Наследница проклятого замка

- Понимаешь, Примула, он не удивился! Он сделал вид, что удивился, но это было притворство! Дана с сердцем швыряла в дорожный сундук свои пожитки, так что Примула только и успевала щелкать пальцами, чтобы платья, нижние юбки, сорочки и чепчики складывались в воздухе и плавно опускались в сундук аккуратными стопками. - Он знал, что есть какая-то причина, по которой я могу отказаться, просто надеялся, что я ее не знаю, понимаешь? Он боялся, что я могу узнать имя – Тенедрак, - бушевала Дана. - Или что я догадаюсь, когда он скажет, что это родственники папиной мамы! - Может, не надо было с плеча рубить, а, Даночка? – вздохнула Примула. - Хотя бы деньги взяла… И домовая не без укоризны склонила голову на плечо. Дана выпрямилась и уставилась Примулу сверху вниз. - И ты туда же! Как будто мне мало, что двое мужчин пытались купить меня… меньше, чем за полдня! - Где ж тут «купить»? – не сдавалась домовая. – Если это приданое твоей бабушки, которое ей недовыдала ее семья! - Как ты не понимаешь?! – всплеснула руками Дана. - Бабушка всю жизнь прожила с дедом, считай, в бедности. В благородной бедности, но бедности. Как мы с тобой сейчас. Ты не знала бабушку, но я тебе так скажу: она всегда отличалась не только добрым и ровным нравом, но и рассудительностью. И если она не только не хотела денег от своих родных, а даже общаться с ними… Наверняка у нее была на это причина – и причина серьезная. Но самое главное даже не это, а то, что сказал отец! Дана опустилась на колени и принялась выгребать из низа шкафа остатки своей обуви. - А он что сказал? – с любопытством спросила Примула, усаживаясь на край сундука и подпирая кулачками острый подбородок. - Это было, когда я нашла эту печать – обгоревший остаток письма с целой печатью – на порожке камина в отцовском кабинете. Я тогда была маленькая, лет девяти. А печать была точно такая же: большая, из дорогого красного сургуча, похожая на леденец. Я спросила у папы, кто прислал письмо с такой красивой печатью. А он… он сначала сделал такое движение, словно хотел отнять у меня печать… как будто это что-то опасное, бритва или осколок стекла… А потом сказал «Посмотри хорошенько на эту печать, Дана, и запомни ее. Запомнила? А теперь закрой глаза и перескажи, что на ней изображено». Я сказала, что корона, а под ней - решетка с цепями по бокам. «Посмотри еще раз, последний, - сказала отец, - и никогда не забывай этого герба». «Почему?» - удивилась я. «Потому что это письмо от плохих людей, Дана. Очень плохих. Если ты когда-нибудь увидишь этот герб, письмо с таким гербом, людей, которые его носят, - беги от них, не останавливаясь, как ветер, поняла?» И он забрал у меня печать и бросил ее обратно в камин, в самое пекло. - И он больше ничего тебе не сказал? Ни имени, ни что это родня его матери? Дана пожала плечами. - Мне было лет десять. Может, папа не хотел меня пугать… Постой-ка… Девушка вдруг вскочила на ноги и, подойдя к столу, выдвинула ящик и принялась выкладывать из него бумаги, пачки писем, коробочки… Примула вытянула шею. - Что ты ищешь? – спросила она. - Мою серебряную веточку с жемчугом. Я убрала ее в зеленый мешочек, ты не помнишь, где он? - В дорожном секретере. И через мгновение Примула поставила на стол рядом с хозяйкой большую квадратную шкатулку темного дерева. - Ох, спасибо! Дана откинула крышку, достала мешочек из зеленого шелка и за цепочку вытянула из него подвеску: серебряную веточку омелы, украшенную, словно ягодами, тремя жемчужинами. - А зачем она тебе вдруг срочно понадобилась? – спросил Примула. - Видишь ли, эта подвеска – волшебная, - ответила Дана. - Я вспомнила, что папа сказал про печать, - и вспомнила про эту подвеску: папа надел мне ее на шею, когда мы расставались, и велел носить, не снимая… Девушка просунула голову в цепочку, но только подвеска опустилась на грудь ее закрытого черного платья, как одна из жемчужных ягодок вдруг с печальным и нежным звоном лопнула и рассыпалась в перламутровую крошку. Дана тихо вскрикнула. Кончиком пальца прикоснулась к оставшимся жемчужинам – но они были целы. - Что случилось?! – воскликнула Примула. – Жемчуг, я слышала, иногда рассыхается от старости, но этот еще совсем молодой! - Это волшебство… - прошептала Дана. – Должно быть, случилось, что-то плохое… но я даже не знаю, что именно… - Не знаешь?! - Отец не сказал, - Дана прикусила губу. – Он обещал все объяснить, когда я вырасту… - Подожди, я ничего не понимаю, - нахмурилась Примула. – Если отец велел тебе носить веточку, не снимая, почему ты ее тогда сняла? Дана села на застеленную постель и с несчастным видом уронила плечи. - После тетиной смерти подвеска начала холодеть, и я подумала, что веточка… что она как волшебные обручальные кольца, которые холодеют, если с близким человеком случилась беда. И я подумала, что подвеска сделалась как ледышка из-за того, что я осталась на свете одна-одинешенька… а какой смысл тогда ее носить… - Ну-ну-ну… - ворчливо сказала Примула, доставая из ниоткуда и подавая хозяйке чистый, безупречно выглаженный и благоухающей лавандой носовой платок. – Вот еще плакать! Ничегошеньки ты не одна. Ты от меня так просто не отделаешься, имей в виду! - Спасибо, дорогая… - прошептала Дана, промакивая глаза и щеки. – Что бы я без тебя делала… Примула протянула маленькую ручку и прикоснулась к серебряной веточке на груди Даны. - Она больше не холодная… и впрямь странно… Домовая встряхнула головой. - Ладно, слезами горю не поможешь, надо закончить со сборами. Она подошла к столу, протянула руку, чтобы закрыть крышку шкатулки-секретера, - и вдруг воскликнула: - Эй, а это еще что такое? И выудила из шкатулки золотое кольцо с ярко-зеленым камнем, ограненным квадратом. - Это ведь не наше, у тебя такого не было? – спросила она, протягивая кольцо хозяйке. - Да это же изумрудный перстень госпожи Ириберы! – воскликнула Дана, в изумлении глядя на зеленый, как молодая трава, самоцвет. – Как он здесь оказался? В это мгновение распахнулась дверь, и на пороге комнатки воздвигся господин Боседо собственной персоной. - Как мило, что вы, моя юная госпожа, избавили нас от необходимости искать тетушкин перстень в ваших вещах, - сухо произнес Боседо. И обернулся к незнакомым людям, которые толпились за его спиной: – Препроводите в суд и девушку, и ее домовую: кто знает, чьих рук дело эта кража. Что происходило дальше, в памяти Даны не отложилось: казалось, будто весь мир накренился и пошел кругом, а звуки доносятся словно из-за толстого ватного одеяла. В себя она пришла в незнакомом зале, в одном конце которого возвышался помост со столом, в другом тянулись в несколько рядов скамьи. Дана с Примулой стояли посередине, в центре круга, вымощенного плитами красного гранита, и девушка с содроганием осознала, что это зал суда. Стол, за которым должен был восседать судья, еще пустовал, только с краю чинил перья сутулый человечек - должно быть, судебный писарь. По другую сторону стола, тоже на возвышении, стояло кресло, на спинке которого был вырезан герб долины Комб: «между двумя горами елень мчащийся с венком на вые». Кресло, естественно, занимал господин Боседо: он беседовал с судебными приставами, почтительно склонившими головы перед новым господином. До Даны дошло, что рука Примулы, сжимающая ее руку, мелко дрожит. - Превратись и беги… - тихонько прошептала ей Дана. – Он затеял все из-за меня, ты ему не нужна. - Я не могу! – пискнула Примула. – Видишь надпись под потолком? Это заклятие, которое не позволяет принимать нечеловеческий облик! Под самым потолком, перечеркнутым балками, и впрямь лентой бежала какая-то надпись. От времени буквы потускнели и облупились, и Дана не смогла ничего прочесть, но, как видно, силы это заклинание не утратило. Тем временем видам поднялся с кресла, сошел с возвышения и неторопливо приблизился к Дане. - Отойди, - бросил он Примуле, но домовая только сильнее вцепилась в хозяйку. В глазах Боседо сверкнул гнев. - Отойди и не смей подслушивать! - приказал он и поднял сжатую в кулак руку, указывая на домовую своим золотым кольцом. И Примула, против своей воли, выпустила руку Даны, деревянными шагами отошла за край алого круга, где присела на корточки и, скорчившись, зажала себе уши. Кольца властителей предназначались для того, чтобы смирять враждебных и злобных существ, нечисть и нежить. Поступать так с домовыми было жестоко и грубо. - Вы готовы принять мое предложение? – спросил Боседо, как ни в чем не бывало. - Что? – пробормотала Дана: ей показалось, что зала суда опять начинает идти кругом. Боседо чуть наклонился к девушке и заговорил вполголоса. - Как только вы согласитесь лечь со мной в постель, моя красавица, все обвинения будут немедленно сняты. - Но как?! – поразилась Дана. - Вы же сами обвинили меня в краже и притащили в суд! Боседо усмехнулся. - Не беспокойтесь: нетрудно будет найти свидетелей, которым тетушка говорила, что собирается подарить или уже подарила вам это кольцо. Видите, как я великодушен? Вы упрямитесь – а я добавляю в качестве задатка перстень с изумрудом чистейшей воды. Он еще ниже склонил голову и теперь говорил, обжигая ушко девушки своим дыханием. - Подари и ты мне свое колечко, моя пылкая Дана! Будь со мной ласкова - и не пожалеешь. Я знаю, какая ты сладкая и горячая, точно повидло из раскаленного пирожка, прямо из печи! - Нет… - пробормотала Дана, чувствуя, как с полом под ее ногами происходит что-то странное: как будто она стоит не на камне, а на спине какого-то огромного животного, вроде кита. Который потихоньку просыпается и потягивается. Раздался шум, и в залу вошел судья в темной-алой, почти черной мантии и с золотой цепью на шее. Его сопровождали письмоводитель, судебные приставы и даже два стражника с алебардами, которые с грозным видом встали по обе стороны стола. Боседо выпрямился и отступил от Даны. - Раз не хочешь по-хорошему, придется по-плохому, - бросил он вполголоса, прежде чем вернуться на свое место.