Свадьба под виселицей

— Дитя мое, довольно упорствовать, — упрашивал старый тюремный капеллан, стоя над Аннет, той же ночью доставленной в одну из нюрнбергских тюрем. — Раскайся — и тогда расставание с земной жизнью покажется тебе не более чем шансом обрести жизнь вечную… — Пекись лучше о себе, священник! — огрызнулась девушка, даже не глядя на него. Тесная и грязная камера, в которую ее заперли, мало чем отличалась от той темной каморки, в которой ей приходилось ютиться у Мюльнеров, и все же, будь у нее выбор, она бы предпочла каморку. В ней, по крайней мере, не было так сыро — от здешнего гнилостного воздуха Аннет попросту задыхалась. — Ты слышала, что кричали люди тебе вслед, — продолжал старик. — Единственное милосердие, на которое тебе осталось уповать — это милосердие Отца Небесного… Француженка невесело усмехнулась. Да уж… Чего она только не наслушалась, пока ее конвоировали к зданию тюрьмы! Шпионка, подосланная развращать честных нюрнбергцев! Неблагодарная шлюха, зверски зарубившая добропорядочного селянина, приютившего отверженную девицу в своем доме! Ах, бедный Йорг! Состояние, нажитое упорным трудом, свело его в могилу! Эта дрянь с полным передником краденых шиллингов воссоединилась бы со своими подельниками, скрывающимися в лесу, если бы ее не задержал палач!.. Аннет бы не удивилась, узнав, что масла в огонь сплетен подливал сын убитого. Вначале она пыталась держать ответ на каждое обвинение, летевшее ей в лицо вместе с вязкой харкотой «честных нюрнбергцев». Говорила, что перед ней были открыты все двери, но к Йоргу Мюльнеру она нанялась потому, что у него тогда тяжело болела младшая дочь. Говорила, что, выходив девочку, она хотела уйти к другому, менее крутому нравом хозяину, но ей обещали хорошее жалование, и она осталась в качестве кухарки. Говорила, что Йорг задолжал ей за три месяца, и что единственным ее вознаграждением за добросовестную работу были непрестанные домогательства со стороны хозяина дома и оплеухи от его старшего сына… Но люди не хотели слышать правду. Люди хотели найти подтверждение своим домыслам — и находили. «Ах, перед тобой были открыты все двери? Ну конечно, кто же не любит таких смазливеньких!» «И у тебя хватает совести прикрываться больным ребенком?! Ребенком, осиротевшим по твоей злокозненности?!» «Не смотрите ей в глаза! Она приворожила Мюльнеров — иначе бы они ни за что не покусились на ее дешевые прелести!» И тогда Аннет поняла, что не слишком-то сожалеет о том, что вскоре навсегда покинет этот мир. — Скажи мне, священник… — обернулась она к капеллану — должно быть, единственному порядочному человеку в этой проклятой стране. — Будь на свете Бог, допустил бы Он… все это? — Девушка горько рассмеялась. — Бога нет! Я давно в этом убедилась! Капеллан метнул взгляд к двери — не слышал ли кто-нибудь из тюремщиков столь богохульные речи? Он отошел к решетке, отделявшей камеру от узкого тюремного коридора, и огляделся — к счастью, надзирателям не было никакого дела до девчонки, привалившейся к противоположной от решетки стене. Девчонки, чей язык мог накликать на нее беду большую, нежели ее залитые кровью руки. — Тише, дитя мое! — шикнул старик и, закряхтев, опустился на корточки напротив нее. — Только святым неведомы сомнения — и еще, может быть, мертвым. Однако одно дело — держать их при себе, и совсем другое — заявлять о них вслух… Аннет, удивленно воззрившись на него, вдруг запрокинула голову и громогласно захохотала. — Мне что, проповедует неверующий священник?! — закричала она как можно громче, чтобы этого назойливого старика судили за ересь не менее строго, чем ее — за убийство. Теперь, когда ей было нечего терять, в ней пробудилось странное желание заставить всех остальных потерять как можно больше… Но она была права насчет капеллана. Магистр Айхенвальд действительно был порядочным человеком, а потому только нахмурился и покачал головой: — Не отягчай свою вину клеветой на слугу Божьего, дитя мое. Будь даже сказанное правдой — и тогда бы тебе никто не поверил. Аннет фыркнула. Ну да. Должно быть, в ее дело вписали бы это как попытку совратить очередного несчастливца. — Признай свою вину, — продолжил магистр Айхенвальд, заглядывая в ее глаза. — Прилюдно покайся. И тогда смерть будет быстрой и безболезненной… — Неужели ты не понимаешь, — оборвала француженка, — что у меня ничего не осталось, кроме моей вины?! Я понесу ее гордо, как знамя! — О, в таком случае я искренне тебе сострадаю. — Сострадай своей безмозглой пастве — ведь она только этого и ждет! А я уж как-нибудь обойдусь! — завизжала Аннет, вскакивая на ноги, и метнула в священника помойное ведро, которое должно было служить ей ночным горшком. Затем она сползла по холодной, как могильный камень, стене камеры, закрыла лицо ладонями и зарыдала.

***

— Доброе утро, магистр Айхенвальд, — приветственно кивнул капеллану Ганс, переступая порог величественного здания ратуши. — Здравствуй, Ганс, — осеняя палача крестным знамением, прошелестел тот и тяжело вздохнул. — Боюсь, обвиняемая не сознает, в каком она положении… Нойман молча продемонстрировал капеллану распоряжение магистрата провести допрос с пристрастием с целью получения чистосердечного признания, которое бы многократно облегчило процесс судебного разбирательства. Увидев бумагу, священник поморщился — Священное Писание учило воспринимать телесные наказания как ступени, по которым праведный восходит на небеса, и все же старику щемило сердце при одном виде пыточных инструментов. Надо отдать Майстеру Гансу должное, он никогда не усердствовал в их применении, однако то, с каким безразличием этот человек вырывал раскаленными щипцами куски плоти из бедных грешников или подпаливал свечой их подмышки, заставляло магистра Айхенвальда задуматься над тем, есть ли у палача вообще душа.

***

— Аннет Дюваль, — произнес холодный, как пол под ее босыми ногами, голос — и девушка вынужденно разлепила отяжелевшие веки, чтобы в то же мгновение наткнуться на взгляд мужчины напротив. Ему было не больше сорока, но безразличие в его бесцветных глазах было сродни старческому. В тонких чертах его лица было что-то дворянское. Русые волосы, вопреки моде, были стянуты в хвост на затылке, а подбородок украшала аккуратно подстриженная бородка. Невозможно поверить в то, что это… — Палач, — сипло выдавила она. Черное сукно его камзола с кроваво-красными вставками не оставляло сомнений в его ремесле. Девушке хотелось протереть опухшие от слез глаза — но ее руки были накрепко привязаны к подлокотникам прикрученного к полу стула, а ноги — к его передним ножкам. Аннет завертела головой — и поджала губы, догадавшись о назначении этого помещения. Это была допросная комната — или, вернее, пыточная, располагавшаяся глубоко под залом собраний городского совета. В груди заклокотало уязвленное самолюбие — нет, ее нельзя так просто припугнуть пытками! Пусть грязное платье, пропитанное потом, липнет к телу! Пусть она того и гляди опростается, запачкав исподнее! Но она не позволит себя задурить! Гордо выпятив грудь, Аннет вздернула острый подбородок и, вцепившись обломанными ногтями в подлокотники стула, позволила себе презрительную усмешку: — Ну так что, с чего начнем? Испанский сапожок? А может быть, сразу дыба? Есть ли какой-то порядок в том, что такой мясник как ты… — Есть, — перебил Майстер Ганс и указал взглядом на причудливые приспособления, разложенные на табурете аккурат под его рукой. Тиски для больших пальцев, массивные щипцы, металлический обруч, которым стягивали голову вокруг лба до тех пор, пока не лопнет череп… Пробежавшись по приспособлениям глазами, Аннет шумно сглотнула. — Что ж, даже самая страшная боль рано или поздно кончается, — пожала она плечами, стараясь выглядеть беззаботной. — Все так говорят, — степенно кивнул палач. — Пока сами ее не почувствуют. С этого момента начинает казаться, что боль будет вечной. Девушка мотнула головой — и на глаза спало несколько темных засаленных прядок… Проклятье, если сейчас копна ее кудрей рассыплется, она совсем ничего не увидит! — Ты не мог бы поправить на мне чепец? — спросила она вполголоса, и на ее бледные щеки выступил румянец. — Никогда не любила трясти перед мужчинами своими лохмами, как какая-то ворожея… Вдруг она поняла, какую же сморозила глупость. Будто в этой страшной комнате имеют значение правила приличия! Но Ганс отнесся к ее просьбе серьезно — он посмотрел за спину Аннет и сделал знак рукой. Девушка вскрикнула, осознав, что все это время за ней кто-то стоял. Но когда чьи-то пальцы бережно убрали тяжелые кудри под измочаленный чепец и потуже завязали лямки под ее подбородком, француженка рассеянно кивнула: — Merci… — De rien, — услышала она в ответ. — Лев много путешествовал, прежде чем оказать мне честь и стать моим помощником, — заметив, как обвиняемая выворачивает шею, чтобы взглянуть на стоявшего позади нее человека, пояснил Нойман. — Разве это честь — быть помощником палача?! — воскликнула Аннет. За ее плечом послышался лукавый смех: — Смотря какого палача, Mademoiselle… — Аннет Дюваль, вы обвиняетесь в преднамеренном убийстве, совершенном в ночь с 11 по 12 ноября нынешнего года, — прерывая их недолгую беседу, отчеканил Майстер Ганс. — Орудием убийства был признан этот разделочный нож, который, полагаю, вы узнаете. В тот же миг прямо перед носом Аннет возникло лезвие тесака в засохших пятнах крови — она вжалась в спинку стула и отвернула от него лицо, ничего не ответив. — Вашу вину подтвердило множество свидетелей, охотно давших многословные показания против вас. Шёффены склонны счесть найденные улики достаточными для вынесения вам смертного приговора, однако, в соответствии с Браденбургским уложением, он может быть вынесен только на основании чистосердечного признания самого обвиняемого. Моя задача — всячески поспособствовать тому, чтобы вы сделали это признание сегодня же. Вдруг он подался вперед и понизил голос до шепота: — Но я поступлю по-другому… Брови Аннет высоко взметнулись — неужто и он туда же?! Ну конечно! Зачем выполнять свою работу, загоняя гвозди в ее руки, если можно залезть ей под юбку! А его дружок, должно быть, пристроится сзади, как это пытался сделать Йорг! Как это сделали с сотнями девушек до нее и после нее! Умиравшими с голода, забитыми до полусмерти при одном упоминании о невыплаченных им долгах, вынужденными втайне вынашивать дитя, которое, явившись на свет, покроет всю семью несмываемым позором! Единственное, о чем она теперь жалела — так это о том, что не может унести с собой в могилу всех тех, кто принес в этот безбожный мир столько зла! И француженка истерично забилась на стуле, брызжа слюной. Никто в целом мире ей не поверит, но у нее была честь! Была! — И она останется при мне!!! — закричала девушка, а двое мужчин терпеливо ждали, не сводя с нее пристальных взглядов. Когда ее силы иссякли, она обмякла на прикрученном к полу стуле, и Ганс продолжил говорить. — …я спрошу вас не о том, совершали вы это преступление или нет — ведь мы оба знаем, что совершали — но о том, почему вы это сделали. Аннет подняла на него свои затравленные, полные слез глаза — и, пялясь в безразличную ко всему живому бездну его взгляда, принялась говорить. Она говорила и говорила — а человек за ее спиной записывал каждое произнесенное ей слово, фыркая каждый раз, когда с ее уст срывалась брань. Перо скребло по бумаге несколько часов, пока француженка, не стесняясь в выражениях, вела свой рассказ. Ей больше нечего было сказать о Мюльнерах — однако она все молола и молола языком, не давая ему продыху. Она говорила о моровых поветриях и ужасных пожарах, унесших с собой жизни тысяч ее соотечественников, о неподъемных налогах, которые с каждым годом только росли, о нищете вилланов и роскоши буржуа — и о надеждах, которые она возлагала на Франконию, где два года тому назад бушевало пламя народных восстаний… — Я думала, что попаду в город своей мечты! Думала, что стану жить среди людей, сумевших отстоять свою свободу! — провозгласила Аннет, вспоминая те чувства, с которыми пересекла границу. Ее глаза горели пылом неосуществимых грез. — Думала, что здесь я… Что я… Девушка умолкла, опустив потухший взор. Никому не было дела до того, что она там думала. Иначе бы она не сидела привязанной к стулу в комнате для пыток накануне своей казни. Майстер Ганс протянул к помощнику руку — и тот вложил в нее исписанный мелким почерком протокол. Будто они были не заплечных дел мастерами, а судебными клерками! — Вы надеялись обрести здесь веру в будущее, — произнес палач безучастно, и его голос, казалось, пронизывал девушку до самых костей. — Но вместо этого потеряете последнее, что у вас есть. — Я приму смерть безропотно… — Я говорю не о потере жизни. Я говорю о потери вашей чести, которую вы так лелеете. Она вздернула голову: — А? — Казнь через повешение, — пояснил палач. — К женщинам эта мера наказания применяется редко — стоит мне столкнуть вас с перекладины с петлей на шее, и зеваки в первых рядах не преминут заглянуть вам под юбку, содержимое которой вы, судя по всему, свято блюдете. — Ты говоришь так, будто насмехаешься над этим… — буркнула француженка — и услышала клокочущий смех Льва за спиной. — Если бы вы столь же свято блюли чистоту своей совести — нам не пришлось бы сейчас вести эту беседу, — невозмутимо заметил Нойман. — Признайтесь хотя бы мне — вы зарубили этого человека вовсе не потому, что он хотел взять вас силой. Чем-чем, а уж насилием выходца из низов не удивить. — А почему же? — кисло хмыкнула Аннет. — Потому, что обозлились на мир, не оправдавший ваших ожиданий. Но мир вовсе не обязан был их оправдывать. — Так, по-твоему, — упрямо «тыча» палачу, учтивость которого начала ее раздражать, сказала француженка, — в моем деле невинная жертва — это Йорг Мюльнер?! — Жертва — определенно, — кивнул Ганс. — Впрочем, о его невинности — как и о виновности — судить не берусь. Это не имеет значения. — А что имеет? — То, что по ту сторону лезвия этого тесака, — разделочный нож вновь замаячил перед лицом девушки, — оказался он, а не вы. Мужчина поднялся и, поправив на себе берет, взглянул на Аннет сверху вниз: — Лев этим же вечером предоставит ваш душещипательный рассказ патрициям — уверен, с учетом всех деталей они согласятся проявить толику милосердия и заменят повешение на обезглавливание. Развяжи веревки, — велел он помощнику, который в два счета освободил запястья и щиколотки девушки от бечевки. — Что, не терпится меня угробить? — спросила Аннет, наблюдая за тем, как палач придвигает к себе чемоданчик, все это время стоявший под сидением ее стула. Из недр чемоданчика донесся неприятный лязг стекла. — Наоборот, — откликнулся Майстер Ганс, отворяя крышку чемоданчика — внутри оказались рулоны бинтов и множество склянок, наполненных жидкостями разной консистенции. Забота об удовлетворительном физическом состоянии подозреваемых, обвиняемых и осужденных входила в обязанности палача наравне с осуществлением пыток, публичных наказаний и казней. Каждый штатный душегуб должен был уметь не только увечить, но и врачевать нанесенные увечья: в частности, переломы костей, открытые раны и ожоги разной степени тяжести. — Казнь, по мнению отцов нашего города, сродни представлению. Если главное действующее лицо не сможет устоять на эшафоте — представление будет освистано. И с этими словами он принялся обрабатывать ее многочисленные ссадины так споро, что на изможденном лице француженки появилось выражение изумления. — Да ты умелец… — сказала она, потирая запястья. Вначале ей хотелось пнуть палача, склонившегося над ее стертыми в кровь босыми ступнями, но какой в этом теперь был смысл? Все кончено. К тому же, говоря по правде, он относился к ней не так уж плохо. Уж точно не хуже Йорга или его сына. — Исцелять одни раны только ради того, чтобы наносить другие — в этом и состоит долг палача? — Долг палача состоит в том, чтобы насилие служило закону, а не преступало его, — ответил Нойман. — Вы имеете право на последнюю трапезу, последнее волеизъявление и последнее причастие… — Я не верю в Бога, — отрезала она, уставив на мужчину взгляд исподлобья. — Очень зря, — сказал Майстер Ганс, пока Лев укоризненно цокал языком. — Он способен творить настоящие чудеса. Лев препроводит вас в другое помещение, используемое для содержания осужденных. Советую вам обдумать свою прощальную речь. «В конце концов, казнь — не более чем представление», — думал он, глядя вслед чужестранке, повисшей на руке его помощника — так нетвердо она стояла на ногах. — «Кому какое дело, будет ли приведен приговор в исполнение, если представление сорвет аплодисменты?»