Мой ласковый и нежный зверь.

осень 1992       Холодное утро, из приоткрытой фрамуги сквозит ветерок, мягко щекочущий открытые плечи Казанцевой.       К раннему пробуждению уже давно привыкла, вставать тогда, когда её ровесники обычно возвращались с ночных похождений по клубам. Вкус зелёного чая на губах пересохших, не заправленная в спешке постель, на которую напоследок бросает разочарованный взгляд.       Фарфоровая чашка с кипятком обжигает руки. Пальцами тонкими постукивает по твёрдой поверхности посуды, глядя в окно, за которым дети торопятся в школу, обсуждая прочитанные журналы, взятые из библиотеки, параллельно размышляя о том, как сбегут с последней истории.       Через пару часов тренировка. Надежде тоже стоило подумать о своем, казалось бы, идеальном плане по обману начальника и блистательном прогоне. А ситуация до жути рискованная. Отказавшись в пользу работы, получит тут же выговор от Натальи Антоновны. Конфликтовать с тренером было ещё более невыгодно, чем пропускать прокаты.       Отказаться от работы — несправедливость. Чистая и правдивая до чёртиков. К месту своему уже привыкла, уходить из-за начальника-самодура идея наитупейшая. Хоть и весомая. Как и лишиться дохода, а вместе с ним и любой возможности помогать семье.       Аксель трётся о холодные ноги игриво, но Наде вряд ли до этого.       Время близится к обеду. Набирая номер подруги, она тянет трубку, в голове лишь мысль : всё идёт не по плану. И почему-то это не удивляет. К ритму «белка в колесе» привыкла за восемнадцать лет жизни. Приходится чем-то рисковать.       — Казанцева, тебя где носит? Пчёлкин опять рвёт и мечет, — Ленка с ходу налетает, нервно возмущаясь. Надоело ей отчитываться за всех, словно той это предначертано.       — Лен, слушай, я приболела. Чувствую себя отвратительно, подмени меня сегодня. Пожалуйста! — Надежда поглядывает на настенные часы высчитывает, через сколько нужно собираться, чтобы точно успеть на трамвай и успеть к началу.        Выдавливает из себя притворный кашель, мол, горло одолело, а заморозки на улице в полной мере ветром порывистым заставляют продрогнуть, а позже дома с температурой лежать.       На другом конце трубки уже шумно, оживлённо. Тарасова наверняка стоит у барной стойки и скучающе обводит зал своим критичным взглядом.        Слышен и её недовольный вздох не без фирменного цоканья. Набивает себе цену, заставляет «поумолять» в фирменной и неповторимой манере.       — Ну вот. Намоталась по своим каткам. Ладно, ты у меня в долгу, — соглашается, ведь деться больше и некуда. А получать по полной программе за неё не особо рвётся.       Казанцева мысленно ликует, попутно отправляя чашку в мойку. Быстрые сборы — рутина. Минут с десять ищет злосчастную спортивную сумку, ещё столько же укладывает в неё тяжёлые коньки.        Волосы кудрявые, пушистые, заворачиваются в крепкий пучок, выпуская упрямо пряди наружу, на лоб, заставляя девушку постоянно сдувать их.       Времени не теряя, натягивает легинсы и водолазку, а чтобы и впрямь не подхватить простуду в разгар сезона — ещё и пальто светло-розовое, купленное ещё прошлой весной.       В карманах старые чеки, мелочь на проезд и ключи с брелоком конька. Аксель остаётся в гордом одиночестве на коврике у порога, дожидаясь преданно свою хозяйку.

***

      Пчёлкин застрял в пробке где-то в центре, глупое радио барахлит уже минут пятнадцать, раздражая назойливым жужжанием. Ничего интересного не говорят.       Шансон, крутящийся в эфире по сотому кругу один и тот же, политика и плоский юмор. Он хлопает ладонью по рулю кожаному от злости, утро не задалось. Пришлось незамедлительно сорваться с работы, чтобы обговорить детали, которые вполне могли бы подождать хотя бы до вечера.       — Сукин сын, повременить не мог.       В салоне авто становится невыносимо жарко, хочется развязаться со всеми незапланированными делами и добраться уже наконец до работы и открыть тот коньяк, подаренный важным бизнесменом на прошлой сделке.       От безделия по сторонам смотрит, там, где машины так же остановились, ещё не подозревая, что застряли здесь надолго. На витрины новых магазинов и ларьков, готовящихся к открытию. Толпы людей, рассекающих тротуар, что сливаются в серую непроглядную массу.        Всё было скучно и неинтересно до момента, когда взгляд привлёк силуэт, со спины и в профиль очень похожий. Эти кудрявые волосы он точно где-то видел.       Так даже интереснее, аж на смех пробирает. Поворачивается, встречается взглядом с надписью «Ледовый Дворец» и всё становится ясно, как дважды два четыре.        Пазл сложился. Нет, ошибиться здесь почти нереально, вероятность до невозможности мала. Пчёлкин усмехается, не выпуская из вида фигуру, шустро вышагивающую в паре метров.

***

      Она пытается вспомнить, как это было раньше. Зима 1990 года — сумбурная, сбивающая с ног своими крутыми поворотами. Надежда впервые пропускает школу из-за соревнований, а на носу целый чемпионат СССР, где на неё все так рассчитывают.        Как впервые выезжает на лёд под громкие аплодисменты, через ряд люди с плакатами, а где-то за ними и Анька с тётей. Казанцева потирает руки, прежде чем Наталья Антоновна закончит свою напутственную речь, подтолкнув слегка к входу.       До сих пор слышит эхом проносящееся : «Сделай это». Глаза пронзительно холодные до мурашек за спиной пристально смотрят, пока Надежда в последний раз одёргивает подол чёрного блестящего платья.       И эти победные сто с лишним баллов, принёсшие золотую медаль, аккуратно одетую на тонкую шею, холодный металл, коснувшийся ладони, стоило только взять. Как Наталья Антоновна приобнимает её застывшие на льду плечи, подбадривающе потирая, мягко целует в висок.       Но за эти два года всё стало несколько иначе. Союз распался, а сто баллов уже далеко не предел. Надежда старше, тренер строже, а требования выше. Только арена та же, и лёд всё тот же, родной и знакомый с малолетства.       Казанцева неспешно проезжает у бортиков, будто проверяя, всё ли в порядке. Каждое движение случайное слышно ясно, за спиной ни души, хотя обычно цербером стоит Наталья Антоновна, от чьего взора ни уйдет ровным счётом ничего.       Холодный свет слепит глаза, коньки остро заточенными лезвиями по прозрачному льду шуршат. Прожекторы направлены на блестящий лёд, на свету отчётливо видна каждая снежинка, подлетающая в воздух после каждого рывка.        На тёмно-синих трибунах пусто, темно, но так даже лучше. Проще собрать себя по кусочкам, мелким осколкам и воссоздать по фрагментам отрывистым то, что готовила последний месяц. Надежда пытается воспроизвести в памяти отрывки короткой программы.       Беговой шаг, джексон, твизл, тройной тулуп…       Без музыки всё это напоминает набор несвязных элементов, и лишь отдалённо полноценную программу для чемпионата, до которого как нарочно оставалось всего ничего.       Набирая скорость, плавно скользит по гладкой поверхности, словно плывёт. Мягкие взмахи рук, идеальная осанка, даже то, что она делает на льду — это не спорт, искусство. Не нашлось бы и единого человека, который не согласился бы с этим.        Казанцева вращается с небывалой лёгкостью, как невесомая снежинка, поддающаяся порыву ветра. Запрокидывает кучерявую макушку назад, прижимая к себе руки, после чего заглядывает чуть в сторону, расправляя изящную спину и неспешно, так лениво, ускоряется снова, толкается для выполнения злосчастного тулупа - первого прыжка, который у Нади не получился.       Была бы Наталья Антоновна здесь, то тут же едко заметила недокрут. Казанцева же выходит из положения, едва коснувшись кончиком лезвия. В голове строчкой бежит одно за другим : «нужно работать, нужно работать, нужно работать». Ликвидировать все недочёты, побить собственные рекорды, и наконец, прыгнуть выше головы.        Вновь показать всем, что уже не первый год удерживается на пьедестале с золотом на шее, а имя её на табло исключительно первее всех первых. Теряясь в воронке самых разных мыслей, от выполнения злосчастного кантилевера, что получался разве что через раз, до сомнений по поводу работы и слов Натальи Антоновны, всё же прогибает туловище параллельно льду, запрокидывая голову назад и касаясь руками обжигающе холодного льда, усыпанного снежной крошкой.        Коньки спокойно разъезжаются в разные стороны, а худощавые ноги разведены чуть шире обычного. Надежда медленно проезжает, чувствуя, как свет прожекторов слепит, а втягивать холодный воздух становится тяжелее от утомления.       Чертит зигзаги, ясные только ей, руки крутит, вырисовывая незримые узоры. Казанцева прикрывает глаза, представляя, будто тотчас на большой арене, всюду объективы со всех ракурсов фотографии делают, люди ликуют и хлопают звонко с каждым прыжком и лёгким, таким непринуждённым движением.       Надежда виртуозно завершает последний оборот вращения, вскидывает запястья вверх, к самому потолку, резко разжимая кулаки, побелевшие от напряжения. Вдох-выдох. Финишная прямая.       Было тихо настолько, что слышно собственное биение сердца и только собственное дыхание, до определённой поры. За спиной посыпались те громкие хлопки, о которых фантазировала Казанцева с минуту назад.       Ноги почти подкашиваются, когда девушка вздрагивает плечами и слишком резко для уставшего человека разворачивается.       А Пчёлкин довольный, как чеширский кот. Заявился, как на праздник, только единственный гость — Надя, этому уж точно не рада. План рухнул, как карточный домик, что строился долго и терпеливо.       Она знает, что просто так он не уйдет. Ровно так же, как и пришёл сюда не в качестве зрителя. От этого хочется провалиться под чёртов лёд под ногами. Виктор опирается на перила лестницы у самого входа в помещение катка, склонив голову насмешливо с чувством, будто раскрыл целое преступление, а не глупый обман, хотя ещё полчаса назад думал, что день обречён на смертную скуку.       Сейчас даже интересно стало. Пчёлкин вальяжным шагом спускается по недавно выкрашенной лестнице, оглядываясь по сторонам оценивающе, уже заранее представляя лепет Казанцевой, прижатой к стене без права на оправдание.       — Браво, Надь! — смеётся Виктор, щуря глаза от яркого освещения. Ладони запускает в карманы пальто. Она же чувствует себя птицей, запертой в клетке. Прячет взгляд, зная, что не выдержит его насмешек. И как же всё это глупо-глупо-глупо.       Аж голова кругом идёт, а мысли, как нити, путаются, оборачиваясь узлами. Хочется остаться одной, в этих просторных стенах, свернуться калачиком и не думать о том, что Пчёлкин собирается посвятить следующие минуты откровенным издевательствам.        У Надежды уже нет причин, чтобы оправдаться. У него нет причин, чтобы не рассмеяться ей в лицо от неумело выстроенной лжи. Она медленно подъезжает к бортику, стараясь не показывать, насколько страшно и неудобно. Сейчас бы упасть от бессилия, но даже на это сил нет.       — Что вы тут делаете? — подушечками пальцев цепляется за металлический борт, отворачивается в сторону и даже боковым зрением не желает его видеть.       В голове единственное — что могло пойти не так? На каком моменте гениального плана произошла осечка? Одни вопросы, не предполагающие ответов.       — Это я у тебя должен спросить, что ты здесь делаешь. Мне тут люди сказали, ты у нас болеешь. Надь, за тебя люди впряглись, ты чё не дома? Или у нас каток с каких-то пор целебным стал? — он всё смеётся, и глупые шуточки режут слух.        Казанцева чувствует себя нашкодившим ребёнком, которого отчитывают родители. А он не скрывает удовольствия от этой ситуации и всё упорнее старается заглянуть в её глаза.       — Это было срочно. Мой тренер поставила мне жёсткие условия. Увольняйте, если хотите. Я не могу по-другому! — Надежда заламывает руки, потирая пальцами ушибленное на недавней тренировке запястье.       Говорит, словно умоляюще от безысходности или слабости. Выбирает спорт, свою единственную мечту и цель.       — Типо бунт на корабле? Надюш, я то думал, мы поняли друг друга, — голубые глаза смотрят пристально, кажется, будто от этого взгляда не сбежать. Не спрятаться в самом тёмном углу.       Последнюю фразу говорит совсем без тени раздражения, словно томно, у Надежды желание закончить этот диалог возрастает с бешеным рвением. Он чуть склоняет голову набок, с вниманием неподдельным глядит на то, как Казанцева делает вид, что её ничто не смущает, а серьёзный взгляд в сторону, так, привычка.        Его тяжелая ладонь медленно тянется к хрупкому девичьему предплечью, Виктор наивно полагает, что сейчас всё будет так же, как и с той Ленкой Тарасовой.       Подмигнёт, погладит по тонкой ручке, едва перешагивая грань формальности. Предупредит последний раз и в принципе большего и не нужно. После такого девчонки сразу падали к ногам.       Надежда отдёргивается, как от огня. реакция сработала на удивление быстро. Девушка бросает на него взгляд непонимающий исподлобья, откатывается чуть дальше, создавая идеальную дистанцию, о которой забывает Пчёлкин. Брови густые сводит к переносице, дыхание учащается.       — Недотрога, — от этой точной мысли Пчёлкин поджимает губы, едва сдерживая смех.       — Хреновая из тебя лгунья, Казанцева. Тебя кто так врать научил? Ладно, нет у меня времени с тобой возиться. Хочешь дальше строить из себя фигуристку — подписывай заявление об увольнении. Видишь, как всё просто? Даже придумывать всякую ересь про болезнь не приходится. Надеюсь, это мой последний разговор с тобой на эту тему. Ты ведь всё поняла? — он разговаривает с ней, как с ребёнком, объясняя чуть ли не на пальцах элементарные вещи, от этого взывать хочется, так же как сбежать куда-нибудь, подальше от него.       Казанцева кладёт руки на талию, неровно вздыхая. Его присутствие накаляет обстановку, на катке становится все более невыносимо находится.       От каждого вздоха мелкая прядь, выбившаяся из пучка пышного, подлетает. Пчёлкин не отказывает себе в удовольствии без намёка на какое-либо стеснение провести взгляд от розовых, чуть обветренных губ, до тонкой шеи и ниже, до самого влекущего выреза на облегающей майке, которая прочно прилегает к чуть влажному после интенсивной тренировки телу.       Чуть розовая бледная кожа, Казанцева будто снежная королева, только в спорте, а не в сказке. Она же проигрывает ему в гляделки, чувствуя на себе цепкий взор, точно он насквозь видел её всю. Для неё это всё его беспардонная наглость, его же забавит её нервозность.       — Поняла.       Пчёлкин подмигивает шустро, внутри чувствуя полное удовлетворение от ответа. Вновь показывает свою власть во всей красе, ведь ему уволить непутёвую официантку, как нечего делать. От этой мысли уголок губ подтягивается издевательски совсем.       Не говоря ни слова больше шагает по лестнице той же, провожая взглядом внимательным и заинтересованным Казанцеву, что разворачивается и отъезжает в сторону, ощущая как щёки пылают, а в висках пульсирует. Он играет в свою игру по своим правилам. Либо принимаешь их, либо выбываешь.