last words of a shooting star

«И всякий раз как одиночество накрывает меня с головой, заполняет легкие кровью и прожигает дыры насквозь – я вспоминаю тепло твоих рук, полыхающий огонь в твоих глазах и нежность с которой ты когда-то смотрел на меня. Прошу не оставляй меня одного, мне тяжело дышать» Он чувствовал пробирающий до костей холод, тонкой пленкой покрывавший кожу и льдинками оседавший на темных волосах. Его пальцы, разукрашенные в пестрые цвета, блестели от множества снежинок, которые крутили хороводы вокруг и заслоняя собой взор, оставляли после металлический привкус. Где-то вдалеке были слышны крики, они то становились громче, то тише – но он все равно не мог разобрать слов, казалось что невидимая стена разделяет их, не пропуская ни звука. Слушая их плач и жалобные стоны, ему отчаянно хотелось подняться и стряхнуть с себя тянущие вниз оковы, закрыть уши и покинуть это одинокое место. Но он не мог и пошевелиться, сидя прислонившись к дереву и смотря на белоснежное небо перед собой. В какой-то момент среди всей какофонии звуков он услышал тихий голос, который не переставая звал его имя, оно звучало нежно и сладко на его языке – превращая монотонные выкрики в своего рода балладу. Спустя время он заметил что снега стало больше, все его тело дрожало, а на руках зиял иней; множество льдинок собирались воедино и цветами расходились на его бледной коже. Голоса стали утихать, и лишь эхо его имени отражалось от зеркальных поверхностей вокруг. От них исходил жар, который распространялся все больше, пока не достиг и его, окутывая с ног до головы. Тепло разливалось по его венам, оно проникало вглубь тела и словно бальзам на душу – залечивало раны. Ему становилось хорошо, небо стало светлеть – пока вместо ослепительного жемчужного не стало алым – а лужицы воды образовывались на местах где только недавно возвышались сугробы снега. Ему даже показалось что он улыбнулся, тепло успокаивало его и нежно ласкало тело, забирая с собой страх и чувство безнадёжности. … Небольшая ванная комната освещалась лишь одной, мигающей и отливающей бледно синим светом, лампочкой; раковинный кран в углу подтекал - капли воды хаотично ударялись о кафельные плиты и образовывали лужицы. Рядом с ними лежали скомканные полотенца, половина из которых была просто мокрой, на второй же красовались пятна крови. От них исходил запах металла и спирта, вперемежку с запахом лилий и шампуня с мятой. На полу также были разбросаны салфетки, бинты, различные тюбики мазей с заживляющим эффектом и пачка обезболивающего. Среди всего этого бардака сидел Дилюк, который сгорбившееся пытался вытащить, закатившийся под ванну, колпачок. Наконец после нескольких тщетных попыток, он выпрямился и еще раз вздохнув, поправил волосы, убирая их со лба. Помимо головной боли, которая усиливалась с каждый часом в следствие бессонной ночи и усталости, он чувствовал как тяжелеют его веки, руки перестают слушаться, а ноги предательски дрожат. Посмотрев на часы в коридоре он отметил что таверна должна была открыться еще несколько часов назад, часовая стрелка приблизилась к цифре «5», но в квартире все еще было темно, не только окна но и шторы были задернуты на глухо в каждой комнате. Смерив взглядом беспорядок, он прикрыл глаза и простоял так несколько минут – голова все еще кружилась, кости болели, а дышать было сложно. Ему хотелось упасть прямо здесь, на грязный пол, и свернувшись калачиком – заснуть. Тихий голос в голове шептал что ничего не случится приляг он на пару часов, тот же голос что прогрызал ходы в его сердце по ночам, когда он не смыкал глаз потому что видел лица ушедших людей перед собой. Тот же голос, что стал причиной двух разбитых в дребезги стаканов, дурманящей ревности и его животного желания переломить чью-то шею ночью ранее. Собравшись с силами и отогнав навязчивые мысли куда-то в глубь сердца – где им было место – он продолжил наводить порядок настолько насколько это было возможно. Дойдя до одежды брошенной в углу – от нее несло виски, рвотой и дешевыми сигаретами – он не сдержался и со злостью за пнул ее под шкаф, в сторону того злосчастного тюбика – ругаясь про себя и сжимая кулаки, чувствуя как жар поднимается изнутри и распространяется по всему его телу. Если говорить же по правде, Дилюк всегда с легкостью обманывал как всех вокруг, так и самого себя; он без малейшей тени сомнения мог отрицать свои чувства, запирать их в клетку и скрывать затем под маской безразличия и отвращения. Еще с детства он понял что так жить намного легче – никто ничего не ждал от него, не разочаровывался в процессе; он не доверял тем кто окружал его и старался меньше думать о том как другие видят его со стороны. Он знал что от него веет равнодушием, полным безразличием – другие видят его выскочкой, избалованным ребенком, они смотрят на него с завистью, злостью и презрением, потому он отвечал им тем же. Лишь те кто знали его за пределами таверны, те кто смотрели как он рос – загнивая и засыхая подобно ранним полевым цветам, видели в нем лишь одинокую, заблудшую душу, они смотрели на него с жалостью и состраданием, в надежде когда-нибудь оказаться рядом и вытянуть из круговорота саморазрушения. Но Дилюк знал что он никогда не ответит им тем же, ему не нужны были их слезы или понимающие взгляды, не нужны были пустые слова о принятие и тем более не нужна была их помощь. Все равно никто не перестанет видеть в нем угрозу, не перестанет тыкать в его спину пальцами, не перестанет шептаться о его прошлом – так зачем пытаться тогда наладить отношения с жителями Монда, улыбаться им за глаза и проклинать их имена по ночам? Он обманывал самого себя, всех вокруг и проводил дни в полном одиночестве, окруженный лишь своими воспоминаниями и забытыми чувствами. Его соседи, пожилая бабушка с породистой кошкой – которая не любила его, всегда рычала и старалась откусить ему пальцы – и молодая девушка которая была чуть младше него – у нее были большие глаза и удивительно красивые волосы, которая та всегда собирала в тугой хвост – давно перестали пытаться наладить с ним контакт. Он видел как по началу одна из них кокетливо наматывала пряди своих каштановых волос на указательный палец руки, как притупляла взгляд всякий раз как он обращал на нее внимание и как краснела при виде его по утрам. Но он не чувствовал ничего кроме отвращения всякий раз как взгляд ее голубых глаз впивался в его спину – он не знал должен ли радоваться тому, что интересен ей ведь она была ему полностью безразлична. Интересно, что после нескольких попыток она просто сдалась и спустя пару месяцев забыла о его существование напрочь, она отворачивалась всякий раз как их взгляды встречались, а порой была готова перейти лишний раз дорогу – лишь бы не быть с ним на одной стороне. Ему казалось это смешным – как легко ее обожание переросло в стыд и омерзение, просто потому что он выбирал путь полного игнорирования ее сладких как мед слов и жестов, которые подобно пленке покрывали кожу и не давали спокойно дышать. Когда умер его отец он сжег все мосты, связывающие его с прошлой жизнью, дотла. Он знал, что поступает неправильно, бросая дом в котором провел все детство; продавая вещи, которые до сих пор хранили запах ежевичного пирога и старых книг; переезжая на другой конец города и снимая небольшой дом, в котором он проводил с каждым разом все меньше и меньше времени. Он знал что поступает как эгоист, оставляя за душой ничего кроме портрета матери и вина, которое разливалось в реки и озера, соединяясь в мертвое море где Дилюк находил себя порой идущим на самое дно. В тот день, когда казалось что его маска треснет по швам, разлетится на мелкие кусочки и вонзится в лицо миллионами гвоздей, он слышал свой собственный голос – просивший прекратить, просивший перестать рушить единственные стены, в которых он чувствовал себя спокойно. Лишь тогда он впервые подумал вернуться к самому себе и принять свои чувства, ощутить груз ответственности и протянуть руки вперед, хватаясь за человека от которого всегда пахло домом. Однако, Дилюк был Дилюком, он был самым настоящим эгоистом и трусом, который больше чем собственного одиночества боялся сделать больно. Однажды в детстве он захотел поймать бабочку – спрятать ее красоту в ладошках и быть единственным, кто удостоился чести наблюдать за ее короткой жизнью. Когда он, скорчившись и спрятавшись в большом платяном шкафу, наконец опустил руки, то нашел лишь мертвое тело с переломанными крыльями и уродливым паттерном теней – после этого Дилюк перестал пытаться поймать что-то для себя, он знал что некоторых птиц нельзя держать в неволе, ради собственной свободы они будут готовы кидаться на металлические Прутья пока не умрут, истекая кровью. Поэтому несмотря на весь маскарад, сценку которую он разыгрывал каждый день и постепенно забывая себя настоящего, он с трудом скрывал своих чувств когда это касалось Кэйи. Все те года что они провели вместе, ища друг в друге спасение и отдаваясь мимолетному порыву чувств, он никак не мог уберечь себя и свое сердце от его леденящих душу глаз, переливающегося смеха и запаха лилий, тех самых что цвели в тот день, когда Дилюк увидел его впервые. Сколько бы раз он не пытался забыть его имя, выжигая его из памяти и забываясь в самом себе настолько, что порой Дилюк не помнил своего собственного лица – прикосновение его рук к оголенной коже, челка что всегда спадала ему на лицо и сладкая улыбка преследовали его и шли по пятам. Он до сих пор помнил как летний бриз ласкал кожу, на фоне кричали чайки, а солнце стояло высоко в небе пока он спускался на песчанистый пляж за городом. Дилюк редко когда выходил из своей комнаты, он мог неделями прятаться по углам и физически находиться где-то далеко, по ту сторону реальности – наслаждаясь яркими красками и искусственным теплом. Лишь иногда, когда его кости ломило от усталости, пыль летала в воздухе, а сердце отчаянно желало свободы, он спускался к пляжу и смотрел в даль – представляя как однажды эти же волны унесут его тело на илистое дно. В то утро стараясь не привлекать к себе лишнего внимания и спускаясь по узкой тропинке, на своем излюбленном месте Дилюк нашел мальчишку с ярко голубыми волосами, что завиваясь, спадали на хрупкие плечи. Он сидел на склоне, подобно статуе вырезанной из мрамора, и с задумчивым видом смотрел вниз, на нем был теплый свитер, а в руках он держал потрепанную книжку с оборванными краями и полупустыми листами. Когда он услышал шаги и обернулся посмотреть, то первое что Дилюк успел отметить были его резкие черты лица – он никогда не видел кого-то со столь смуглой кожей и такими выразительными глазами, в них читался страх и одиночество, а на радужке блестели еле заметные слезы, походившие на жемчуг. Он до сих пор помнил, как они стояли и смотрели друг на друга – один с восхищением и второй с опаской, помнил как их лица вытянулись от удивления и как ему резко стало жарко – еле заметный румянец пополз по лицу, огибая шею и распространяясь по всему его телу. Дилюк помнил их первую встречу с Кэйей так, как будто это было только вчера; уходя в забытье и давая себе возможность прикоснуться к чему-то сокровенному когда эмоции накрывали его с головой, он всегда дивился тому как плотно были связаны их судьбы – словно их встреча была предначертана, а души были связаны на небесах. Ведь встретившись на том склоне, с которого оба они мечтали когда-нибудь прыгнуть и разбиться о скалы у подножья, они обрели любовь, разрушившую их жизни; она должна была подарить надежду а по итогу лишь заставила их желать раствориться в морской пучине всем сердцем. … Он чувствовал холод, пробирающий до костей и жар, обжигающий ладони; чувствовал как чьи-то пальцы сжимаются плотно на его шее и как ветер безжалостно ударяет по щекам. Он чувствовал как задыхается, падает в пропасть и кричит от боли; как морская вода заполняет его легкие, а кожа рук горит огнем. Вокруг него сгущалась тьма, окутывающая мгла заслоняла пелену взора и поглощала весь свет, проникающий в комнату где он находился. Кэйа не понимал, что происходит с ним, он не был фанатом травки или легких наркотиков; у него не было галлюцинаций и ничего кроме теней в углах по ночам он не замечал. Конечно ему снились кошмары, он знал что кто-то касается его, но просыпаясь находил лишь пустоту вокруг; он слышал голоса во время бессонных ночей и порой казалось что отвечает им в унисон. Но он никогда не чувствовал все это одновременно; лишь по частям ему удавалось прятать обрывки в коробку воспоминаний и надежно запирать ее на замок, сейчас же ему было просто страшно, хотелось бежать и не оглядываться назад. И вдруг, ни с того ни с сего, он увидел перед собой яркое солнце, склон горы и море, что исчезало за горизонтом. Он не мог пошевелиться, но отчетливо знал что это именно он сидит, подогнув ноги под себя и теребя нитку рукава в руках. Ему было жарко, лучи солнца касались его лица, а теплый свитер лип к телу; но он знал что снять его не сможет – хотя бы просто потому что все его тело ныло от синяков и ссадин. Подле лежала его книга, истрепанная и с порванными страницами; на ней зияли следы от стаканов и догорал пепел. Сидя там совсем один, он понимал что устал – ужасно устал от каждодневной рутины, все что ему хотелось это свернуться калачиком и превратиться в сонную лилию, а лучше раствориться подобно семенам одуванчика на ветру. Теряясь в мыслях и думая о том, как одиночество пустило корни в его сердце, он не сразу услышал тяжелые шаги за собой, а когда обернулся встретился взглядом с таким же перепуганным мальчиком. На секунду Кэйа подумал, что видит сон и даже подумал ущипнуть себя за щеку – перед ним стоял, сгорбившись немного, его ровесник с самыми яркими волосами которые он когда-либо видел. Его бледная кожа блестела опасно на свету, глаза цвета рубина смотрели прямо на него, а волосы собранные в высокий хвост отливали бордовым. Перед ним стоял герой детских сказок, о которых он слышал краем уха или скорее принц далекого королевства, от него исходила аура уверенного в себе человека, а взгляд пронзал насквозь. Кэйа почувствовал, как забилось его сердце, а на щеках заиграл легкий румянец – парень возвышавшийся над ним был безумно красивым, казалось что любое его движение сопровождается тысячью невидимых звезд, которые освещают его путь. Он был настолько красивым, что первой его мыслью стало осознание своего положения – он был похож на голодранца, с искусанными губами и спутанными волосами, а его одежда блекла на фоне кожаных брюк и атласной рубашки. И все же, Кэйа не мог отвести взгляд, он продолжал внимать каждому его движению и в какой-то момент осознал что перестал дышать – слишком захваченный видом и тем, как алые пряди развивались на ветру. «Извини, но ты кто?» Кэйа очнулся, выйдя из транса и поздно спохватившись осознал что не услышал вопроса заданного ему. Он смутился еще больше, его пальцы стали с силой тянуть нитку, нарываясь оторвать ее с концами. Он не мог понять – жарко ли ему от духоты стоящей в воздухе или от изучающего взгляда направленного на него. Не умея скрывать свои эмоции, как это с легкостью делали его братья и сестры, он даже и не заметил как на его лице отразилась смесь ужаса и растерянности. «Я не хотел тебя напугать, прости. Не бойся, я не против тебя здесь. Я просто не думал, что есть кто-то помимо меня, знающий сюда дорогу» Парень напротив попытался выдать что-то на подобие улыбки, он неловко перетупился с места на место, словно не зная куда деть себя и затем осмотревшись повнимательней, сел рядом свесив ноги. «Меня зовут Дилюк. А тебя как?» Голос Дилюка звучал низко, он переливался множеством звуков и забавлял Кэйю больше чем его странная манера говорить – никто никогда до этого не обращался к нему с такой напыщенной вежливостью. «Кэйа. Меня зовут Кэйа» Он поморщился от того, как тихо и глухо прозвучали слова – он никогда не любил свой голос, слишком писклявый и низкий, слишком звонкий и при этом скрипучий. Однако Дилюк лишь растянулся в широкой улыбке и закатил рукава белой рубашки, оперевшись локтями о каменную площадку. «Интересное имя, мне нравится. Я никогда не встречал кого-то с таким редким именем» Сердце Кэйи екнуло несколько раз в груди, легкая дрожь прошлась по его телу, а уши заполыхали огнем. Больше чем свой голос, он ненавидел свое имя – большинство читали его неправильно, всячески коверкали и предпочитали окликать его как угодно, но никак не «Кэйа». «Мхм, мне тоже нравится твое» Послышалось тихое фырканье и затем Дилюк повернулся снова к морю, наблюдая, как и Кэйа какое-то время назад, за тем как волны ударяются о скалы. «Ты ведь не местный? Я раньше никогда не видел тебя, а я к слову знаю практически всех в округе. А еще ты не пытаешься прожечь во мне дыры или вскочить и побыстрей убраться только завидев меня» Его голос поменялся, стал грубее, лишь только он сказал последние слова. «Бояться? Почему я должен бояться тебя?» Кэйа и правда был озадачен в тот момент, он не понимал что было не так с сидящим парнем, который кроме сурового взгляда мог разве что попытаться встать на носочки и казаться выше – и то ничего страшного в нем все еще найти было нельзя. «Хах, ты правда хочешь знать?» Губы Дилюка растянулись в холодной улыбке, его взгляд был направлен в даль и хоть на его лице и читалась откровенная скука, нахмуренные брови и напряженность в руках выдавали его истинные чувства. Поразмыслив немного, и выбрав наименьшую из двух зол, он полностью лег на спину и вынул небольшой кусочек камня желтого цвета из кармана брюк. «Да ладно расслабься, и так рано или поздно узнал бы. В городе меня не особо жалуют потому что они считают меня странным. Мой отец крупный виноторговец в центре, его многие любят и уважают, скажем так он довольно важная шишка. Но я не такой, я редко выхожу в люди и стараюсь избегать ненужного внимания. Пару лет назад кто-то пустил слух, что видел как я бродил по улицам и кричал что-то на непонятном языке, якобы я пытался забраться в один из домов и разбил окна соседним. В скупе с тем, что тогда все охотно верили во всякую чепуху, а меня редко кто видел в живую, идея о том, что я чокнутый разлетелась так быстро, что каждый второй норовился тогда проверить знаю ли я язык демонов или что-то в этом роде. И вот спустя столько времени, слух стал чем-то вроде легенды, которую передают из уст в уста, из-за чего дети во дворах тыкают в меня пальцем, а другие видят во мне сумасшедшего. Как видишь, заговорить со мной решаются не многие, но мне все равно если честно» Кэйа не знал, что сказать; ему хотелось запротестовать и сказать, что они не знают его и не имеют право отзываться так о нем – но по правде говоря он и сам не знал кто сидит перед ним. А что если прямо сейчас тот скинет его со скалы или попытается обокрасть? В первом случае, однако, он будет рад и даже своего рода благодарен, однако идея о Дилюке-воришке рассмешила его – у него у самого не было ни гроша с собой, а вещи зияли в заплатках и дырах и потому никакой, даже малейшей, ценности они не представляли. «Ты не веришь мне, да? Мои слова рассмешили тебя, ну посмотрим кто будет смеяться последним когда и тебя примут за чудака если начнешь водиться со мной» «Не-а, я охотно верю. Я просто подумал, что скорее принял бы тебя за ненормального сделай ты и правда что-то из рода вон выходящее. Я знал людей, которые не отличались никаким образом от других жителей несмотря на то, что пытались поджечь друг друга или могли разговаривать сами с собой. Нет ты представляешь, были те кто отказывался смотреть на людей вокруг, но при этом с энтузиазмом часами могли болтать со стенами вокруг, пытаясь выбить из них ответы. Так что пока ты самый нормальный человек, которого я встречал – ну по моим меркам по крайне мере» Закончив свою тираду Кэйа осознал, что теперь Дилюк уж точно встанет и уйдет, на ходу чертыхаясь и думая с каким идиотом он повстречался. Его первым правилом было никогда не говорить о том месте где он родился, не поднимать тему семьи и уж тем более не болтать о том, какие люди его окружали. Каэнриах это темное место, где люди не смеют мечтать – они каждый день борются за жизнь и порой чтобы пережить еще один день готовы перерезать глотку своему товарищу или полностью отречься от своей человеческой натуры. Однако тревогу, что нарастала в глубине души и цепкими руками сжимала все внутренности, прервал тихий смешок. «Знаешь, а ты мне и правда начинаешь нравиться, как говорится отверженные всегда держаться вместе? В любом случае теперь уж точно – приятно познакомится, Кэйа» Голоса двух мальчиков утопали в шуме волн, что нарастал и наконец затмил собой все остальные звуки. Кэйа осознал, что теперь смотрит на них со стороны, замечая детские черты Дилюка и свою скромную улыбку. Ему хотелось протянуть ладони вперед и прикоснуться к мягким волосам, нежной коже; хотелось вдохнуть аромат ландышей и соленой воды; Кэйа просто хотел остаться подольше в этом воспоминание, в том что приносило ему наименьшую боль. Постепенно силуэты стали блекнуть, они подобно акварели смешивались и растекались по полотну, окрашивая его в серо-буро-малиновый. «В тот день мы, сами того не зная, вырыли себе могилу. Мы оба нуждались в ком-то, мы оба нуждались в любви. Если бы мне было даровано хотя бы одно желание, я бы захотел остаться с тобой на вечно, выбрал бы твою жизнь и растворился в ней до конца» … Он сидел на мокром кафельном полу, прижимаясь оголённой спиной к дальней стене и судорожно сжимал и разжимал пальцы. На его лбу выступили капельки пота, сердце бешено колотилось, а руки тряслись мелкой дрожью. Кэйа не мог привести себя в порядок, он быстро дышал и периодически пытался успокоиться. В его голове, словно пластинка, крутились картинки на которых они держались за руки, шли бок о бок и заливались смехом. Он не мог перестать думать о том как покрывались румянцем его щеки, как она запрокидывала голову и из-под тешка наблюдала за ним, как солнечные зайчики играли на их лицах и как счастливы они были вместе. Ему было больно, его сердце стягивалось проволокой, иглы вонзались в кожу, а легкие полыхали огнем. Кэйа думал, что нет ничего хуже сломанных костей и опоясывающего холода, однако прямо сейчас ему казалось что ревность и обида словно кислота струятся по его венам и растворяют в ней его самого. Вокруг него валялась одежда, с потолка свисала паутина, а от ванны в углу отломился угол. На потресканных плитах кое-где еще проглядывался выцветший рисунок цветов, а некоторые даже выглядели целыми. Несмотря на грязь и тусклый свет, Кэйа любил комнату больше чем остальные; он по долгу запирался в ней и мог часами смотреть на потолок и видеть в нем другой мир, недоступный ему. Лишь когда ему стало казаться, что там сверкают звезды, он понял что смотрит слишком долго, а дышать становится тяжело – так тяжело что черные пятна пляшут где-то в далеке. Еще раз проверив дверную ручку, он открыл дверцы – на одной из них была трещина, другая же практически не закрывалась – и попытался запустить руку в глубь. За тонной бумаги и использованных коробок он нашел небольшой мешочек из которого выудил то что ему было нужно. Без лишних мыслей он позволил себе раствориться в смеси боли и отчаянья, забывая обо всем и расслабляясь внутренне. Он не помнил когда завел эту дурную привычку, ведь в детстве все чего он боялся больше всего – это упасть и удариться коленками об асфальт, содрать пальцы в кровь или получить новые синяки на теле. Сейчас же, всякий раз как его сердце наполнялось болью, он разрешал себе выпустить всю боль наружу – оставляя с каждым разом все больше и больше шрамов на руках. Ему нравилось смотреть как кровь струйками стекает по запястьям, нравилось видеть как смуглая кожа окрашивается в багровые цвета – те же оттенки красного, что он так любит. Его кожа зудела всякий раз как эмоции переполняли его и вымещали все чувства наружу, она покрывалась корочкой и не давала ему спать по ночам. Он сдерживал порывы, пытался контролировать свои чувства, но все чаще проигрывал и по итогу лишь утопал в реках собственной крови. С каждым новым порезом ему становилось легче; он стал делать маленькие вдохи и выдохи, прикрывая глаза и внутренне чувствуя как узел, затянутый на его шее расслабляется. Со стороны показалось бы что просто выключили рубильник – словно по чей-то команде напряжение в его плечах исчезло, сердце перестало бешено колотиться; вот он сидел и пытался разодрать кожу в клочья, а теперь растворился в чувствах и улыбается самому себе. Но если бы кто-то пригляделся повнимательней то заметил бы с какой силой его пальцы сжимают край свитера, как подрагивают его веки и что весь пол был усеян тут и там лепестками окрашенными в алый цвет. Желание заснуть навсегда не покинуло его, тревога все еще цеплялась за одежду, в реальности его просто отпустило, как отпускает наркоманов лишь те получат очередную дозу. Он убегал от самого себя, от своих мыслей и чувств, стараясь исчезнуть за поворотом навсегда. За дверью послышались шаги, грубый мужской голос окрикнул Кэйу и вырвал того из транса, заставив опомниться и встать, не обращая внимания на все еще стекающую кровь. Он закинул мешочек примерно в то же место откуда его достал и включил кран, на котором красовались пятна зеленого и желтого цвета. Ему нравилось убирать за собой больше чем что-либо другое – в такие моменты он всегда старался создать иллюзию того, что тут кто-то жил, вытирал все поверхности, собирал мусор и порой даже умудрялся навезти подобие чистоты. Для него это был своего рода ритуал – повторяя одни и те же действия по несколько раз он полностью успокаивался – контроль был важен для него, он давал силы и надежду. Важнее этого было лишь то, что навязчивые мысли пропадали всякий раз как он давал слабину. Они отступали и не могли роиться в голове подобно пчелам в ульях, жужжа и оставляя после себя сладкое послевкусие. Затянув последний узел по сильнее и осмотрев еще раз комнату на наличие пятен, которые бы выдавали его привычки – он опустил рукава и вышел за дверь, игнорируя ругательства брошенные в его адрес. Им было плевать на него, даже скажи он сейчас что пытался спрыгнуть с обрыва – они лишь посмеялись бы над ним, мол дескать разбаловали ребенка, ведь другие на его месте мечтали бы оказаться за пределами страны, в которой кроме голода и холода ничего и не было. Все те года, что они прожили в этом полуразрушенном доме он лишь иногда говорил с ними, сглатывая слова, что вырывались наружу и сдерживая себя настолько, насколько было возможно. Его тело все еще помнило какие следы после себя оставляют чужие руки, как больно ходить бывает тем, кто пытается перечить родителям и самое главное – как потом сложно верить в то, что они должны любить своих детей как это происходит в обычных семьях. Кэйа смотрел на себя помладше со стороны и замечал, что уже тогда имел привычку горбится. Наблюдая за самим собой он заметил как сильно у него засосало под ложечкой – ему пришлось бросить привычку вредить себе таким способом потому, что порезы жгли огнем летом, они терлись об одежду и оставляли после себя лишь грязь. Вместо этого он выбрал топить чувства в алкоголе и беспорядочном сексе, внешне у него практически не оставалось следов, все они уходили глубоко под кожу и там расцветали фиолетовыми синяками и пестрыми шрамами. И все же его рука машинально потянулась к предплечью, а пальцы стали судорожно отбивать ритм по шероховатой поверхности, нащупывая неровности и выводя на них узоры. Сколько бы лет ни прошло, но он все еще возвращался к тем ночам когда прятался в полуосвещенной комнате и рассматривал свое тело, безобразное и худощавое. Даже тогда его волосы были длинные, они тускнели на фоне и завитками спадали на плечи, закрывая оголенную кожу от посторонних глаз. Кэйа лишь усмехнулся и с вызовом посмотрел на, растворяющиеся в тьме, фигуры. Он редко когда заходил так далеко – обычно он старался вспоминать лишь те дни когда рядом был Дилюк, те дни от которых он бежал в трезвом состояние, но которых жаждал всякий раз как терял сознание будь то от усталости или от боли. На этот раз его угораздило занести в ту глубь сознания, которую он ненавидел – перед ним плясали серые фотографии на которых был он сам, плачущий в углу и уставший от жизни. Тошнота подкатывала к горлу, в глазах его стояли слезы, а чувство одиночества вернулось с новой силой – это означало что он возвращается в реальность, закрывая на засов окна дома и пытаясь забыть о том сколько страданий его ждали и буду ждать. Кэйа не любил себя, он ненавидел свою жизнь и людей в ней; он плакал по ночам и страдал от одиночества, холодного и цепкого; он был загнанным животным в угол внутри, а с наружи лишь походил на очередного взрослого с пустыми глазами и дырой вместо сердца. … На секунду Кэйа подумал, что все еще бродит меж снов и кошмаров – его тело ныло от усталости, а дышать было и правда трудно. Укрытый несколькими одеялами, он все еще чувствовал как холод цепляется за его кожу, оставляя морозную дымку в воздухе. Потихоньку воспоминания прошлого вечера стали возвращаться с новой силой – он смутно понимал что случилось, но не мог разобрать комнату в которой находился. Уходить с синяками на плечах и засосами на шее было не в новинку для него, но так чтобы не помнить ничего, вплоть до того что случилось после, случалось впервые. Где-то на загвоздках сознания он слышал свой собственный голос, просивший прекратить; помнил теплые руки что ласкали его тело и аромат ландышей, до боли знакомый. В темном углу послышался шорох и небольшая тень отделилась от кресла, это Дилюк шатаясь подошел к кровати и присел на ее край. Его, обычно собранные в тугой хвост, волосы небрежно спадали на плечи; одежда выглядело небрежно и помято, на рукавах рубашки виднелись пятна засохшей крови. Вместо привычного раздражения на его лице читалась усталость, под глазами пролегли тени, а на правой щеке все еще краснел отпечаток от ладони. Последние пару часов он пытался заснуть хотя бы на немного, но всякий раз закрывая глаза видел перед собой изувеченное тело, запекшуюся кровь под ногтями и переплетающиеся друг с дружкой шрамы. Он все еще слышал свой собственный голос, просивший Кэйу очнуться, и то как громко билось его сердце всякий раз как он прикасался к его оголенной коже. Дилюк не смог даже отойти от него дальше чем на 100 метров, боясь, что если перед ним не будет маячить макушка с копной густых волос, то ее хозяин растворится в воздухе подобно весенним цветам. Сейчас же, опираясь на левую руку, Дилюк пристально смотрел на Кэйу, который боязливо осматривал комнату. Его лицо казалось потеряло весь цвет, бледнея на фоне светлой простыни. Переведя взгляд на Дилюка, Кэйа съежился еще больше под одеялом, стараясь уйти с головой под лоскут ткани. Прямо сейчас он понимал, что лучше бы замерз на улице или оказался где угодно, но никак не в доме человека, смотреть на которого в трезвом, и тем более больном, состояние он попросту не мог. «Даже не думай, я все вижу. Кэйа, перестань усложнять жизнь нам обоим» Ответом ему стала тишина, но движения все же прекратились. Тяжело вздохнув Дилюк подвинулся ближе: одну руку он просунул под кипу покрывал и аккуратно, словно прикасаясь к чему-то хрупкому, завел ее за спину Кэйи, одним рывком усаживая того в пастели. Второй рукой он поднес стакан холодной воды к его губам и с натиском заставил выпить до конца. Лишь когда Дилюк отставил стакан, то осознал что последние несколько часов только и делал что касался кожи Кэйи, его теплые ладони оставляли после себя полыхающие следы, подобные ожогам. Даже сейчас он чувствовал сквозь ткань холод исходящий от него, то как он сдавливал подобно оковам и как жалобно скулил соприкасаясь с его собственным жаром. «Наркотик, который тебе подсыпали, оказался сильным – ты не приходил в себя последние несколько часов. Кэйа, кто это был?» металлические нотки промелькнули в голосе Дилюка. Кэйа в ответ лишь промолчал, стараясь перевести взгляд на что угодно – лишь бы не на серьезное лицо перед собой. Вместо этого он закатил рукава длинной кофты и попытался рассмотреть синяки и порезы, скрытые слоями бинтов и пластырей. Если в самом начале боль была настолько сильной, что Кэйа думал будто сгорает заживо в огне, то сейчас кожа на его руках и груди нудно зудела и неприятно жгла при движении. И вдруг к нему пришло позднее осознание того, что Дилюк стал невольным свидетелем шрамов, его горьких воспоминаний прошлого, и следов, оставленных кем-то чужим. Кэйа буквально чувствовал на себе его презрительный взгляд, омерзение с которым к нему прикасались и сожаление второго, что он не сгнил где-нибудь в подворотне, а стал его собственной обузой. Перед глазами он увидел лицо Дилюка, на котором застыла гримаса ужаса, слышал как бьется громко его собственное сердце, чьи-то голоса говорили ему что никто не в состояние понять его и принять. Все это превратилось в какофонию звуков, на фоне которых отчетливо слышалось его имя. «Кэйа! Кэйа, ты меня слышишь? Что с тобой?» Чьи-то теплые ладони прикоснулись к его щекам и с силой развернули к себе. Вместо привычной злости его глаза выражали обеспокоенность, брови были сведены домиком, а руки подрагивали не то усталости, не то от страха потерять что-то дорогое и ценное. «Прошу тебя, Кэйа, смотри на меня, смотри мне в глаза. Я здесь, смотри, я стою перед тобой. Что случилось?» «Дилюк, я не.. прости меня» Руки машинально потянулись к горлу, сорванный голос прозвучал тихо и жалобно в темной комнате, освещенной лишь прикроватной лампой. «Все в порядке, Кэйа. Дыши, просто дыши, хорошо? Да, вот так, помедленней» Дилюк и сам пытался следовать своему совету и делал глубокие вдохи. Последние сутки он только и делал, что нервничал и выходил из своей зоны комфорта. Он не позволял эмоциям взять вверх, но смотря на то, как Кэйа с раскрытыми от ужаса глазами смотрят куда-то в даль и пытается ногтями содрать пластыри с ран, он не смог сдерживать себя более. Он не знал куда деть себя, что сказать и что чувствовать – казалось что комната давит на него, потолок находится слишком низко, а его тело утопает в простынях. «Не разговаривай, будет больней. Я принесу лекарство и ты попробуешь лечь, хорошо?» Кэйа захотел запротестовать, ему нельзя оставаться здесь, в комнате где запах ландышей сводит его с ума. Ему срочно надо попасть домой, он видит того чего нет и слышит свой голос хотя знает что молчит. Чувства переполняют его, ему тяжело дышать и всему виной его теплое дыхание, полные губы и глаза с рубинами вместо зрачков. Он уже стал искать машинально глазами свою одежду, отбрасывая слои одеял, что грели и вместе с тем делали только хуже – все они напоминали ему о прошлом. «Кэйа, что ты делаешь? Перестань! Я же сказал перестань» Одной рукой придерживая подбородок и таким образом заставляя его смотреть лишь вперед, Дилюк второй рукой перехватил его запястье и притянул к себе. «Куда ты собрался? Я сказал же тебе не двигаться! В таком состояние ты никуда не пойдешь. И прежде чем что-то захочешь сказать – сил у меня больше чем у тебя. Я в любую минуту могу насильно уложить тебя и не отпускать пока тебе не станет легче. Я закрою глаза на то что случилось, но ровно до того момента как тебе станет легче, понятно? А теперь перестань сопротивляться – тебе нужна чертова помощь поэтому прими ее молча, я понятно говорю?» «Какая тебе разница…, что будет со мной? Просто отпусти меня, недавно ты сам просил убраться меня с твоих глаз долой. Что же, сейчас хорошая возможность избавиться от меня» Говорить было сложно, казалось что с каждым новым вдохом кто-то искусно вонзал ножи ему между лопатками, пытаясь запустить один из них между ребрами. Кэйа давил на жалость, сыпал ядовитыми словами, делал все что можно, лишь бы выбраться от сюда. Он знал, что Дилюк подобно спичечному коробку – хватит лишь одной искры чтобы устроить пожар, нужно лишь знать куда бить и тогда он сам выставит его за дверь, пусть даже и навсегда в этот раз. «Хватит переводить тему, я сказал, что тебе нужен отдых. Значит ты прямо сейчас закроешь рот и будешь слушать меня, понятно? Я не хочу делать тебе больно, но ты не оставляешь мне никакого выбора. Прошу тебя, хватит пытаться оттолкнуть меня» «Ты оттолкнул меня уже один раз, что мешает сделать тебе это еще раз? Или ты уже забыл, как решил вычеркнуть меня из своей жизни? Ты выбросил меня как сломанную игрушку, бросив гнить одного. Почему теперь я должен слушать тебя, не слишком ли вы много берете на себя а, мастер Дилюк?» Еще немного и Кэйа добьется своего, осталось совсем чуть-чуть. «Я не буду ругаться с тобой прямо сейчас, у меня болит голова, на дворе ночь, а тебе пора отдыхать» Тяжело вздохнув, Дилюк с силой оттолкнул Кэйу и накрыл его с головой. Он ждал как второй начнет снова сопротивляться, пытаться выбраться и удрать в таком плаченом состояние. Но ответом ему стала тишина, казалось будто ничего и не было последние пару часов, словно все что случилось это просто страшный сон – тот что невозможно забыть. Последний раз осмотрев комнату и собравшись с силами, Дилюк вышел и плотно закрыл ее с другой стороны. Простояв еще несколько минут в таком положение, он выдохнул и пошатываясь направился в другую сторону. Лишь отойдя, ему показалось, что чей-то голос прошептал в темноту «Ты сам убегаешь от себя, от нашего общего прошлого и при этом запрещаешь мне делать то же. Не смотри на меня так долго и так пристально, иначе я наивно поверю тому, что ты и правда боишься потерять меня»