Свадьба под виселицей

Мой меч — это власть, мой меч — закон, Мой плащ кровь впитал и дрожь времен, Я палач и я рожден бессмертным, Слуги и цари мне бьют поклон...

Она не должна была покидать Францию. Покинуть Францию в поисках лучшей доли было одним из худших решений в ее жизни. Запнувшись о вывернутый древесный корень, не замеченный в накрывшей предместье мгле, Аннет повалилась в грязь. Сердце словно перекочевало из грудной клетки в горло — такой его сдавил спазм, когда девушка хватанула ртом вечернюю прохладу. Загнанная, словно раненый олень на королевской охоте, Аннет с превеликим удовольствием сделала бы эту склизкую грязь своим последним пристанищем — бежать больше не было сил… Так, по крайней мере, ей казалось, пока она не услышала за спиной гомон преследовавших ее селян. Подобрав тяжелые юбки, девушка, стиснув зубы, поднялась и заковыляла к лесной чащобе, черневшей по ту сторону дороги. Да, покинуть Францию было одним из худших ее решений, но самым худшим было, пожалуй, устроиться кухаркой к этой похотливой свинье, Йоргу Мюльнеру! Пока этот деньжастый хряк ограничивался сальными шуточками, она терпела — всем девицам, нанявшимся в его дом, приходилось терпеть, — но стоило Йоргу прижаться к ее заду… На лице Аннет расцвела злорадная улыбка — бедняга был так удивлен, когда сжатый в ее руках кухонный тесак для разделки мяса обратился против него! Он-то почитал себя за Бога в этом доме! Но Бога нет — француженка поняла это давным-давно. Избавиться от наглеца оказалось так же просто, как от того умопомешательства в своей голове, которое люди прозвали «христианством»… Улыбка вмиг угасла, когда девушка поняла, что, несмотря на все усилия, ей не уйти от преследователей. Нет! Худшим ее решением будет сдаться теперь, когда лес так близко! Эти суеверные идиоты ни за что не ступят под кроны елей в такой темный час! Поговаривали, будто там обосновалась, помимо разбойничьих шаек, самая разношерстая нечисть. Аннет знала, что в лесу ее не ждет ничего хорошего, но если выбирать между мародерами и домашними Мюльнера, она предпочтет первых. Заправив за уши выбившиеся из-под чепчика кудри, девушка опустила взгляд на размытую дорожную колею — осталось только пересечь ее, взобраться на лесную опушку и… В голове у нее загудело, когда она налетела на путника, так не вовремя оказавшегося на ее пути. — С дороги, merde! — прорычала она и хотела было оттолкнуть его в сторону, но темнота обманчива — и тот, кого она приняла за простого бродягу, вдруг стиснул ее плечо с такой силой, какую можно обнаружить разве что в егере. Или, быть может, это разбойник с большой дороги? Пригвожденная к месту его огромной ручищей, Аннет проморгалась — и увидела отблески фонарей на эфесе меча, выглядывавшего из-за спины путника. Тяжело дыша, она обернулась на селян, чьи сапоги смачно чавкали по лужам, размывшим дорожную колею. Момент был безвозвратно потерян — ей никогда уже не добраться до леса. Да что там лес — ей никогда не вырваться из стальной хватки этого великана! — Спасите, — прошептала она, обратив глаза к лицу силача, скрытому мглой. — Умоляю вас! Тот не ответил, однако у Аннет появилось стойкое ощущение, будто он кивнул. Чего только не привидится в минуту отчаяния! И тем не менее, на дне ее черных глаз затеплилась надежда… Которая бесследно растаяла, стоило фонарю одного из преследователей осветить лицо незнакомца и его черный, будто траурный камзол с широкими кроваво-красными рукавами. Аннет побледнела. — А, Майстер Ганс! — разулыбался, подходя к ним, запыхавшийся конюх. Этот человек был из того вида слуг, которые искупают свои несовершенства слепой верностью хозяевам — в данном случае, Йоргу Мюльнеру. Ныне почившему. Уж Аннет об этом позаботилась. — Вы как всегда вовремя! Похоже, у нас найдется для вас работенка, — и с этими словами он плюнул аккурат в лицо француженки. Но та не слышала его слов. Не почувствовала плевка, лениво стекавшего по ее похолодевшей щеке. Она не думала ни о чем, кроме того, сколько боли ей предстоит вытерпеть в следующие несколько суток. В роковую ночь с 11 по 12 ноября 1527 года в предместьях Нюрнберга, негласной столицы Франконии, Аннет Дюваль повстречалась с самим палачом.

***

Как по-вашему, у кого была самая неблагодарная работа в эти нелегкие, залитые кровью и покрытые мраком невежества времена? У золотарей? Дубильщиков? Или проституток? Ганс Нойман не стал бы этого отрицать. Он бы только расширил этот перечень на одну позицию, включив в список, среди всех прочих, и свое ремесло. Ремесло палача. Видит Бог, временами ему казалось, что к прокаженным питают и то больше уважения. Вход палачу был заказан что в церковь, что в купальню, что в таверну. Ни один город не сделает палача своим гражданином, ни одна гильдия не примет его в свои ряды, ни одно празднество не застанет его в качестве гостя. Ни один честный бюргер не преломит с ним хлеба за одним столом, и уж тем более ни одна порядочная фрау не разделит с ним постель… Каждый вечер возвращаясь в свой домик на отшибе, предоставленный ему магистратом, Ганс зажигал свечу, усаживался за обеденный стол и наслаждался скромным ужином, слушая ничем не нарушаемую тишину. Иногда он бросал взгляд своих светло-серых, почти что бесцветных глаз на книжные полки, уставленные, помимо прочего, жизнеописаниями великих людей прошлого, и представлял, что те составляют ему компанию. Должно быть, унылость его дней могло бы скрасить пьянство — но Майстер Ганс был известен на всю Франконию как заядлый трезвенник. Должно быть, тоску помогла бы разогнать продажная девка — но распутство не красит того, кто по нескольку раз на неделе сечет прелюбодеек розгами у позорного столба, получая за это надбавку к жалованию. Должно быть, становиться палачом и на то же позорное ремесло обрекать весь свой род было худшим решением в его жизни… Ганс, нахмурившись, покачал головой. Нет. Поверни время вспять — и он примет то же самое решение. Исключительная грамотность была единственным, что осталось от той жизни, к которой он когда-то себя готовил, а потому Ганс привык коротать вечера, сочиняя мейстерлиды. Но сегодня сочинительство не задалось — найдя подходящий библейский сюжет, он, однако, никак не мог подобрать удачную рифму, которая бы объединяла первую и вторую строфу. Вздохнув, Ганс хотел помолиться и лечь спать — с утра предстояло залечить раны тех, кого он намедни подверг допросу, чтобы осужденные дожили до публичной казни, как вдруг его привлекла суматоха, развернувшаяся неподалеку от его домика, примостившегося почти у самой кромки леса. Не успел он спуститься с пригорка на широкую дорогу, ведущую к северным воротам Нюрнберга, как в него влетела какая-то тщедушная девчушка. Должно быть, она была в два раза моложе него. Увидев, что в ее сторону стекается целая толпа селян, чьи зажиточные хозяйства раскинулись в предместьях города, Ганс приподнял русую бровь. Верно, девушка была воровкой — стащила что-нибудь у хозяев и бросилась наутек… — Спасите, — прошептала она так жалостливо, что, останься в нем хоть капля жалости, он был бы тронут. — Умоляю вас! Многие обращали к нему свои мольбы — чаще всего после того, как был во всеуслышание зачитан приговор, определявший преступнику высшую меру наказания. Кого-кого, а палача этим скулежом не удивить. Так почему же он не раздумывая кивнул? — А, Майстер Ганс! Нойман поднял взгляд на обратившегося к нему селянина с тем бесстрастным выражением, какое он надевал на свое лицо тогда, когда был на людях. — Вы как всегда вовремя! Похоже, у нас найдется для вас работенка… Палач посмотрел в черные, как окутавшая землю ночь, глаза девушки. Чужестранка. А значит, никакие смягчающие обстоятельства не повлияют на решение суда. Был только один способ спасти ее. Ее — и заодно себя.

***

Каспар считал себя хорошим сыном. Ровно до того момента, пока в их доме не появилась Аннет. Парень он был, может, и не семи пядей во лбу, но тотчас смекнул, что положить глаз на чужестранку было худшим решением в его жизни. В конце концов, в Нюрнберге столько невест, не уступающих ей красотой, а уж о том приданом, какое за ними водится, грех не помечтать! И все же, стоило ему разок-другой встретиться взглядом с черными, как вороново крыло, глазами француженки, коснуться ее нежной оливковой кожи и вдохнуть запах ее темных кудрей, как он понял, что пропал. И не он один — не успел отец овдоветь, как принялся увиливать то за одной служанкой, то за другой, и угораздило же старика усерднее всего волочиться именно за той, которую приглядел себе его наследник! Прежде Каспар и подумать не мог о том, чтобы в чем-либо возразить своему взбалмошному отцу, тем паче — как-то ему навредить. Теперь же он твердо вознамерился убрать его с дороги, если все зайдет слишком далеко. Его набожная сестричка непременно ужаснулась бы, узнай она, что замышлял Каспар — все-таки Маргарет была привязана к отцу. Впрочем, к их кухарке она была привязана ничуть не меньше. Так кому будет хуже, если по чистой случайности почтенный Йорг Мюльнер сверзится по весне в глубокие воды реки Пегниц, а его сын в тот же год венчается с Аннет, и они счастливо заживут втроем, забыв о сластолюбивом старике, не дававшем проходу всем мало-мальски хорошеньким девушкам? О том, что чужестранка может ему отказать, Каспар не думал — может, женщин и нельзя считать за людей, а все же умишка у них побольше, чем у лесного зверья. Такая сметливая девица, какой была Аннет, сразу придет в восторг от такой блестящей партии, как он! Чего у него только не было! Доходное домовладение, дюжина верных слуг, свой участок на кладбище Святого Роха, в конце концов! «Красавец!» — думал он, любуясь на свое рябое лицо в лохани для умывания. И грамоте он обучен не хуже младшей сестры! Сколько раз он представлял, как Аннет падает ему в объятья, столько же раз он думал о том, как будет топить старика, под чьей пятой они с Гретхен прозябали долгие годы. Ах, скорее бы пришла весна! Но вот он заслышал вопли, доносившиеся с кухни — и сердце его упало в пятки. Когда, подняв свое грузное тело с матраца, Каспар распахнул ведущую в кухню дверь, то устилавшая земляной пол солома уже побагровела от крови, фонтаном бившей из черепа, надвое расколотого разделочным тесаком. Сердце закололо — и Мюльнер, охнув, сполз по стене. «Ох и дурёха же ты, Аннет!» — думал он, отвернув физиономию от еще теплого трупа. Потребовался всего один взмах кухонного ножа, чтобы все его грезы обратились в ничто. Он услышал осторожные шаги Маргарет и закричал как можно строже: — Не кажи сюда носа, Гретхен! — Я… — пролепетала она дрожащим голосом. — Я слышала крики… — Запрись в комнате и не высовывайся, пока я не разрешу! — рявкнул Каспар и забил кулаком по стене, чтобы позвать на помощь слуг — мертвеца необходимо было вынести вон, пока сестра его не увидела. — Эй! Сюда, бездельники! За что вам только платят?! Едва работники, ночевавшие в пристроенном к дому флигеле, показались в дверном проеме, как Каспар принялся отдавать распоряжения: — Труп бросьте в хлев — об отпевании будем думать завтра! Разбудите кого-нибудь из девушек — чтоб к утру крови не было! Пусть придумают что-нибудь, чтоб успокоить Гретхен — но ни слова о том, что здесь произошло! — А ч-что здесь п-произошло, х-хозяин? — посматривая на распростертое посреди кухни тело, спросил, заикаясь, один из работников. Мюльнер свел густые брови к переносице и хмуро поджал толстые губы. Если он примется выгораживать Аннет, то его мигом запишут в ее сообщники. Ради нее он готов был на многое — к примеру, отнять чужую жизнь, но отдать свою?.. Как вдруг его осенило — ну конечно! Ее должны приговорить! Это его единственный шанс все исправить! — Ты что, ослеп?! — прорычал он заике в лицо, тыча пальцем в покойника. — Убийство, разумеется! Ну чего же вы стоите?! За ней! — З-за кем, х-хозяин? — За Аннет Дюваль!