По следам зверей

Вы когда–нибудь задумывались о том, что значит слово семья? Точнее, что оно под собой подразумевает? Лично Антон с ранних лет был убежден, что семья — это нечто крепкое и непоколебимое, словно ствол многовекового дуба в лесной чащобе, что впился своими сильными извилистыми корнями–змеями в твёрдую землю, даже не думая о том, чтобы отпустить. Его с годами не сломит ни природная стихия, ни человек одним лишь взмахом топора не сможет разрушить то, что росло долго, со временем только крепчая. Думал, что семья — это нечто тёплое и нежное, будто вязаный из самых мягких ниток толстыми петлями плед, что защищает тебя ночью всякий раз, когда, невольно заставляя дрожать, неминуемо приближается тьма. А с ней и ощущение чего–то неотвратимого. Ужасного. Антон с детства боялся темноты. Того, что она в себе таит. Или кого. Он представлял её заботливой матерью, укрывающей под подолами непроглядно–чёрного платья своих дражайших детей — порождений ночи, которые только и ждут, когда родитель отпустит их поиграть. Поиграть с теми, кто бодрствует днём, под палящим солнцем, ища защиту в свете его лучей. С теми, кто так уязвим в отсутствие этого света. Но с возрастом мальчик понял, что ночная тьма — это не самое страшное, что может подкрасться незаметной тенью. Настоящий страх он испытал тогда, когда в его семье, крепкой и непоколебимой, тёплой и нежной, громовым раскатом прозвучало слово на букву "р". И его апогей настал, стоило только этому слову грязным пятном чёрной печати лечь в паспорта родителей. Для древа семьи Антона всё таки нашёлся подходящий топор.

***

Таёжные просторы встретили долгожданных гостей с распростёртыми объятиями. Массивный необъятный лес без всякого стеснения, словно ему было нечего скрывать, стоял абсолютно голый, разве что для приличия прикрывая свою наготу белой пушистой шубкой. В нём, в этом глубоком снежном океане, сотнями плескались солнечные зайчики, весело подмигивая глазками–кристалликами и с разбегу прыгая яркими бликами в окно проезжающей по дороге машины. Лёгкий ветерок медленно и лениво раскачивал скрипучие ветви деревьев, лавировал среди них, невысоко поднимая слой ледяной пыли. Действительно, погода стояла на удивление чудесная. Даже не пыталась соответствовать тому поводу, по которому железный зверь со всех сил нёсся на своих четырёх резиновых лапах прямиком в посёлок. Четыре года назад развод родителей сильно ударил по психике их детей. Но если Антон, в принципе, как бы ему того не хотелось, но предполагал возможность подобного развития событий, а значит был более–менее к нему готов, то маленькая Оля долгое время не могла отойти от шока и из жизнерадостного задорного ребёнка на период длинною где–то в год превратилась в сплошную реку депрессии, нервов и слез, что силой своего потока обрушивалась и на родителей, и порой на брата, снося всё на своём пути. Внутренний огонёк девочки, пусть и колыхнулся, но, к великому счастью блондина и, пожалуй, не без его помощи, не потух, вскоре вновь продолжая освещать тернистый путь своим прекрасным светом, как и прежде. В Антоне в свою очередь тоже произошли не кардинальные, но всё же изменения. Большинство времени он оставался всё таким же тихим и порой робким. Таким же добрым, понимающим и совестливым парнем, имеющим свои принципы и взгляды на жизнь. Но главное отличие теперь заключалось в том, что если в свои двенадцать Петров не мог и, чего греха таить, даже не пытался защищать эти самые принципы и взгляды, как и самого себя, то в шестнадцать из мальчика–зайчика он превратился в эмоционально сильного, в меру хладнокровного и достаточно саркастичного молодого человека, которому палец лишний раз в рот не клади — откусит по локоть. И дай Бог потом не загрызет. Теперь его обидчики и особенно обидчики сестры проглатывали языки на месте. Сейчас взгляд голубых глаз, напоминающий остроты ледяных пик, и слова, срывающиеся с тонких губ, что были сродни яду жалящих диких пчёл, на чей улей посмели посягнуть, в миг заставляли неприятелей заткнуться. Достается сполна от Антона теперь всем, кроме Оли. Особенно родителям. С ними дела обстоят совсем худо. Времена крупных ссор, истерик и иногда даже рукоприкладств, конечно, уже прошли, но оставили после себя в душе обоих детей глубокие шрамы. Теперь атмосфера между членами семьи напряженная, но, отдать ей должное, не убийственная. Всё в их семейной жизни пока ещё держится на плаву. Хлипко, неровно, покачиваясь, как во время бури, но держится. Вот и сейчас, стараясь сохранить остатки разбитого, некогда важного, отец везёт их в бабушкин дом, что достался матери по наследству. Решение переехать получилось спонтанным. У отца на работе возникли проблемы. Как голубоглазый понял, довольно крупные. Он перешёл дорогу не тем людям и теперь платит по счетам. В буквальном смысле. Но если говорить о спонтанности, то самым неожиданным было то, что мама решилась ему помочь, предложив в альтернативу шумному городу глухой, всеми забытый посёлок на отшибе, где их, наверное, искать и не додумаются. Идеальнее места, чтобы залечь на дно, не придумаешь. "Интересно...Поможет ли это место начать всё с чистого листа?" Ничем не подкреплённая мысль мимоходом проносится в голове, когда Антон засматривается в самую глубь густого леса. Он — человек здравого смысла и элементарной, примитивной логики. В его голове теперь нет места выдумкам и бредням, но...Он может поклясться, что шестое чувство, что раньше молчало, только что будто вышло из спячки, задевая чувствительные фибры души и подсказывая, что изменится абсолютно всё. Задумавшись и вновь засмотревшись на завораживающий танец лучей на окне машины, Антон и не заметил, как она замедлила свой ход и вскоре остановилась. Перед ним предстал бабушкин, а теперь уже их дом таким же, каким парень его запомнил с детства. Старый, но на вид сносный и даже крепкий двухэтажный деревянный дом, ограждённый поредевшим из–за отсутствия некоторых зубьев частокола забором и стоящий на самом краю чащобы. Знакомый, слышимый даже снаружи скрип хлипких дощечек, раскачиваемых ласковым дневным ветерком, навевал далёкие воспоминания, где бабушка ещё была жива, а родители —вместе и счастливы. Было в те времена лишь тягучее спокойствие и размеренные, до дрожи страшные, но такие интересные сказания бабули о странностях местного леса и его жителях, пляшущих ритуальные танцы под светом полной, серебряной луны, что, словно огромный фонарь, заливала снежные поляны своим голубым свечением. Всё это от полов до потолков наполняло дом теплом и уютом, особенно ощутимым вечерами, когда вся семья собиралась вместе за столом или в гостиной, весело смеясь с тогда ещё любовных перепалок родителей или Олиных забавных детских кривляний. Н–да...Когда всё успело так кардинально измениться? Когда же они свернули не туда?... — Антон! Ну что ты там застыл? — из настольгических размышлений вывел властный, но мелодичный голос Карины Петровой, сейчас деловито стоящей посреди дверного проёма с парочкой дорожных сумок и огромным, повидавшим, кажется, ещё времена прародителей, чемоданом в руках. Под её некогда сияющими от безграничной любви к мужу и детям глазами залегли еле заметные тёмные пятна, обозначающие наличие бессонницы и, скорее всего, душевной болезни, именуемой истощением. Огонёк в глазах ослаб от нескончаемого урагана ссор и криков. Однако, пусть она не молодела, но внешне в остальном оставалась всё такой же привлекательной и красивой женщиной. Для Антона самой любимой, как бы там оно ни было. Но маловероятно, что он об этом когда–нибудь упомянет, — Вещи кто помогать таскать будет? — Иду я, иду! Быстро подхватив охапками оставшиеся в багажнике сумки, юноша спешно отправился прямиком во внутрь, где уже вовсю осваивались члены его семьи. — Ты глянь, — удивлённо протянул отец, когда замыкающим прошествовал в дом и с глухим стуком уронил последние выгруженные вещи на грязный пол, закрывая за собой массивную дверь, — Да тут, считай, ничего не поменялось с нашего последнего визита! Антон в это время неуклюже мялся на пороге, снимая куртку и уже запихивая в ее пуховой рукав шапку с круговой надписью "спорт", и, услышав слова отца, невольно огляделся. Действительно...Если память Петрова его не подводит и картинка перед глазами из прошлого совпадает с той, что перед ним сейчас, то прихожая почти не изменилась. Конечно, если огромное количество пыли буквально на всех вертикальных поверхностях не считается за изменения. Блондин лёгким движением пальца провёл по трубке старого стационарного телефона и брезгливо поморщился. Убираться придётся сегодня, здесь и сейчас, о другом и речи быть не может... Мысли о слоях годовой пыли не обошли стороной и маму. Она недовольно прищурилась, глядя на безалаберно кинутые пожитки, и скрестила руки на объёмной груди, стервятником поглядывая теперь в сторону бывшего супруга. Антон закатил глаза, заранее зная, что сейчас будет. — Неужели? — вкрадчиво и так приторно невинно произнесла женщина, отчего у её сына чуть уши в трубочку не свернулись, — Тут ничего не поменялось даже с моего последнего визита. А ты что–то не припомню, чтобы часто к моей матери заглядывал. Никогда её не любил, — прозвучало якобы обиженным тоном, а фирменный прожигающий взгляд Карины был подобно язве, противным пятном вскочившей на самом нелицеприглядном месте. И если Оля всё ещё немного съёживалась, тушевалась под его прицелом, то младший и старший Петровы давно перестали на него реагировать. По крайней мере так, как раньше. Сейчас от ощущения его на себе, где–то под кожей появлялось лишь бурлящее раздражение. — Что ты такое опять несёшь, Карина? — тяжёлый вздох, густые и мощные брови отца сошлись в переносице лишь на мгновение, пока он вешал бурое пальто на крючок, после чего на лице расплылась ехидная, подобная маминому взгляду, улыбка, — Свою тёщу я обожал. А вот понять то, как эта милейшей души женщина могла воспитать такого человека, как ты — никогда понять не мог. — Да что ты... — задетая подобной фразой, уже было начала закипать мать, но Антон закончить ей не дал. Сдержано, но с явным намёком закашлял, обращая на родителей свой усталый, пронзительный и недовольный ими взгляд. Это представление в их домашнем цирке он видел сотни раз. До тошноты надоело. — Может, начнёте уже вести себя, как полагается взрослым, и наконец займётесь чем–то помимо проедания друг другу плеши? — светлая бровь выгнулась дугой, а тонкие, чуть обветренные губы криво изогнулись прямо как тогда, когда Петров коснулся пыли — брезгливо. Ему было противно от осознания того, что он, кажется, является намного взрослее своих собственных родителей. Не по возрастной шкале, конечно. В моральном и душевном плане. Они были словно два ребёнка в песочнице, не сумевшие поделить игрушки, коих было уйма. Играй, сколько хочешь и с чем хочешь, стоит только придти к мирному решению конфликта. Но дети на то и дети, взрослые на то и взрослые... Явно недовольный таким "тычкам" в свою персону, отец грозно хмыкнул, важно выпячивая широкие грудные мышцы вперёд, будто защищаясь и показывая, кто здесь больше, главнее, сильнее. "Ну что за детсад, честное слово..." Понимая, что дальнейший диалог ничем приятным и вкусным не пахнет, голубоглазый неспешно стал подниматься в свою предполагаемую комнату по противно скрипящей ветхой лестнице. "Интересно, куда Олька убежать успела? Что–то её не слышно совсем." — И как же ведут себя взрослые, по–твоему, Антон!? Послышалась приглушённо недовольством наполненная фраза Петрова старшего из прихожей, тем временем когда младший уже был на подходе в комнату. Не зная зачем, он повернул голову в сторону голоса, непринуждённо, но громко, чтобы было слышно, отвечая : — Взрослые первым делом, заместо перепалок, разгрузили бы все вещи и принялись за уборку дома побыстрее, чтобы их дети не дышали всей этой накопившейся гадостью! И только после того, как ответа не последовало, Антон понял, что вроде бы смог достучаться до здравомыслия старших, которые, наверное, сейчас чуть виновато и пристыжено вздыхали. Вздохнул следом и он, зная, что эта тишина продлится не так долго, как хотелось бы. Откинув все ненужные мысли, Петров наконец повернул круглую ручку двери своей комнаты. Вниз посыпалась небольшими рыжими кусочками ржавчина. Взяв на заметку после уборки смазать всё, что можно и нельзя, наконец вошёл внутрь. "Хах...Знал бы, что в этом доме правда ничего не меняется, запер бы родителей в подвале" Вслед за такой мыслью из горла вырвался смешок. — Нет, они бы точно друг друга загрызли, — уже вслух проговорил блондин и сделал ещё пару шагов, проходя дальше и попутно осматриваясь. Нежные, правда, уже немного выцветшие персиковые обои в вертикальную белую линию всё так же обрамляли неровный рельеф стен, отходя от него лишь на стыках. Зелёный, кое–где протёртый, кое–где облезший небольшой прямоугольный ковёр по прежнему покрывал деревянный пол, занимая буквально две трети пространства всей этой небольшой комнатушки. Всё та же, словно больничная, но такая удобная и на удивление даже беззвучная койка возле стены, а подле неё —потрёпанная деревянная тумбочка, от которой стал отходить старый лак, показывая и теперь уже не скрывая все её изъяны и неровности. Всё тот же стол и стул, за которым некогда ещё маленький счастливый мальчик рисовал для любимой сестрёнки динозавров, а потом на радостях бежал показывать своё творение сначала ей, а потом и родителям. Помнится, они даже хвалили его, улыбаясь... Антон не заметил, как у него самого на лице заиграла ласковая улыбка, предательски выдавая то, как же сильно он скучает по прежним временам, пусть и не показывает этого. По тем временам, когда всё было легко, непринужденно и радужно. Когда он с неподдельным интересом смотрел за любовными переглядками родителей, с придыханием думая, что когда–нибудь у него обязательно будет так же. Как у его обожаемых мамы и папы — раз и на всю жизнь. — Раз и на всю жизнь, значит, да?... — разрезает тишину еле слышный шёпот, а от улыбки, что озаряла бледное лицо минуту назад, не осталось и следа. Кончики пальцев словно машинально проходятся по покоцаной поверхности стола, а взгляд голубых глаз невольно падает на заиндевевшее окно рядом. Тёплые лучи продолжают свой путь с улицы прямиком к нему в комнату, падая на подоконник и пол косыми, преломлёнными линиями. Мизерные частички пыли вдумчиво танцуют в них вальс, будто в свете прожекторов на сцене, медленно кружась и после так же неспешно оседая обратно на пол. Один выбившийся из общей кучи непослушный лучик озаряет и угловатые черты лица Петрова, стоит только тому подойти ближе к окну. Его свет плавной лентой скользит по мягкому овалу подбородка, вскоре достигает губ и острого носа, пока наконец не падает на светлые, почти белые пушистые ресницы и не отражается в голубом озере пронзительных, но сейчас таких спокойных глаз, тут же в его глубинах утопая. Антон прикрыл веки. "Я никогда не стану таким, как родители" Судорожный вздох сорвался с губ, оседая пятнышком пара на стекле окна изнутри. "Всё, Антон, не будь ты тряпкой! Хватит уже глупостями ненужными голову забивать, берись за дело!" — завопил внутренний чистюля и перфекционист, что подтолкнуло блондина тут же засучить рукава своего темно–зелёного свитера и резким движением потянуть створки оконной рамы на себя, впуская наконец в помещение свежий воздух, которого в нём, наверное, не было лет десять. С улицы в ту же секунду пахнуло свежестью дневного мороза, приятно защипавшего щеки. — Чёрт, как же хорошо! — Да! Тут так здорово! Звонкий девичий голосок, подобный трели колокольчика, разнёсся настолько неожиданно, что ничего не подозревающий до этого момента блондин подпрыгнул на месте, на нём же и разворачиваясь ровно на девяносто градусов. — Оля! Теперь по комнате прокатился уже не просто звон одного колокольчика, а песня сотни, ведь девочка заливисто засмеялась, запрокинув назад свою белёсую голову с двумя слабыми хвостиками и схватившись за живот, буквально обнимая рисунок белого пушистого зайки на кармашке своей домашней кофточки. Видя эту картину, Антон сам невольно заулыбался, всё ещё покачивая головой. И откуда в ней столько чистого, невинного детского света? — Ну а что Оля? — всё так же улыбаясь, вопросительно протянула девчонка, подбегая к брату и беря его крупные, но на удивление мягкие ладони в свои, по мягкости такие же, — Я тебя зову–зову, зову–зову, а ты всё не откликаешься. Будто ваты в уши набил. Что мне ещё оставалось делать, Тош? Она смешно надула пухлые розовые губки, складывая их уточкой, всем своим видом говоря, что выбора–то у неё не было, и вообще, братец сам вынудил. А Петров, стоя и наблюдая за ней, даже и мысли допустить не мог о том, чтобы обидеться. Как на это чудо, одуванчик божий, вообще можно обижаться? Антон этого не понимал и никогда, наверное, не поймёт. Да, сестра порой ему надоедала и иногда даже раздражала своими частыми просьбами и хотелками, но, стоило ему увидеть лишь расстроенное её лицо, как сердце таяло, будто последний выпавший снег под палящим солнцем. Об обидах на неё, понятное дело, и речи быть не может. Ну не может он по–другому! — В следующий раз просто тронь меня за руку или, не знаю, потяни за рукав? Если ты не хочешь, конечно, чтобы твоего брата инфаркт хватил. — Ну во–о–от...Мой план раскрыли. — Ах вот так вот значит, да? — Ха–ха–ха–ха! Блондину не составило труда ухватить уже собиравшуюся убежать шутницу–сестрёнку за бока, усадить себе на колени и начать рьяно щекотать, чтобы снова услышать её заразительно–громкий смех, звенящий теперь на весь дом. — Антон, Оля, ну что вы, в самом деле! — раздалось еле слышно откуда–то снизу. Кажется, это был голос мамы, — Успеете ещё всех зверей в лесу распугать, а сейчас потише! Петров закатил глаза. — Главное, чтобы вы первые не убежали... Последовал тяжёлый вздох. Они что им, мыши что ли, чтобы тише воды, ниже травы сидеть? — Эх...Мама снова не в духе... Антон, услышав поникший полушёпот, опустил голову вниз, упираясь взглядом в светлую макушку сестры, куда в ту же секунду легла его тёплая, поддерживающая и ободряющая рука. Всё же, она принимает всё близко к своего большому, полному любви сердцу. — Ой–ёй, будет тебе из–за чего расстраиваться, Оль, — пальцы второй руки вновь лёгкой дробью пробежались по маленьким рёбрышкам, отчего девочка вся сжалась, сдерживая хохот, — Родителей наших не знаешь? Порычат и перестанут! Улыбнувшись ей своей самой что ни на есть искренней улыбкой, Антон встал с грязного пола, попутно ставя на ноги и сестру. — А сейчас, всё же, давай приниматься за уборку. Ты же поможешь старшему брату отыскать в новом жилище вёдра и тряпки? — Да, конечно! Я всё помогу сделать! За кого ты меня принимаешь? Голубоглазый усмехнулся, загадочно пожимая плечами под якобы обиженный и серьёзный взгляд Оли. — Наверное, за девчонку, которую я обгоню, первым оказавшись снизу лестницы? — Что–о–о? — возмущению сестры не было предела, отчего Петров захохотал, пускаясь наутёк к вышеупомянутой лестнице, — Антон, ведь так же нечестно! Эй, подожди! — Да щас! Чтоб я малявку слушался? — Ах ты...Ну я тебя! Несмотря на все возмущения старших, детский смех в доме стоял вплоть до самого конца уборки, с которой они расправились к позднему вечеру, как и с разбором вещей. Только когда всё буквально скрипело от чистоты, а вещи были разложены по своим законным местам, Антон смог, довольствуясь проделанной работой, вздохнуть полной грудью. И тут же опять втянуть воздух во все лёгкие, чтобы сравнить "до" и "после" и понять, что различия произошли колоссальные. Не было больше ни затхлости, ни забивавшегося в нос едкого запаха старости, который, казалось, впитался в деревянные стены. Остался только ощутимый, но ненавязчивый запах хлорки и невероятно приятная отдушка от маминого любимого хозяйственного мыла, коим она перестирала все ковры, занавески, простыни и одеяла. Сейчас в одно из тех самых одеял в своей комнате куталась Оля, оставляя лишь блюдца–глаза любопытно и вяло выглядывать из мягкой и тёплой самодельной крепости. Петров сидел рядом на девичьей кровати, в очередной раз смотря с сестрой её излюбленного Питера Пена. Стрелки часов неминуемо приближались к десяти вечера, а солнечный свет на улице давно сменился на лунный. Не замечая, как сам замаялся, блондин, тихо зевая, посмотрел на уже клюющую своим обычно любопытным носиком девочку, невольно заражая её своей зевотой. — Пора бы спать ложиться, Оль. Антон вновь перевёл взгляд на размеренно тикающие часы, немного приспуская на носу круглые окуляры и двумя пальцами массируя переносицу. Что–то на ночь глядя у него разболелась голова. Или это от банальной усталости? Всё же, он не думал, что переезд — это так хлопотно. Понятно теперь, почему мама их не любила. — Тош, может, ещё хотя бы пять минуточек посмотрим, а ты рядом посидишь, ну?...— светлые глаза сестрёнки умоляюще захлопали своими пушистыми ресничками, а губы предательски поджались, чуть дрожа и выдавая мелкую с головой. Боится. — Страшно на новом месте, да? В этом плане Петров даже не старался быть к Оле снисходительным. Это было вовсе не обязательно, ведь он её прекрасно понимал. Ему тоже было когда–то двенадцать и он тоже испытывал страх. И перед темнотой, и перед монстрами в ней. Переведя взгляд на окно, он слегка поежился и озадаченно потёр шею ладонью. М–да...Приятного в ранее завораживающем пейзаже в такое время суток мало. Хорошо хоть, что луна более–менее ситуацию спасает, а так... — Хорошо. Но только если ты прямо сейчас закроешь глаза и постараешься уснуть, ясно? Нам завтра обоим в школу, помнишь? — подвинувшись ближе, Антон осторожно провёл рукой по блондинистым локонам Оли, так напоминающим его собственные, приглаживая, — А я пока тут посижу. — Ты самый лучший брат на свете, Тош! — весело пропищала девочка, туда–сюда ёрзая в попытке устроиться на просторной кровати поудобнее, — Спокойной ночи! — Спокойной ночи, Оль. Она закрыла глаза, а Петров не успел отсчитать с этого момента и пяти минут перед тем, как услышал тихое, умиротворённое посапывание. Весело хмыкнув на это, он максимально осторожно поднялся с насиженного места, по пути выключая телевизор, всё это время неслышно шумящий на фоне. Добравшись до своей комнаты, парень обессиленно упал на койку так резко, будто в тело залили свинец, тянущий его под воздействием гравитации вниз. Очки в ту же минуту отправились на прикроватную тумбу, одежда — следом, только на железные прутья перил у изголовья. Одеяло, защищающее от пробирающего холода, было натянуто до самых ушей. Всё таки дом ещё не до конца протопился. Закинув руки за голову, Антон вперил изучающий взгляд, полный раздумий, в идущий маленькими редкими трещинами потолок. Интересно, какая она — его новая школа? Будет ли в ней всё, как в прежней? Свои заучки, ябеды, хулиганы? "Наверняка" — подсказывает внутренний голос, идущий с мыслями вровень. Взглянув мимоходом последний раз в окно и увидев без очков лишь расплывающееся в разные стороны, словно клякса на белоснежном листе бумаги, пятно, коим была непроглядная мгла леса, разбавленная разве что ночным светилом, Антон ощутил, как сотни колких мурашек пробежались по всему телу. Что–то было в этом лесу такое, чего юноша объяснить не мог...Не мог понять, почему всякий раз при взгляде на кривые ветви сотни деревьев ощущение чего–то неизбежного растекается с кровью по венам и артериям, заставляя её стынуть в жилах. У него снова обостряется паранойя или...А что или? "Что может быть опасного в лесу, кроме диких зверей?" Светлые брови свелись хмуро вместе, а Антон покачал головой, порицая самого себя за глупые мысли в такой поздний час. Сейчас ему нужно поскорее уснуть, а не эфемерным ощущениям волю давать. "Это просто переезд так сказывается, вот и всё" Уверил себя он наконец и, выгнав лишние мысли прочь за порог сознания, закрыл глаза, засыпая. Последним, что он помнит, были еле слышные удары крыльев птицы за окном.