Remedy

Мо Жань рылся в тайнике Тасянь-Цзюня в поисках некой безделушки, которую, как утверждал Глава Секты Ма, он украл. Подобные пустяковые разборки были обычным делом: Тасянь-Цзюнь возмущался жадностью Главы Секты Ма, ведущего дела с Ночными Стражами Чу Ваньнина. Мо Жань не особо переживал, если не считать легкого беспокойства из-за того, что поставил Чу Ваньнина в неловкое положение. До того момента, пока не нашел изящно украшенную шкатулку из павильона Сюаньюань. В прошлой жизни он не удосужился внимательно рассмотреть содержимое коробочки. Он слишком торопился впихнуть его в тело Чу Ваньнина. Сейчас, при взгляде на детородную пилюлю, Мо Жань терзался от чувства вины не меньше, чем от горя. И то, и другое чувство остались послевкусием нахлынувшего желания. Желание то было настолько глубоким и чистым, что даже Цветок Восьми страданий бытия не смог его подавить. Как и любовь Мо Жаня к Чу Ваньнину, это желание сохранилось в своей извращенной форме. Как и любовь Мо Жаня к Чу Ваньнину, это желание стало сияющей, поющей, живой силой в его сердце, едва он освободился от влияния цветка. Но в отличие от любви Мо Жаня к Чу Ваньнину, это желание не могло исполниться. Даже Тасянь-Цзюнь знал, что это невозможно: в мешочке лежала датированная записка с давнего аукциона, а Тасянь-Цзюнь до сих пор не сказал Чу Ваньнину ни слова. Он не мог. По той же причине Мо Жань не мог предложить Чу Ваньнину снова выйти за него замуж. Как бы Мо Жань ни хотел, чтобы у них была искренняя, достойная памяти церемония, он знал, что уже запятнал эти клятвы своим презрением, принуждением и жестокостью. Он не смел просить Чу Ваньнина вновь пережить те унижения. Эта шкатулка из павильона Сюаньюань представляла собой вершину унижения и боли, которые Мо Жань причинил Чу Ваньнину. Тасянь-Цзюнь использовал тело Чу Ваньнина как раковину моллюска, из которого Тасянь-Цзюнь мог извлечь жемчужину. Когда жемчужина раскололась, Тасянь-Цзюнь в убийственной ярости метался по своему дворцу и считал себя ужасно, катастрофически оскорбленным. Тем временем Чу Ваньнин, слабый и все еще не оправившийся от болезни и выкидыша, молча переживал свое горе и утрату. Тасянь-Цзюнь считал, что ему стало легче. Он был жесток. Затем Чу Ваньнин умер в снегу дворца Тасюэ. Мо Жаню стоило сжечь детородную пилюлю или выбросить ее в море. В тот момент, когда Мо Жань дрожащими руками пытался запихнуть коробочку обратно в мешочек павильона Сюаньюань, он услышал позади себя шорох ткани. Мо Жань так сильно испугался, что выронил шкатулку. — Мо Жань, почему так долго? Мо Жань спрятал мешочек из павильона Сюаньюань в рукав, когда Чу Ваньнин зашагал к нему. Чу Ваньнин остановился перед ним, широко раскрыв глаза, и спросил: — Почему ты плачешь? Мо Жань поспешно вытер лицо и пяткой попытался отодвинуть шкатулку с глаз долой. — Пустяки. Он использовал защитное заклинание... Конечно же, Чу Ваньнин заметил движение и проигнорировал попытку Мо Жаня солгать. Он подобрал шкатулку. Как и Мо Жань, он застыл на месте, прочтя надпись на ней. Как и Мо Жань, он был охвачен тоской. Они оба молчали. Мо Жань протянул руку, чтобы забрать у него шкатулку. Он заговорил одновременно с Чу Ваньнином: — Прости. Пальцы Мо Жаня соскользнули с коробочки, и Чу Ваньнин выдернул ее из рук Мо Жаня. Мо Жань не знал, что это значит, и в его голове не было места для осмысления ситуации. Его сердце разрывалось от боли, когда он снова услышал, как его любимый извиняется перед ним. — Как ты можешь просить прощения? — удрученно спросил Мо Жань. — Я не смог его защитить, — сказал Чу Ваньнин. Мо Жань так поразился, что на мгновение остолбенел. Он лишь задал риторический вопрос. Он никак не ожидал столь резкого и болезненного ответа Чу Ваньнина, звучавшего как признание. Словно он слишком долго держал в себе чувство вины. Мо Жань в ужасе уставился на своего возлюбленного, своего спасителя, своего Ваньнина, и ему ничего не оставалось делать, как преклонить колени в раскаянии. — Ты не сделал ничего плохого. Это все моя вина. У меня не было права затевать это. И, принудив тебя, я не слушал, когда ты говорил мне... когда ты говорил мне... Чу Ваньнин попытался подтянуть Мо Жаня за руки. Не добившись успеха, он тоже встал на колени. — Ты не подчинялся себе, — прошептал он в сотый раз. — Твой разум был не чист. Мо Жань усмехнулся сквозь очередной поток слез. — А ты разве нет? И все же ты пытался защитить ребенка всем, что у тебя было. Если бы я дал тебе хоть один шанс... Он обдумывал все снова и снова. Даже если Цветок Восьми страданий бытия не позволял ему любить Чу Ваньнина, это не должно было превратить его в безнадежного глупца. Он мог бы объявить Чу Ваньнина Императрицей, как только узнал о беременности. Он мог бы прислушаться к совету Чу Ваньнина и не делать свою бесправную наложницу соперницей Императрицы. Он мог разработать план на случай, если одно из многочисленных покушений выведет его из строя. Он мог дать понять своему дворцу, что ценит Чу Ваньнина и не потерпит, чтобы с Чу Ваньнином плохо обращались. Он мог бы выделить Чу Ваньнину собственную охрану вместо тюремной стражи. Он не сделал ничего из этого. Тасянь-Цзюнь, самый могущественный и грозный человек в мире культивации, не смог сберечь собственного драгоценного ребенка. Или, вернее было бы сказать, он позволил ему умереть в результате своей ненависти, гордости и глупости. Прикосновение Чу Ваньнина к его лицу вернуло Мо Жаня в реальность. Он сглотнул и опустил голову, мягко избегая утешающего жеста, а затем притянул Чу Ваньнина в свои объятия. — Не думай обо мне. Ты был единственным, кто страдал. Это тебе пришлось полагаться только на себя. — Мо Жань, — прошептал Чу Ваньнин. Мо Жань отчаянно молвил: — Прости меня. Прости, что заставил тебя пройти через это. Прости, что оставил тебя одного. Чу Ваньнин заметно дрожал. Его руки вцепились в ткань на спине Мо Жаня, и он тяжело сглотнул, прежде чем заговорить. — Я был невнимателен, — сказал Чу Ваньнин, его печаль и сожаление пронзили Мо Жаня сильнее любого обвинения. — Я не заметил заклинания. Мо Жань судорожно водил по его спине в безмолвной попытке выразить несогласие и одновременно утешить. — Ты был не в состоянии! Ты был болен и бессилен, у тебя даже не было духовной энергии, — возразил Мо Жань. Он постарался смягчить свой голос, чувствуя, как Чу Ваньнин все сильнее прижимается к нему. — Ты не должен чувствовать себя виноватым, — умолял Мо Жань. — Ты подарил ему всю защиту и уют, что он когда-либо испытывал. Он заколебался, и хотя сожаление грозило сдавить его горло, он добавил: — Ты подарил ему всю любовь, что он когда-либо испытывал. Чу Ваньнин слегка напрягся в его руках. — Я тоже любил его, — сказал Мо Жань. — но что хорошего принесла ему моя любовь? Что хорошего было бы, если бы... Если бы ребенок родился. Мо Жань не мог этого произнести. Эгоистично. Он не мог этого желать. Чу Ваньнин понял, что он собирался сказать. Он вырвался из объятий Мо Жаня и взглянул на него со слезами на глазах. — Мо Вэйюй! Мо Жань прикрыл глаза и пояснил. — Если бы наш ребенок был так же хорош, как ты, я бы погубил и его. Единственной надеждой было бы, сбеги ты вместе с ним... Он не договорил: «Или если бы ты убил меня». Слишком жестоко было говорить такое человеку, который за две жизни отдал все, лишь бы Мо Жань был в безопасности. — ...но я бы никогда не отпустил тебя. Чу Ваньнин не стал оспаривать это утверждение. Когда Мо Жань открыл глаза, Чу Ваньнин задумчиво и оценивающе смотрел на него. Мо Жань улыбнулся и протянул руку, чтобы вытереть слезы Чу Ваньнина так нежно, как только мог. И Чу Ваньнин позволил. Он неотрывно наблюдал за ним. Мо Жань позволил воцариться тишине. Наконец, Чу Ваньнин заметил: — Ты так и не ответил мне. Почему ты хотел этого? Мо Жань вздрогнул. — Это неважно. Чу Ваньнин выжидающе смотрел на него. Мо Жань сглотнул и провел большим пальцем по скуле Чу Ваньнина. Сейчас Чу Ваньнин был здоровым и сильным. Счастливым. Но Мо Жань помнил, как он исхудал в свои последние дни. Мо Жань истязал его телом, разумом и духом. — Я просто... я просто хотел ребенка. От тебя. Твоего ребенка, — подчеркнул он, с новой силой ощущая горячий прилив агонии от утраты. — Я представлял... я представлял себе ребенка с твоими глазами и моей силой. Или с твоим интеллектом и моим... тогда я думал об этом как о мужестве. Мо Жань поспешил уточнить, что он имел в виду. Если Чу Ваньнину чего-то и не хватало, то уж точно не мужества. — Но я ошибался! Правда в том, что у тебя слишком много мужества, и я, — признался он, и чувство вины заставило его запнуться и отвести взгляд от холодных, ясных глаз Чу Ваньнина, — я использовал твое мужество и самоотверженность, чтобы причинить тебе боль. Я не хотел, чтобы кто-то причинил вред ребенку. Какая шутка. Он даже не смог обеспечить защиту их ребенка на время, достаточное для того, чтобы он мог родиться. Мо Жань отчаянно сморгнул слезы. Речь шла не о нем. По сравнению с Чу Ваньнином, что он пережил? — Тогда я старался не думать о причинах. Я просто знал, что хочу этого. Мне было все равно, чего это будет стоить и как сильно я раню тебя. Чу Ваньнин выдохнул, как бы снимая напряжение. Мо Жань склонил голову. — Ваньнин... Учитель... Прости меня. Неважно, сколько раз он это скажет, этого никогда не будет достаточно. Это не вернет и мгновения той боли, которую он причинил Чу Ваньнину. — Перестань извиняться, — велел Чу Ваньнин. — Мн, — согласился Мо Жань. Чу Ваньнин поставил шкатулку рядом с коленями перед Мо Жанем. Затем он кончиками пальцев провел по крышке. На него это было непохоже – суетиться. Мо Жань взял его руку и поцеловал, прежде чем встретиться взглядом с Чу Ваньнином. — Я больше никогда не причиню тебе боли и не буду принуждать тебя. Забудь об этом. Я уничтожу эту пилюлю. Или, если хочешь, можем передать ее. Глава секты Ма может... Пальцы Чу Ваньнина дрогнули в ладони Мо Жаня. Он опустил ресницы и тихо произнес: — Нет. Мо Жань кивнул. Конечно, он не хотел, чтобы кто-то узнал, что Мо Жань приобрел такую вещь. — Тогда я уничтожу ее самолично. Тебе не нужно беспокоиться об этом. Он потянулся к шкатулке, но не успел и дотронуться до нее, как ловкие руки Чу Ваньнина подхватили ее с пола. — Нет, — повторил Чу Ваньнин, его веки все еще были сомкнуты. Мо Жань уставился на него. Чу Ваньнин прижимал коробочку к груди обеими руками. Точно так же, как Ся Сыни держал свой маленький котелок. — Нет? — глупо переспросил он. Чу Ваньнин стиснул зубы. Мо Жань почувствовал искры под ресницами и осознал, что снова неправильно понял его. — Учитель, — пробормотал он с легкой мольбой. Чу Ваньнин разочарованно вздохнул и поднялся на ноги. — Я конфискую это, — холодно сказал он. — Хорошо, — согласился Мо Жань. Мо Жань понял. Чу Ваньнин, вероятно, еще не решил, уничтожить ее или же передать в дар, и он не хотел терять свое достоинство, озвучивая свое желание. Чу Ваньнин очень великодушен. Как бы он ни страдал из-за детородной пилюли в этой шкатулке, он знал, что есть много людей, которые будут дорожить ею, если он незаметно распорядится передать ее. — Вставай. Мне нужно, чтобы ты спустился в город и купил еще деталей. Для Ночных Стражей. Это срочно. Мо Жань сообразил, что Чу Ваньнин хотел сменить тему разговора. Без лишних слов он поднялся на ноги. — Хорошо, но Учитель... — Что? — шикнул он, устремив пристальный взгляд. Мо Жань умоляюще посмотрел на него. Он действительно не хотел ослушаться просьбы Чу Ваньнина, просто... — А что насчет Главы Секты Ма? Чу Ваньнин замер. Казалось, он совсем забыл о Главе Секты Ма. Мо Жаню было не до веселья. Он с облегчением отметил, что напряжение покинуло Чу Ваньнина, как только тот убедился, что Мо Жань не собирается продолжать разговор о пилюле деторождения. — Я скажу ему, что верну... украденную вещь позже, если это не срочно, — предложил он. Чу Ваньнин кивнул. Затем он сказал: — Нет. Сначала найди ту вещь, которую ты украл. Никто из них не помнил, что это была за вещь. Мо Жань собирался выяснить это у Главы Секты Ма незаметно для Чу Ваньнина. — Хорошо, — отозвался Мо Жань. Чу Ваньнин вышел из комнаты, даже не удостоив его взглядом. Мо Жань смотрел ему вслед, печалясь и немного недоумевая, почему Чу Ваньнин ушел. Мо Жань правда старался быть хорошим... Он вздохнул и отправился переговорить с Главой Секты Ма.