Наследница проклятого замка

Жил да был на хуторе в предгорьях один человек с женой и детьми. Однажды в канун зимнего солнцестояния пошел снег, и наутро дети решили слепить снеговика. Сделали ему глаза из ледышек и волосы из сена, а рядом воткнули, как копье, длинную сосульку, которая свисала с крыши дома до самой земли. Чтобы не холодно было играть, разожгли рядом костер. А вечером, уже в сумерках убежали домой ужинать и спать. Взошла полная луна, и ее неживой голубоватый свет, сеявшийся сквозь клочья облаков, отразился в глазах-ледышках. С гор подул студеный ночной ветер: засвистел в ветвях, завыл в дымоходе, засыпал белой крупой волосы снеговика. Прежде чем погаснуть под снегопадом, костер вспыхнул последний раз, и алые отблески заиграли на сосульке. И во мраке с горным ветром вошел в снеговика злой дух, и он ожил, и ледяное копье пламенем вспыхнуло в его руках. И пошел он в дом, и убил хозяина и его детей, а его жену сделал своей рабыней. Она родила ему много детей, от которых и пошли снежноголовые: с лицами бледными и безжизненными, точно снег, с глазами бесцветными и холодными, словно лед – и огненными копьями. И нет у них в груди сердца, одна только жестокость и страсть к убийству.

Из «Историй о старинных временах» Альтина Хромача, брата Иртадена Лютодея, десятого графа Тенедрака

Было часа три пополудни, когда карета Даны въехала в деревню Угорье и остановилась у постоялого двора, на вывеске которого красовалась странная собака с раздвоенным носом и петушьими ногами. По крайней мере, так показалось Дане: художник явно не блистал мастерством, а краски облупились от непогоды. Должно быть, это был бугль: про Угорье и постоялый двор «У бугля» рассказывал Метальди, описывая дорогу на север, Покамест советы стряпчего ничего, кроме хорошего, Дане не приносили, но, когда Лекот, слуга, опустил подножку кареты, и девушка сошла на землю, она вдруг застыла на месте и схватилась за грудь, точнее – за подвеску в виде веточки омелы с двумя ягодками-жемчужинами, которую теперь все время носила на шее. - Ты чего встала, как пенек? – спросила Примула. Она сползла по лесенке спиной вперед и остановилась рядом с хозяйкой, оправляя на себе новенькое желтое – цвета примулы - платье. Дана уставилась на домовую округлившимися от испуга глазами. - Подвеска… Она снова похолодела, Примула! Даже сильнее, чем тогда, когда Метальди произносил заклинание поиска! Меня опять кто-то ищет! И девушка затравленно огляделась по сторонам. Прямо перед ней был двухэтажный дом, сложенный из дикого камня и крытый потемневшим тесом, с невысоким крыльцом и крашеными в зеленый цвет ставнями и дверями, слева – конюшня и куча конского навоза с воткнутой в нее лопатой, а справа - собачья будка и высокий навес для экипажей, под которым сейчас было пусто. На крыльце проезжий человек, нетерпеливо похлопывая хлыстом по высокому кожаному сапогу, ждал, пока конюх подведет ему оседланного вороного, хозяйка, высунув в окно голову, украшенную рогатым чепцом, торопила работника, который медлительно толкал пустую тачку к навозной куче, а обитатель будки, с обгрызенными ушами и совершенно не двуносый, неспешно глодал мосол, удерживая его между обычными мохнатыми лапами. Сзади хрипло подал голос петух, Дана оглянулась и увидела, что гордая птица расхаживает по жердяному забору, за которым маячит нищий в залатанном плаще. Одним словом, картина совершенно мирная. Но подвеска по-прежнему холодила ладонь, как будто ее принесли с ледника. - Что, госпожа Дана, распрягать лошадок? – спросил кучер Декот, брат-близнец Лекота. Девушка оглянулась на гнедую пару в запряжке: Инея с белыми волосками по краю ушей, с белыми прядками в черной гриве и хвосте, и Вороницу, прозванную так за черные «крылья» на лопатках. Раньше у Даны никогда не было лошадей, и она принимала большое участие в своей новой собственности. - Наверное, не надо… - пробормотала она. Мимо проскакал вороной, конюх скрылся в конюшне, хозяйка спускалась с крыльца, торопясь навстречу Дане… и девушка вдруг осознала, что подвеска-веточка перестала быть холодной. Она все еще была прохладной, словно ее окунули в холодную воду, но уже не леденила руку. - Доброго, доброго дня, госпожа моя! – хозяйка изо всех сил кланялась, кивая своим рогатым чепцом. – Заходите, заходите, у нас как раз баранья похлебка поспела с горошком! Самое то с дороги! И горницы, горницы теплые, натопленные! Дана колебалась: лошадям требовался отдых, людям надо было поесть. - Хорошо, я… Мы поедим, а потом решим, что делать дальше… - сказала девушка, уже подходя к крыльцу постоялого двора. Но, пройдя в широкие двери и сделав несколько шагов вглубь общей комнаты, она опять замерла в испуге: слева, за длинным столом, заставленным пустыми блюдами с объедками и обглоданными костями, кувшинами и пивными кружками, устроилась большая компания самого что ни на есть подозрительного вида. Это были человек десять крепких мужчин, все вооруженные – с длинными ножами и даже короткими мечами на поясе, а в угол комнаты были составлены копья и луки. Особенно напугал Дану их старший: у него свежий шрам шел наискосок через лицо, от правой брови через нос и левую щеку. - Кто эти люди? – боязливо спросила Дана у хозяйки. – Это разбойники? Та рассмеялась: - Да нет, что вы, госпожа! Какие на нашем дворе разбойники, у нас всегда порядок…– и повела девушку дальше, к белой в красную клетку занавеске, за которой оказалась чистая горница, по счастью, совершенно пустая. - Никакие не разбойники, - продолжала хозяйка, помогая Дане снять плащ и усаживая ее кресло с мягкой красной подушечкой. – Приходил наш староста, деревенский староста, спрашивал их, что они за люди, не беззаконники ли какие, они показали ему бумагу от нашего барона, господина барона: дескать, они охотники за конокрадом, все чином-чином… - Охотятся за конокрадом на постоялом дворе? Вдесятером? – фыркнула Примула, усаживаясь на стул рядом с Даной. – Лишь бы наших коней не свели! Правильно мы их распрягать не стали. Хозяйка обиженно улыбнулась. - Они не безобразничают, - сказала она. – Даже не напиваются. Я заметила, что они меняются, меняются: по очереди ходят сторожить на дорогу в оба конца деревни. Похоже, и впрямь кого-то караулят, кого-то. Все это очень сильно Дане не понравилось, но срываться с места и бежать обратно к карете она не решилась. Когда хозяйка вышла из горницы, Дана повернулась к Примуле: - Наверняка подвеска похолодела из-за этих людей! – девушка приложила руку к груди. – Веточка все еще прохладная! Примула покачала головой. - Они на тебя даже не взглянули, я нарочно смотрела. Хотя мужчины тебя всегда глазами едят. И на меня не взглянули, а вот Лекота и Декота прямо обглодали зыркалками своими разбойными. - Лекота и Декота?! Слуги, близнецы лет двадцати, оба с отличными рекомендациями, были наняты еще в Виндале по совету Метальди, который сам переговорил с братьями и, похоже, нагнал на них страху: кажется, близнецы теперь думали, что Дана – никак не меньше, чем марконтесса, которая по прихоти путешествует неназвой. Чем эти два парня с простыми честными лицами могли вызвать интерес у лиходейской компании, невозможно было представить. - Но Примула, это не может быть простым совпадением! – шепотом воскликнула Дана. – Какие-то люди на кого-то охотятся – и меня вдруг кто-то ищет! - Так, может, магией ищут? – спросила Примула. – Ты знаешь, как понять, когда ищут волшебством, а когда так? Дана покачала головой. - Нет. Она уже горько жалела, что не расспросила Метальди про волшебство подвески… и что отклонила предложение стряпчего сопроводить ее до замка Тенедрак, довольно резко ответив, что не маленькая девочка и как-нибудь найдет дорогу сама. - А может, это Метальди сам тебя и ищет, - вдруг выдала Примула. - Зачем бы ему это понадобилось? – изумилась Дана. - Может, хочет удостовериться, что ты едешь в этот замок, а не куда еще. Что ты не сбежала с денежками его наймователя. Дана поморщилась, но Примула говорила дело: Метальди был себе на уме, более чем. Стряпчий обещал посредством волшебного зеркала известить графа Велина о скором прибытии его внучатой племянницы, - и, может, посредством того же зеркала он пытался... - Нет, Примула, это глупость, - Дана покачала головой. – Он же сам, когда у него страж истины на плече сидел сказал, что за мной очень трудно проследить. Домовая снисходительно похлопала хозяйку по запястью. - Даночка, ты не поняла, что его правда стоит десяти коробов вранья? Вот уж кто мастер слова заворачивать. Тут в горницу вошла хозяйка, нагруженная подносами, кувшинами, мисками и столовыми приборами, и Дана с Примулой умолкли. Баранья похлебка с горошком оказалась очень даже ничего: Примула не стала искать в ней недостатков, что нею случалось редко. - Так что делать будем? – спросила домовая, когда на столе не осталось никакой еды. – Ночуем здесь? Я чую, у них к вечеру будет жаркое… - она сопнула и довольно зажмурилась. Дана прикоснулась к веточке омелы. - Подвеска все еще прохладная… Если эти люди и впрямь охотятся за каким-то конокрадом, а не за мной, тогда, возможно, дело в постоялом дворе? И я в любом случае не хочу здесь оставаться: вдруг «охотники» начнут безобразничать? Лекот и Декот с ними не справятся, лучше убраться подальше. Примула вздохнула. - До следующего городишка – как его, Слевем? – мы тогда уже в ночи доберемся. Не боишься настоящих разбойников? - Да нет на нашей дороге никаких разбойников, никаких, - раздался от двери голос хозяйки: ей явно было досадно отпускать гостей, но что поделать? - Прошлой зимой было дело, шалили, но с тех пор все тихо-тихо. - Тогда мы поедем, - решительно произнесла Дана и встала из-за стола. За деревней дорога опять принялась накидывать петли: то ныряла в ложбины между склонами, поросшими густым лесом, то выбиралась на открытые обрывистые «полки». Дана с любопытством смотрела в окно: раньше она никогда не видела таких высоких и темных елей, упиравшихся верхушками в самое небо, каменистых осыпей, языками сползающих с диких скал к седым от пены потокам, что шумели под мостами, сложенными из зеленых от мха камней. Дана первый раз была в таких горах. По сравнению с ними горы, среди которых стоял Комб, были как левретка рядом с овчаркой – если не с волкодавом. А раз замок Тенедрак находился еще дальше на север… Дана вздохнула. Из мешочка на дверце кареты она достала письмо, которое передал ей Метальди, и принялась перечитывать его уже в сотый, наверное, раз: Дражайшая госпожа моя Дана! Не имея удовольствия быть знакомым с Вами лично, пишу в надежде снискать Ваше расположение, будучи заранее преисполнен сердечной к Вам приязни, ибо нас связывают родственные узы. Злосчастная ссора, последовавшая за замужеством Элидис, Вашей бабки и моей дорогой сестры, привела к разрыву отношений между нею и остальной семьей, по каковой причине мы не имели возможности свести знакомство ни с ее сыном Ривилисом и его супругой, ни с Вами, госпожа Дана. Позвольте, пусть и с опозданием, выразить Вам глубочайшие соболезнования в связи с кончиной Вашей бабушки, Ваших родителей и Вашей тети. Смею Вас заверить, что промедление это вызвано отнюдь не слабостью родственных чувств. Я очень любил сестру и теперь не желаю ничего сильнее, нежели прекращения прискорбной ссоры. Я приглашаю Вас вернуться в семейный круг, который некогда покинула Элидис. Тенедраки – древний и благородный род, и я был бы счастлив, если бы Вы пожелали поселиться в под семейным кровом - в замке Тенедрак, сколь древнем, столь и славном. Всей душой надеюсь, что Вы изыщете возможность принять это приглашение, продиктованное, смею Вас заверить, идущим от сердца дружелюбием. Засим прощаюсь, нелицемерно уповая в скором времени увидеть Вас в замке Тенедрак. Примите искренние уверения в совершенной преданности и уважении. Неизменно Ваш родич Велин граф Тенедрак из замка Тенедрак P.S. Примите как доказательство родственного расположения денежные средства, которые мастер Гарис Метальди уполномочен Вам передать. Это лишь малая толика того, что причиталось бы Элидис, выйди она замуж согласно воле наших родителей. Но они, увы, давно мертвы, и я думаю, что Вы имеете полное право на то, что получила бы в приданое Ваша бабушка – и моя любимая сестра. Дано в замке Тенедрак апреля пятого дня 15.. года Глядя на пурпурные буквы в последнем вечернем свете, Дана задумалась, что за человек написал это письмо. Почерк да, старомодный, - и, кстати, похож на почерк бабушки Элидис, - но пером водила твердая рука, не знающая старческой дрожи. Строки ровные, линии плавные и приятные взору, нет ни клякс, ни ошибок, ни даже помарок: почерк человека, которому перо привычнее рукояти меча или охотничьего хлыста. Изысканный стиль выдает хорошее воспитание, начитанность, утонченность, даже красноречие – и, возможно, кропотливую работу над черновиком. Одним словом, если бы не отцовское предупреждение, Дана бы не испытывала сейчас ничего, кроме желания броситься на шею графу Велину с криком «дядюшка!» Или «дедушка!». Потом ей подумалось, что такое подкупающее письмо мог написать и Боседо, который тоже умел подать себя в выгодном свете. По крайней мере, госпожа Ирибера, женщина отнюдь не глупая и никак не лишенная житейской смётки (они с Примулой были две туфельки пара), была искренне уверена, что ее племянник – золото, а не человек. Но какой корыстный интерес мог питать владетельный граф к нищей родственнице, которую он никогда в глаза не видел? И от которой вдобавок желал благонравия и приверженности добродетели? «Метальди бы придумал десяток ответов на этот вопрос, - с досадой подумала Дана, - да таких, что я бы поочередно краснела от стыда и бледнела от ужаса». Девушка привычно притронулась к подвеске – и отдернула руку: веточка омелы отчетливо похолодела. Она была не такой холодной, как тогда, когда Дана вышла из кареты у постоялого двора, но сделалась куда холоднее, чем во время обеда и в начале поездки. Девушка выглянула в окно и вздрогнула: небо над верхушками деревьев еще не угасло, но дорогу уже затопили сумерки. И Дана вдруг ясно поняла, что впереди ее ждет опасность. Она вскочила с заднего сидения и торопливо открыла окошко в верху передней стенки кареты: - Декот! – окликнула она кучера. – Нам надо возвращаться. - Тпру! – крикнул Декот, и карета замедлила ход. – Что-то случилось, госпожа Дана? - Да, нам надо обратно, в Угорье. - Тут карету не развернуть… - произнес обескураженный кучер. – Слишком узко… Дана выглянула в окно: и правда, дорога шла как бы по дну желоба. Края выемки были не выше чем по грудь человеку, по ширине две небольшие кареты могли бы здесь разъехаться, хоть и с трудом, но развернуться было нельзя. - Что, что случилось!? – пропищала Примула-крыска, вылезая из своего суконного, подбитого мехом сапожка, на сидение рядом с Даной. - Подвеска холодная, - бросила та. – Нас кто-то ждет впереди. Декот, - Дана снова заговорила в окошко, - если распрячь коней, мы сможем развернуться? - Распрягать лошадей, когда рядом тот, кто нас ищет? Даночка, ты в своем уме?! – ужаснулась Примула, принимая человеческий облик. - Декот, езжай вперед, а как увидишь, где можно развернуться, сразу поворачивай назад, понял? – громко скомандовала Примула в окно. – И побыстрее! Карета резко дернулась с места, и Дана с Примулой попадали на заднее сидение, по счастью – мягкое. - Может… дело и не в тебе… - мрачно выговорила Примула, схватившись за хозяйку, пока та, обеими руками вцепившись в петлю, свисавшую с потолка кареты, болталась в воздухе, словно яблоко на ветке в ветреный день. – Может, это простые разбойники… которые послали к постоялому двору своего вызревателя, чтобы он… выбрал добычу пожирнее да побеззащитнее. Дана стиснула зубы, вспомнив всадника на вороном коне и нищего: ей кажется или эти двое пропали из виду примерно тогда, когда подвеска из ледяной стала просто холодной? Карета повернула, Дану швырнуло в стенку, и ее левую щеку, впечатавшуюся в мягкую обивку, обожгло холодом. Девушка схватилась за щеку: это была веточка омелы, превратившаяся в ледышку. И сквозь скрип кареты и стук колес Дана услышала знакомый звон и ощутила, как прямо у нее в пальцах рассыпается в крошку вторая жемчужина. Лошади заржали, и карета резко остановилась, накренившись. - Это засада! – крикнула Дана. – Бегите, спасайтесь! Она распахнула дверцу и спрыгнул на дорогу – и оказалась лицом к лицу с человеком, лицо которого ниже глаз было завязано черным платком. В одной руке у него был меч, а свободной рукой он схватил Дану за предплечье и крикнул: - Она тут! Я ее поймал! Но через мгновение вскрикнул и выпустил девушку: Дана успела заметить, как по его руке метнулся черно-белый зверек. - Беги! – пискнула Примула – и, прыгнув, вцепилась в лицо разбойнику зубами и когтями. Тот дико заорал, пытаясь избавиться от мохнатой врагини: должно быть, он был из тех людей, которые смертельно боятся крыс. Дана бросилась вверх по пологому склону, надеясь добежать до деревьев, но что-то дернуло ее сзади, она упала на колени и, обернувшись, увидела копье, которое пришпилило к земле подол ее платья. Девушка изо всех сил дернула подол, край оторвался, она вскочила на ноги… и увидела направленный ей в грудь клинок. Она с криком отшатнулась – и оказалась в руках других людей в масках. - Так-так… - произнес человек, державший меч. В другой руке у него был потайной фонарь с поднятой дверцей, через которую на них падал мигающей свет горевшей в фонаре свечи. Лицо человека тоже скрывала маска. – Так-так, госпожа Ланивея… Рассчитывали, значит, сбежать вместе с украденной казной братства? Зря, зря… - Вы… вы меня с кем-то путаете! – отчаянно воскликнула Дана. – Я не та, кого вы ищете, клянусь! Человек поднял одну бровь: - И кто же вы, госпожа Ланивея дар Дренвид из Росколина-на-Флие, на самом деле, по-вашему? - Я Дана, Дана дар Ривилис… Я просто путешествую по своим делам, я ничего не знаю ни про какое братство, ни про казну, ни про какую госпожу Ланивею, клянусь жизнью! Умоляю, отпустите меня! И мою домовую со слугами! Собеседник опустил меч. - Сейчас мы вас выведем на чистую воду! – произнес он. – Лосятник, глянь, какие инициалы на метке плаща. Грубая рука залезла Дане за шиворот и вывернула верх плаща, под капюшоном, наружу. - «Д.Р.», Выжлок, - раздался голос за спиной у девушки. - Подумаешь, - сказал человек по прозвищу Выжлок, - плащ тоже можно украсть и придумать к нему имя. - Постойте! - воскликнула Дана, - У меня есть кредитное письмо от банка Кленовой улицы! А в этом банке удостоверяют личность подателя письма с помощью стража истины! Человек, который назовется чужим именем, ничего не сможет получить по этому письму! Все это Дане, конечно, рассказал Метальди, передав ей помимо кошелька с золотыми монетами еще два кредитных письма. - Так покажите его, - сказал Выжлок и убрал меч в ножны. – Нам-то от писем в Кленовый все равно никакой корысти. И добавил, обращаясь к своим подручным: - Кошкоед, Хорт, отпустите ее, только смотрите в оба. Когда разбойники послушались, Дана дрожащими руками открыла висевший на поясе кошелек, достала оттуда кредитное письмо и подала главарю. Выжлок отдал кому-то фонарь, развернул бумагу и стал читать. - И в самом деле, письмо на имя Даны дар Ривилис… Отлично, просто замечательно. И он преспокойно убрал письмо в собственный поясной мешочек. Дана в недоумении уставилась на него. - Что «отлично»? Зачем вам мое письмо? – спросила она. – Берите все деньги, только отпустите нас. - Отлично то, госпожа Дана, что вы сами признались. Ведь вас-то мы и ищем, - сказал Выжлок и, неожиданно протянув руку, сорвал с Даны подвеску-веточку. Девушка вскрикнула, отшатнулась – и снова оказалась в руках разбойников. А Выжлок, спрятав к себе в мешочек и подвеску, потянул из ножен меч. «Что вы собираетесь со мной делать?» - хотела спросить Дана, но во рту у нее пересохло. - Она хорошенькая, может, сначала позабавимся, а убьем после? – спросил один из разбойников, которые держали Дану. - С мертвой позабавишься, - равнодушно произнес Выжлок, отводя меч для удара. Дана смотрела на клинок, не в силах оторвать от него неверящего взгляда, а тот вдруг вспыхнул, словно отражая пламя костра, - и в следующее мгновение его хозяина отшвырнуло в сторону. Нечто подобное алой молнии ударило слева от Даны. Сквозь шум – шум бури? – она услышала хриплый крик боли и ужаса, и державшие ее руки разжались. Должно быть, девушка упала без чувств, потому что следующее, что она помнила – как она сидит на земле и, завороженная, смотрит на танцующий в воздухе сгусток алого пламени. Пламя танцевало не просто так, а вокруг Выжлока, который отмахивался от него мечом. Но пламя оказалось искусней и ударило в грудь разбойнику. Только Дана обрадовалась, что негодяю настал конец, как силуэт Выжлока вдруг обвело белым и раздался хруст, словно разбили стекло. Белый абрис исчез, Выжлок отлетел на несколько шагов, но алое пламя погасло, и Дана увидела, что это не молния, а копье – копье в руках человека, закутанного в темный плащ. - Легавец, Зверогон – сюда! – крикнул Выжлок, поднимаясь на ноги. – У меня талисман, а он один, мы справимся! Дана повернула голову на звук шагов: слева на крик бежали двое, один из которых был одет в залатанный нищенский плащ. Дана удивилась, как она разглядела это, а потом осознала, что по левую руку от нее вповалку лежат два трупа, и на одежде верхнего, потрескивая, пляшут языки пламени. Пахло паленым и… и жареным. Дана шарахнулась… и упала на мертвое тело, валявшееся справа: похоже, Лосятника, Хорта и Кошкоеда заслуженная кончина настигла почти одновременно. Темноту снова озарил яркий огнистый свет. Девушка повернула голову: копье в руках человека в темном плаще опять окутало пламя. Это пламя выглядело настоящим, но, насколько видела Дана, древко не собиралось обугливаться, а листовидный наконечник не покрывался копотью. Сам обладатель волшебного копья и не думал отступать. Он спокойно стоял, словно пользуясь передышкой, пока трое мечников не окружили его с трех сторон. А потом… словно взлетел в воздух или растворился в темноте. Дана встряхнула головой, взглянула снова – и поняла, что дело вовсе не в магии: просто копейщик сражался так, что это было ни с чем не сравнить. Его темный плащ метался, словно крылья, отвлекая, обманывая противников, так что копейщик все время оказывался где угодно, только не там, куда били мечи его противников. А его копье… он действовал им не только как копьем – коля острием и отбивая удары древком, он при всяком удобном случае лупил им противников, как дубинкой или посохом: по головам, по плечам, по ногам. Выжлок попытался вонзить свой меч в спину копейщику, но тот каким-то непостижимым образом отбил удар, врезав разбойнику по руке тупым концом копья. Выжлок вскрикнул и выронил меч, и огненное острие ударило ему в живот. Но разбойник снова оделся полупрозрачным панцирем, словно льдом, с головы до ног. Панцирь хрустнул и исчез, разбойника отбросило назад, но огненное копье тоже погасло. Дана сообразила, что талисман Выжлока защищает от оружия: похожий талисман был у ее отца. Огненное копье вспыхнуло снова, и девушка увидела, что один из двух оставшихся разбойников корчится на земле. Но второй разбойник – тот самый, в латаном плаще, изображавший нищего возле постоялого двора - храбро противостоял копейщику, не давая ему добить двух временно выбывших из боя товарищей. Дана с тревогой осознала, что огненное копье светится уже не так ярко, как раньше. Она перевела взгляд на Выжлока и с ужасом увидела, что тот целится в копейщика из самострела. Девушка схватила с земли еловую шишку, запустила ею в разбойника и крикнула «Берегись!» Стрела сорвалась с тетивы раньше, чем шишка ударила Выжлока в плечо, но копейщик, услышав крик Даны, не только успел увернуться сам, но и, врезав единственному противнику сбоку по голове, заставил его сделать неверный шаг в сторону – и оказаться на линии полета стрелы. Стрела вонзилась разбойнику в спину с глухим звуком, он рухнул на колени – и огненное острие вышло из его спины, из покрытого заплатами плаща, заново наполнив лесную поляну вонью паленой одежды и горелой человеческой плоти. Второй разбойник, еле успевший подняться на ноги, через минуту упал обратно на землю – чтобы не встать с нее уже никогда. А копейщик обернулся к Выжлоку, который отбросив самострел, успел подобрать меч. Но в одиночку главарь разбойников был не соперник копейщику: очень скоро волшебный полупрозрачный панцирь снова возник вокруг Выжлока, отбросив его прочь и погасив свет огненного копья. - Послушай! – крикнул разбойник копейщику, который медленно приближался к нему в темноте. – Я заплачу тебе! Не убивай меня, у меня есть… Тускло блеснувшее острие вонзилось ему в горло, раздался хруст и короткий предсмертный хрип. - Что с тобой? Ты ранена? Дану мягко встряхнули за плечо, она открыла глаза и вздрогнула, увидев перед собой не просто незнакомое, а очень непривычное лицо: белое, как молочный кипень, с очень светлыми глазами. Сначала Дане показалось, будто голову и плечи незнакомца запорошило мукой или пеплом, но она быстро поняла, что это длинные волосы – тоже очень светлые. - Я? – слабо переспросила Дана. – Нет. Кажется… - Я испугался, что опоздал, - сказал незнакомец. – Тот человек, которого я заколол последним, - он ведь хотел тебя убить? Дана недоверчиво уставилась на собеседника. - Ты? Это ты убил разбойников? Незнакомец был юн, едва ли не подросток: с тонкими чертами лица, худой шеей и острыми ключицами, торчащими из-под ворота рубахи. Со второго взгляда Дана углядела на его лице растительность, больше похожую на приставший к щекам тополиный пух. - Да. Незнакомец поднялся на ноги, и Дана увидела, что с его плеч ниспадает темный плащ, а в правой руке он держит знакомое копье с листовидным наконечником. - Вставай, - незнакомец протянул ей руку. Его кисть казалась утонченно-вытянутой, как у барышни, но, когда Дана приняла его руку, она поняла, что эта изящная кисть заметно шире и длиннее ее собственной. - Кто ты такой? – спросила Дана, поднявшись на ноги. И вдруг – огненное копье, светлые глаза, бледное лицо, белые, как снег, волосы - до нее дошло: - Ты снежноголовый! Она в испуге отдернула руку, сделала шаг назад… и едва не упала, споткнувшись о труп разбойника. Копейщик ловко поймал ее за локоть и удержал на ногах. - Я не причиню тебе зла, - произнес он, отпуская руку Даны, как только та обрела устойчивость. – Я пришел в эту землю изгнанником, чтобы найти убежище. Не воевать. Теперь Дана слышала в его речи легкий чужеземный акцент, скорее приятный, чем наоборот: как будто отзвук холодного металла. Снежноголовый! Раньше Дана только слышала об этом горном народе, воинственном и свирепом, сражающемся огненными копьями, наводящем ужас на своих соседей. И она с пугливым любопытством уставилась на собеседника. Тот был выше ее ростом и уже не казался подростком – скорее, ровесником самой Даны. Под темным плащом у него была обычная одежда: темная куртка и штаны, а его ноги казались очень длинными – должно быть, из-за высоких сапог для верховой езды, сплошь вымазанных в грязи. Хотя нет, он весь казался очень длинным и вытянутым. - Меня зовут Реа, - сказал снежноголовый. – А как твое имя? Реа? Дана не так давно слышала это имя… - Реа Человекобойца? – услышала Дана свой голос – и тут же прикусила язык: нет ничего глупее, чем злить воинственного чужестранца с волшебным копьем в руках. - А ты хорошо знаешь историю, - удивился снежноголовый. - Это мой… Это древний король нашего народа. Но само слово «реа» значит на нашем языке просто «воин». - Я рада знакомству, господин Реа, - Дана попыталась присесть в реверансе, но поняла, что до сих пор слаба в коленях. – Меня зовут… И она вдруг замолчала, потому что у нее задрожали губы, а глаза наполнились слезами. - Я не могу…- прошептала она. – Этот человек, разбойник… Он охотился на меня со своей шайкой, чтобы убить. И он хитростью вызнал у меня мое имя… как я теперь могу его произнести… Она спрятала лицо в руках, пытаясь сдержать слезы. Реа осторожно похлопал ее по плечу, потом снял с пояса и протянул ей фляжку: - Вот, отведай. Но, должно быть, Дана посмотрела на него с таким ужасом, что он сам открыл фляжку, сделал глоток и снова протянул флягу девушке: - Это можжевельниковый эликсир. Тебе не повредит, правда. Это не яд и не волшебное зелье. Дана приняла флягу, понюхала – резкий запах лекарства щекотал ноздри – и решительно отхлебнула. Эликсир обжег ей горло, она закашлялась, но через мгновение ощутила, как по груди распространяется тепло. - Спасибо, - сказала она, возвращая флягу владельцу. – Спасибо, Реа. Набрала воздуха в грудь, зажмурилась и выпалила: - Меня зовут Дана-Леара-Элидис дар Риливис ал Верес эн Леара дар Самол. Светлые – хотя и темнее волос – брови Реа всползли на лоб. - Ты очень знатная дама? – спросил он уважительно. – Баронесса или графиня? Я должен обращаться к тебе «твоя милость» или «твоя светлость»? У Даны вырвался смешок, подозрительно похожий на всхлип. - Я нищенка. У меня ничего нет: ни титула, ни владений, ни денег, ни семьи, ни дру… Тут ее глаза в ужасе расширились. - Примула! – воскликнула Дана. – Примула, где ты?! И, подхватив юбки, она бросилась к карете. Только сейчас девушка осознала, что оттуда доносился странный шум, похожий стук большого мотылька об деревянную ставню. Подбежав ближе, Дана увидела, что шум издавал суконный сапожок Примулы: пришпиленный кинжалом снаружи к дверной раме кареты, он бился об дверцу, как живое существо. Дана схватилась за кинжал и потянула на себя, но тот вошел слишком глубоко. - Постой-ка… Реа взялся за рукоять кинжала – и одним движением вырвал его из дерева. Из сапожка черно-белым вихрем вылетела Примула и бросилась на Реа. - Лиходей! Головорез! Живодер! Душегуб! Громила! Изувер! – пищала она, извиваясь в руке снежноголового, суча лапками и хвостиком. – Где моя Дана? Что ты с нею сделал, крокодил в человеческом облике?! На слове «крокодил» Реа выронил черно-белую крысу - видимо, от изумления. Примула плюхнулась на землю, обернулась человеком и набросилась на супостата, колотя его маленькими кулачками. - Примула! Примула! Стой! – закричала Дана, падая на колени и прижимая к себе домовую. – Я тут! Я живая! - Ой, Даночка… - прошептала Примула, наконец заметив хозяйку. Обернулась, обхватила за шею и зарыдала как тогда, в зале суда. Реа стоял над ним с огромными глазами, глядя, как Дана гладит Примулу по курчавой голове и по спине, по желтому платью. - Кто это? – шепотом произнес он. – Это… оборотень? - Сам ты оборотень, дубина стоеросовая! – стремительно обернулась к нему Примула, стряхивая слезы. – Гляделки свои блюдечные протри! Домовых, что ли, никогда не видел? - Домовых? – изумился Реа. – Ты… пепелушка? - Кто-о-о? – Примула уткнула руки в боки. – Ты как меня назвал?! - Прошу прощения… - Реа поднял руку ладонью вперед. – Ты огневушка-поскакушка? Или… - он нерешительно бросил взгляд на Дану, - или огневиня? Госпожа огневиня? - Спасибо, что чернушкой не назвал, а то бы я тебя точно загрызла, - сказала Примула уже более мирно. – Огневушка и огневиня – это по-старому и у всяких дикарей. А у цивилизованных людей – домовая, понял, дышло ходячее? Тот нерешительно кивнул. - Примула, познакомься с Реа. Он снежноголовый, - произнесла Дана мягко, но с намеком в голосе. – Он убил всех разбойников и спас мне жизнь. Теперь у Примулы сделались большие глаза – если не как блюдца, то как круглые дверные ручки. Она вдруг снова обернулась крыской, стрекнула Дане на плечо и укрылась за завесой ее рассыпавшихся волос, так что наружу торчал один только розовый нос. - Ой! – пискнула домовая. – Благородный господин! Простите мои слова! И спасибо, что спасли Дану! Реа склонил голову. Дане показалось, что уголок губ у него подрагивает, как будто снежноголовый пытается сдержать улыбку. - Извинения и благодарность приняты. Только Дана открыла рот, чтобы самой поблагодарить своего спасителя, как из-за поворота позади кареты выбежал человек – и застыл, как вкопанный, глядя на стоящую перед поваленным деревом карету, Дану, незнакомца с копьем – и поднимающийся к лесу пологий склон, можно сказать, заваленный мертвыми телами. Это был Лекот.