился сидевший перед ним, сразу было понятно что он не от сюда, пыльная и грязная одежда говорила о пройденных пешком нескольких милях, а то и больше под таким дождем. Он не был похож на бродягу, на его талии красовался кожаный ремень, который не сомневался Дилюк стоил не малую сумму, он как знающий толк в деньгах и дорогих вещах, всегда с умом подмечал таких клиентов, что могли одним взмахом руки опустошить его полки, скупив даже те вина, что хранились глубоко под землей и видали свет лишь раз в несколько десятков лет. И все же ему не нравилось с каким животным желанием он пожирает глазами каждого на своем пути, пытаясь найти того кто развлечет его сегодня. Послышался лязг посуды и прямо перед лицом Кэйи оказался стакан доверху заполненный странной жидкостью прозрачного цвета. Не смотря на то, что Чарлз в свои смены впускал его через задний вход и обслуживал пару раз в месяц не говоря никому не слова — в знак их давней дружбы — Кэйа любил когда его барменом был именно Дилюк, у того всегда получались лучшие напитки (говорить об этом первому он не собирался, иначе навсегда попрощался бы с возможностью посещать «Ночного Ангела»). Отпив немного, он почувствовал как в горле запершило — теплая жидкость терпкого вкуса разливалась по его телу и заполняло каждую его часть своим теплом. Опустошив стакан, Кэйа почувствовал себя намного лучше; на его щеках заиграл слабый румянец, а на душе стало спокойней. Он несколько раз бросал взгляды на своего соседа, который лишь иногда поднимал взгляд со своей монетки и то на пару секунд, снова затем возвращаясь к более как ему казалось интересному занятию. «А по тебе не скажешь что ты любитель крепких напитков, а?» Он наконец-то поднял свой цепкий и колючий взгляд, вцепившись им в профиль Кэйи. «Эй, бармен! Две порции ржаного виски «Черный принц» и побыстрей», затем обращаясь только к нему продолжил «Попробуй, тебе должно понравиться» «А по тебе не скажешь что ты можешь позволить распивать дорогие виски, учти что хозяин спустит с тебя шкуру прежде чем ты попытаешься удрать не заплатив сначала» Кэйа растянулся в своей привычной ленивой улыбке, в его глазах танцевали веселые смешинки, а сам он позволил себе вернуться к привычной копии себя — бросавшей вызов и завораживающей как женщин так и мужчин. Он никогда не заигрывал первый, лишь искусно отвечал и подражал атмосфере, окутывающей его и других, сидящих на соседнем месте подвыпивших и похотливых партнеров. «Если бы я хотел, то мог с легкостью купить каждого тут сидящего, и сверху набросить пару сотен. Поверь мне, такому как я не стоит труда заплатить за такого как ты. Выбирай любой напиток и дай мне возможность расплатиться за него. Это наименьшее чем я могу порадовать такого красивого парня» Его разговор прервал звук разбившейся посуды и Кэйа увидел как один из стаканов, разлетевшись на мелкие осколки и расплескав что-то похожее на обычное вино, перезвоном откликнулся в его ушах. Никто не обратил должного внимания, стеклу было свойственно трескаться, ломаться, разлетаться на куски; а в таверне где у каждого третьего двоилось в глазах и голова шла кругом — это было каждодневным занятием. Передернув плечами, он отвернулся и не заметил как мужчина сидевший по правую руку облизнул сухие губы и плотно сжав монетку, с еще более настырным и грязным взглядом посмотрел на него. Он, сидя ближе всего к входу, уловил как при его словах сжались кулаки у стоявшего за барной стойкой и с какой силой он поставил их виски. Если в начале он планировал лишь позабавится с пареньком и разбавить свои скучные ночи, то сейчас желание сломать его опьяняло сильнее выпитого алкоголя, до состояния, когда он сдерживал свое животное желание набросится на него и съесть живьем. В это время, Кэйа который не замечал яростные взгляды, брошенные Дилюком и уродливой улыбки, обнажающей желтые и подгнившие зубы загорелого мужчины, чувствовал что начинает пьянеть — несмотря на несколько выпитых напитков, за которые так услужливо платил его новый знакомый — он уже ощущал покалывание на кончиках пальцев, слабость в руках и ногах, а на его лице сияла глупая ухмылка, пропадающая лишь на миг, когда ему приходилось пробовать другой, совсем не похожий как его заверяли, вид скотча. Он заметил что практически не контролирует себя лишь когда теплая ладонь легла на его бедро, а в глазах его соседа появились похотливые огоньки. Кэйа знал к чему все это идет и прекрасно понимал что тот хочет лишь секса от него и в любую другую ночь он с удовольствием бы согласился, но на улице все еще шел дождь, а в его планы не входило возвращаться к себе домой промокшим до нитки. Он обдумывал как бы спихнуть руку, которая опасно подбиралась к его талии, искал подходящие слова и не мог понять почему прямо сейчас все мысли в его голове перемешались друг с другом, думать неимоверно сложно, но тяжелее всего заговорить. Как вдруг его обдало волной тепла, такого сильного, что на секунду он затаил дыхание и сжал руки в кулак; все перед ним заиграло яркими красками, а сердце стало глухо биться в груди. Ему показалось на миг, что он почувствовал как кто-то гладит его по спине и что-то шепчет на ухо, как чьи-то прикосновения к его оголенной кожи приносят неимоверное удовольствие, от которого хотелось закрыть глаза и растворится в нем полностью. «Весь вечер я смотрел на тебя и думал, как такой красивый парень и совсем один сидит в таком богом забытом месте?» он слышал шепот над самым ухом и еле различал слова в таком шуме. «Я решил что это мой долг, позаботиться о нем сегодня, не согласен со мной?» Кэйа тихо постанывал и дивился тому, как его тело реагирует на такие слова — он не считал себя чувствительным, даже наоборот, для него не было ничего приятного и возбуждающего, он чувствовал слабую неприязнь всякий раз когда кто-то пытался завладеть его вниманием и почувствовать отдачу от него и его тела, которое подобно кукле лежало без движения. «Я знаю одно место где мы с можем уединится и никто не сможет помешать нашим играм. Хочешь я покажу его тебе? Тебе станет намного приятней и лучше окажись ты там сейчас» Кэйа ничего уже не видел перед собой и с трудом различал что ему говорят. Он не знал что делать, куда бежать и на кого смотреть, потому что боялся что если встанет то тут же снова осядет, так сильно кружилась у него голова. Очередной раз пробегая глазами по лицам, сидевших рядом и не обращающих особого внимания на то что происходило прямо у них под носом людей, его взгляд остановился на красной копне волос. Скосив взгляд он увидел Дилюка, который взирал на них с ужасом и отвращением — как в тот самый день три года назад — Кэйе даже показалось что он что-то говорит, но прочитать по губам что именно он не мог. Воспоминания нахлынули на него с новой силой, он почувствовал вкус крови во рту и запах металла, все мысли в его голове перемешались и роились подобно пчелам в улье. Смотря только вперед и физически ощущая ненависть, которую Дилюк вкладывал в каждый свой вдох, он не мог остановить поток звуков в своей голове, процесс уже был запущен и все что ему остается сейчас это срочно найти что-то или кого-то с достаточной силой и желанием затмить заплаканное веснушчатое лицо перед ним. Не думая больше не секунды, он одним рывком — о чем пожалел спустя пару секунд когда комната закружилась перед самым его взором — повернулся к мужчине и улыбаясь самой сладкой улыбкой на которую был способен, кивнул головой в сторону выхода. Тот же, прервав свои речи, лишь оскалился и притянув его к себе за талию вытянул из кармана пару сотен купюр, бросил их на стойку и перегнувшись сказал слова, предназначенные только для одного во всей таверне. «Я одолжу его на сегодня, а может быть и на завтра, а может быть и навсегда. Поверь мне, этой ночью будет весело нам обоим, нельзя ведь оставлять без присмотра такие красивые трофеи, ты согласен со мной? Держи вот за напитки и прощай» Он залился противным смехом, больше похожим на гогот гиены, и подхватив за плечи Кэйю, увел того в неизвестном направление прежде чем Дилюк смог разомкнуть губы и выплеснуть все что хотел сказать в его сторону. Послышался звон посуды — это очередной стакан рассыпался в его руках, впиваясь стеклышками бирюзового цвета в ладони и исчезая на деревянном полу залитым кровью. ………. Сквозь пелену ночи был слышен только ритмичный стук дождя по крышам, плотно прижавшихся друг к другу, домов и редкое цоканье каблуков по каменной дорожке. На пустынных улицах города не было ни души, лишь иногда в темных переулках мелькали тени ни то обычных бродяг, кутавшихся в платки и пряча пальцы в рукавах, ни то жалобно мяукавших кошек. Лишь в одном из отдаленных домов, что больше походил на трещавшую по швам коробку, было слышно еле уловимое дыхание, нарушавшее тягучую тишину. В комнате с задернутыми шторами горчичного цвета и кроватью, на которой только что и был матрас весь в пятнах, лежал человек, накрытый чем-то на подобие грязной простыни серого цвета. Его длинные синие волосы, словно мочалка, спутанными прядями безжизненно спадали на оголенное тело, когда-то блестя в лунном свете, сейчас они отражались в ней подобно сухим василькам. Он лежал с закрытыми глазами и не решался их открыть, зная что ему придется столкнуться с жестокой реальностью, мокрым от дождя потолком с прогнившими досками и своим изуродованным и нывшем от боли телом, просившим пощады. Ему казалось, что все силы покинули его тело — он не мог пошевелить пальцами рук, что затекли от бельевых веревок и сейчас распухнув покрывались синяками, открыв рот он услышал лишь тихий стон и тут же перестал пытаться заговорить — казалось прямо сейчас не только на душе у него скребли кошки, чувство собственной безнадежности полностью поглотило его. Вместо этого он попытался вспомнить что произошло и ничего кроме холода, пробирающего до костей и головной боли, пульсирующей и отдающей в затылок, в голову не пришло. Последнее в чем он отдавал себе отчет было ощущение невесомости, словно летая, он не чувствовал земли под ногами и задирая голову видел лишь белую пелену перед собой. Его тело билось в мелкой дрожи, ему казалось что все вокруг крутиться и вертеться в разные стороны, представая в уродливых формах и очертаниях. Он помнил чьи-то голоса, ехидный смех и крикливое гоготание над самым ухом, среди этой какофонии иногда встречались и его собственные едва различимые крики — ему казалось что за прошедшие пару часов он проглотил целую банку гвоздей и разодрал слизистую в ноль. Еще он помнил липкие похотливые прикосновения и блевотный привкус виски смешанный с чем-то приторно сладким, то как холодный метал входил в его кожу и чьи-то острые зубы оставляли после себя заметные следы. В какой-то момент он полностью забылся и лишь острая боль во всем теле напоминала ему что он еще жив и что на самом деле случилось, пока в его голове яркими пятнами и кляксами всплывали истории из прошлого. Он слышал, где-то там на задворках сознания, собственный внутренний голос, который говорил что рано или поздно такое обязательно случится. Рано или поздно его партнер окажется чертовым психопатом и тогда вместе вместо обычного секса, способного заглушить чувство вины хотя бы одну ночь, он получит извращение чистого вида. Он даже был рад в душе, что его оставили совсем одного, в этой страшной и пустой комнате; он уверял себя что ему повезло — все закончилось довольно быстро, каких-то пару часов, кровоподтеки на его теле заживут и вообще причин жалеть самого себя нет, он сам виноват. И все же, по другую сторону он слышал жалобный плачь маленького мальчика, который находился сейчас на другом конце города, не мог пошевелиться и видел перед собой лишь черноту. Он плакал потому что ему было больно, нестерпимо больно, и все что он хотел это свернуться калачиком и разрыдаться еще громче, выплеснуть все эти чувства наружу. Спустя 20 минут, Кэйа все же попытался открыть глаза снова и на этот раз у него получилось, вот только перед ним все плясало, а тошнота подкатывала к горлу. Тогда он подтянул к себе ноги и руками нащупал ребра, проверяя цели ли они — ему было тяжело дышать, кости ныли, а мышцы затекли. Переведя дыхание и еще раз выдохнув он опираясь на ладони сел в кровати и убрав волосы со лба оглядел себя полностью. Помимо следов от удавки на руках и ногах, он также нащупал выемки на руках по форме напоминавшие человеческие зубы, на шее помимо отпечатков чьих-то толстых пальцев зацветали синяки разных цветов. На груди и на предплечьях он нашел несколько не глубоких порезов, которые были сделаны обычном лезвием и сейчас покрылись корочкой из запекшейся крови. Словно в полудреме он рассматривал свои «трофеи» и не мог понять нравятся они или нет, он не мог понять ему плохо потому что его использовали — хотя это происходило с ним каждый раз и именно по этой причине его список половых связей лишь рос — или потому что на улице идет дождь, горечь и сострадание к себе затмевают все остальное, а после такого месива он даже не смог забыть о себе ни на секунду — в его голове он все еще бродил меж отражений самого себя и наблюдал как из веселого мальчика жаждущего приключения вырос монстр с щупальцами и дырой вместо сердца. Кэйа поежился, от открытого на распашку окна веяло холодом и сыростью, и попытался выпрямиться; комната вокруг него тут же поехала по наклонной и придерживаясь за изголовье кровати, он в полутемках рыскал в поисках своей одежды. Спустя бессчётное количество попыток он все же смог просунуть дрожащие руки в рукава, но ремень застегнуть не смог — слишком сильно зудели подушечки пальцев, поэтому он просто оставил его на том же месте. Под кроватью он нашел свою обувь, на ней были следы крови и зная что босоногим он не дойдет до дома, со скрежетом в зубах натянул и ее (это была его любимая пара, подаренная самому себе). Единственное что он так и не нашел — было пальто, в котором осталась пачка сигарет, зажигалка и несколько денежных купюр, на которые он как раз собирался купить продуктов. Тяжело выдохнув, он двигался как заведенный и не обращал никакого внимания на зудящую боль, тошноту и жажду, которая дурманила разум, он проделывал похожие действия сотни тысяч раз пусть даже если обычно он помнил с кем провел ночь и уходил с парой засосов на теле, не больше. Еще раз бегло пройдясь по комнате он повернул дверную ручку и вышел в темный коридор, по которому, по обеим сторонам, тянулись узкие комнатки, похожие на его. Прислушавшись, он отметил что в большинствах царит тишина, но из некоторых все же доносились приглушенные стоны и шепот, проникающий под кожу и щекочущий ее изнутри. Еще раз поразмыслив, он все же дошел до конца коридора, где за столом сидела суховатая женщина низкого роста. У нее были седые волосы, собранные в тугой хвост на затылке и маленькие глазки-бусинки; она не подняла на него взгляда и молча продолжала смотреть в маленький экран телевизора под столом. В руках у нее догорала сигарета со следами от красной дешевой помады, а от нее самой тянуло смесью крысиного помета и перегара, ей явно было до лампочки что творят ее постояльцы и совершенно точно ей было плевать на жертв, что терялись в таких маленьких и захламлённых комнатках, оставленные там на вечно гнить. Выйдя на свежий воздух, Кэйа осознал как же ему херово; дождь практически прекратился, а ночной бриз превратился в сильный ветер, который ласкал его разгорячённое тело. Ему казалось, что прямо сейчас он смотрит на мир сквозь призму калейдоскопа, все выглядело искаженным и не правильным, а вкус желчи отдавал горечью во рту. Он еле стоял на ногах, а без своего пальто знал что начнет замерзать совсем скоро — удивительно но он ненавидел холодную погоду — ему всегда казалось что в его тело как в куклу вуду вонзают сотни игол, всякий раз как температура за окном опускалась ниже 0 градусов. Стоя здесь, окруженный лишь мерцающим светом луны и бездыханными улицами, ставшими невольными свидетелями его ночи, он попытался вспомнить где мог бросить свои вещи — помимо бесполезной чепухи там были его ключи от дома без которых попасть в квартиру он не мог. Ему стало одиноко, ему хотелось встретить хотя бы кого-то и почувствовать себя любимым хотя бы на долю секунды, пусть даже эта любовь будет мимолётной и разрушит его по частям. Все шло не по его планам с самого утра и еще тогда он должен был остаться дома, увидеть знаки разбросанные лишь для него в хаотичной манере и прождать шторм в четырех стенах без свидетелей. Он знал и все равно проглотил эту горечь с примесью страха словно пилюлю, надеясь что она сработает как панацея от всех его бед и в первую очередь от разбитого сердца. Лишь осмотревшись повнимательней он понял что ноги его привели туда, где он хотел оказаться сейчас меньше всего. Знак «закрыто» легонько покачивался на ветру, на дверях висел большой замок, а свет внутрь проникал лишь от в близь стоящих уличных фонарей. Усмехнувшись про себя, Кэйа вдруг осознал какой же он на самом деле жалкий — жалкий и немощный; он сам довел себя до такого состояния и был в ответе за все те шрамы, что опоясывали его тело подобно только что распустившимся цветам. Находясь на грани безумия, он все равно выбирал бегство, даже если постоянно убегая, он вредил как самому себе так и другим, даже если было столько более безопасных и гуманных способов решить проблемы — он все равно продолжал выбирать тот, что приглянулся ему еще в детстве. И даже спустя каких-то 6 лет, он все еще держит пистолет в руке, только теперь он знает что даже направив дуло на самого себя, он не выстрелит, а лишь создаст иллюзию своей смерти. Сейчас он найдет того кто сможет спустить курок вместо него, перенять его стыд и чувство вины, заберет его тяжелую ношу с плеч и таким образом отпустит его в свободное плавание. Сам того не замечая, он улыбался своим мыслям и тому исходу что вырисовывался в голове; когда-нибудь он тоже сможет достучаться до небес и чувствовать себя чем-то важным и нужным просто так, без надобности утопать в простынях, вжиматься всем телом в угол и выдавливать из себя стоны, похожие ни то на крик о помощи, ни то на отчаянную попытку почувствовать несуществующее удовольствие. В какой-то момент он понял что ноги подвели его, прислонившись к стене, он кое-как опустился на землю и несколько раз содрогнулся от ледяного прикосновения камня о его спину, на которой все еще полыхали следы чужих ладоней. Пытаясь подтянуть ноги к туловищу — руки совсем не слушались его, под ногтями виднелась грязь и немного крови, голова кружилась так сильно, что во избежание очередного приступа тошноты, он постарался зафиксировать себя максимально в вертикальном положение — он услышал тихий лязг метала. С трудом раскрыв глаза и опустив их вниз, он долго смотрел на упавшую на мостовую монетку с цифрой восемь и подцепив ее большим пальцем, попытался размахнуться со всей силы и забросить ее куда подальше. Вместо этого он зашипел от боли, его тело окончательно сдалось и он потерял всякий контроль над ним, а подле него послышался тихий звон монетки, упавшей на то же самое место. На секунду ему показалось что его вывернет прямо сейчас на собственные штаны, так противно ему стало от самого себя и прогнивших на сквозь людей окружавших его, вместо этого он стал замечать что усталость накрыла его с головой, возможность на время отключится показалась ему настолько привлекательной, что последнее о чем он успел подумать прежде чем оказался в комнате без окон и дверей — это цена за которую каждый мог воспользоваться им и его телом, расплатившись монеткой в восемь сигил. ………. Ставни открытых окон тихо постукивали друг о друга с каждым новым порывом ветра, белоснежные шторы колыхались и волнами сходили вниз. Распластавшись на небольшом дубовом столе, где когда-то возвышалась аккуратная гора из рабочих бумаг, сейчас лежала кипа из скомканных листков на которых красовались кляксы и неровный почерк. Они были датированы прошлым годом и чаще всего помимо подписи в правом нижнем углу и даты на них красовались числа с множеством нулей и единиц. Рядом с ними стояла железная пепельница доверху заполненная окурками и бычками, от нее шел неприятный запах, было видно что ее не меняли как минимум несколько недель. Пачки сигарет разных вкусов и фирм были свалены в кучу в углу и напоминали баррикаду, пролегающую через нижнюю ножку кровати и стола. Практически пустая банка из-под чернил закатилась под стол, где уже лежали несколько таких, некоторые из которых были и вовсе не начатые. Прилегающий к задней стене деревянные шкаф с несколькими отсеками, был открыт, на его ручках висела рубашка, а на нижних полках валялись скомканные брюки. Рядом с ними лежала пара носков, а на ковре в перемешку с подушками свисало покрывало с золотой вышивкой. Тяжело вздохнув, Дилюк перевернулся на левый бок и укрывшись одеялом с головой, сделал еще одну тщетную попытку заснуть. Свернувшись калачиком, он не мог никак избавиться от пульсирующей боли в голове и шума в ушах, в котором отражался задорный смех и ядовитый голос. Сжимая в руках тонкое одеяло — Дилюку всегда было жарко, даже в такие холодные и промозглые ночи, он чувствовал жар, поднимающийся и обжигающий его бледную кожу — он прикрыл уши руками в надежде забыть жгучую ревность и унять дрожь в руках. Смотря в их удаляющиеся спины, он ничего не мог поделать с собой, кроме как впиться ногтями в ладони и отвлечься на клиентов с их стеклянными глазами и широкими улыбками. Но его тело не хотело слушаться, и сам того не замечая, он жадно ловил глазами каждое прикосновение и искренне жалел что их отделяет барная стойка — ох как же ему хотелось тогда выволочь его из таверны и бросить на дорогу в надежде, что того собьют и ничего кроме алой крови и раздробленных костей не будет напоминать о его существование. Дилюк знал, что незнакомец видел ненависть в его глазах и ухмылялся самой извращенной улыбкой — он знал что Дилюк только и мечтает как задушить его на месте, и продолжал распускать руки, прикасаясь к оголенной коже, что не принадлежала ему. После того как они ушли, ничего кроме брошенной купюры и звенящего стекла под его ногами, не напоминало о том что каких-то пару минут назад здесь сидел тот, чье имя выжигало круги в его сердце и словно стрела пронзала его. Он должен был чувствовать облегчение — Кэйа ушел, не удостоив его взглядом, полностью поглощённый страстью и похотью — но вместо этого он ничего не слышал и не видел от злости, словно на секунду все пропало и ничего кроме пепла на теле его не осталось. Собирая осколки с пола, он видел как кровь струйками стекает на деревянные балки и оставляет после себя металлический привкус во рту; видел как лопались толстые стекла в его руках и рассыпались мелким дождем, видел как запах лилий и морской воды заполнял все пространство, вымещая назойливый запах вина и нежно целуя его шею. Он помнил как сильно ему хотелось протянуть руки и прикоснуться к нему, запустить руки в его длинные волосы и вдохнуть запах свежих цветов еще раз, как когда-то давно. И все же, в тот момент он лишь мутными глазами смотрел на кричащих людей с кружками пива в руках и ничего кроме тошноты и ненависти ко всем ним не чувствовал. Послышался приглушенный стон и Дилюк, приподнявшись с кровати, посмотрел на луну за окном, в которой читалось полное безразличие и одиночество. Последние пару часов он не мог перестать думать и уже жалел что так рано закрыл таверну — после того как они ушли, он смог лишь отсидеть час, выгнав всех и закрывшись раньше времени, что не случалось даже в канун Рождества. Казалось что прямо сейчас в его кожу вонзается тысяча игл, все тело его чесалось от резкого желания крушить и ломать, будь то мебель или чьи-то кости — и пытаясь заснуть он лишь вернулся обратно к началу. Натянув штаны и свитер, он слышал тихий перестук в голове и ощущал сухость во рту — как это обычно бывает во время удушающей бессонницы, что лишь подстегнули его с ненужным раздражением затянуть шнуровку на ботинках и хлопнув дверью, выйти на свежий воздух. На улице было пустынно, кое-где мигали фонари, а переходы были похожи на лабиринт, который постепенно сужался и оканчивался тупиком. На его талии позвякивали ключи, некоторые пряди выбившись из пучка, развивались на ветру и спадали на лицо. Пройдя еще несколько кварталов и обойдя стаю бродячих кошек, он завернул за угол и направился в сторону двухэтажного здания, на крыше которого отражались блики раннего солнца. Он был явно сумасшедшим, потому что всякий раз как горечь комом застревала у него в горле, его ноги сами по себе вели сюда, словно неведомая сила манила его. На этот раз же все что он хотел — это прикоснуться к стенам, провести руками по матовой поверхности и запихнуть эти бушующие чувства куда-то далеко, туда где хранятся его желания и страхи, кошмары и сны. Уже подходя к дверям, он остановился на полпути и выронил связку ключей наземь, глазами впиваясь в тело, лежащее подле. Ему казалось что он тонет, вода заполнила его легкие, а взор застелила синяя пелена, переплетенная красными нитями. Зуд распространился ниже, сводя плечи судорогами и отдаваясь глухой болью в суставах; сладкий аромат крови и дождя затмил все остальное, в то время как горечь подобно ледяной воде, приводила его в чувства. Он не смог пошевелиться еще несколько секунд, чувствуя как ненависть и зависть сменяются болью и страхом, злость испаряется и вместо нее остается лишь глухая боль. Его сердце билось громко и эхом отдавалось в ушах, недолго думая он опустился на колени и дрожащими ладонями прикоснулся к смуглой шее, на которой не было живого места. Его подушечки пальцев нащупали тихую вибрацию и несмотря на то что наличие пульса говорило о том что он жив, Дилюк не мог убрать руки, которые обжигали подобно огню и жалобно плача, просили отпустить. Наконец-то, подняв ключи и бросив их в задний карман, он на шатающихся ногах поднялся и прикрыв руками лицо попытался мыслить здраво — это было сложно, учитывая что ему хотелось кричать в пустоту пока он не осипнет или полностью потеряет голос. Осмотревшись и убедившись, что никого по близости нет, он опустился и взял его на руки, чувствуя как жар тут же заполняет его вены и заставляет капилляры в легких лопаться от натиска. В нос ударил сильный запах виски, сладкого аромата и ночных лилий, которые пахли страхом и разочарованием. Он не мог шевельнуться, чувствуя как боль разъедает его, а легкое прикосновение волос оставляет после себя лишь ледяные ожоги. Кэйа выглядел жалко, на нем не осталось живого места, под ногтями была запекшаяся кровь и грязь, на запястьях сияли круглые следы, а на груди расцветали длинные порезы. Дилюк не знал что он чувствует, широкими шагами — практически бежав — подходя к своей квартире и плечом отпирая дверь, плотно закрывая ее на засов. Ему казалось что все силы покинули его, обнажив уродливую личину и нелицеприятную наготу его души, ранимой и горькой как лепестки роз. Включив свет и закрыв окно, он положил того на кровать, стараясь меньше смотреть на шрамы на руках и сосредотачиваясь на бледных губах, синих волосах и тонких запястьях, ища способ разбудить его — дать возможность понять что он все еще жив и должен помочь Дилюку посмотреть на его израненное тело и попытаться сгладить углы. Вместо этого он встречался лишь с молчанием, которое угнетало его и глухой болью отдавалось в низу живота — как же сильно ему хотелось кричать, громить все на своем пути — даже больше чем забрать все те цветущие следы чужих рук, пальцев и ладоней с тела лежащего Кэйи. Ему казалось, что это все один большой кошмар и прямо сейчас он проснется совсем один, окруженный холодом и тишиной; но это был не сон, а явь, реальность в которой человек, которому он боялся сделать больно и ранить в самое сердце, был сейчас похож на тряпичную куклу, с торчащими нитками по краям и пуговицами вместо глаз.