Параллельные

Почему-то преподаватель по вокалу упорно не хотел отпустить их всех домой. Ладно, не всех, только мальчиков, ведь негоже хрупких барышень (ага, настолько хрупких, что об их кулаки ломаются носы) заставлять переносить тяжёлые столы и музыкальные инструменты. Серёжа негодующе выдохнул, позволив себе сделать перерыв, и присел на ступени сцены. Очень сильно хотелось курить, но в аудитории нельзя — запрет. Пока Горошко прикидывал, как сейчас выйдет на улицу, щедро затянется едким содержимым сигареты и пойдет до метро в привычной компании одного из его сокурсников, последний так и не подавал признаков жизни — просто сидел молча в аудитории с книгой в руках, не поднимая своей кудрявой головы, не отрываясь от текста. — Якубовский! — окликнул его Серёжа. — Ты почему отлыниваешь? Нас здесь всех поработать попросили! — Я протираю стол, — донёсся в ответ немного хриплый голос Ильи. Взгляд от книги он так и не оторвал. «Оно и видно, как ты протираешь!» — думал Серёжа. Ему мимолётно захотелось поругаться с парнем на эту тему, но его мысли были прерваны появлением кое-чего необычного. — Да оставь ты его, Серёг! — из-за штор появился Саша Другов, еле удерживая в руках что-то очень большое. — Такие штуки ему все равно не утащить. Ты посмотри на этого красавца! — он поставил нечто на паркет сцены, развернул, и серёжиному взору предстал великолепного вида контрабас. Огромный, наверняка тяжёлый, он очень долго простоял вне кладовой, а теперь его нужно было убрать обратно. — Да в этой громадине Якубовский сам целиком поместится, ну ты посмотри! — Саша усмехнулся и, как бы примеряя к себе, показал Горошко, насколько контрабас большой. Серёжа засмеялся. — Да уж, Илья, он по габаритам тебя даже больше! А Илья чем больше слышал, тем меньше концентрировался на книге. И вот смех… Светлые глаза отлипли от пожелтевших страниц, руки упёрлись в стол, оставляя на нём занимательное чтиво, и Илья встал. Встал, подошёл, дабы, возможно, опровергнуть теорию сокурсников — до того эта теория возмущала всё нутро кудрявого третьекурсника. Не такой уж он и маленький! Быть метр семьдесят ростом — не трагедия, особенно когда пару лет назад ты с блеском сдал зачёт по акробатике, а именно, по ходулям. — Не понимаю, чего смешного вы находите в моем сравнении с контрабасом, но, уверяю вас, в его корпусе недостаточно места, — он самоуверенно поднялся на сцену, в предвкушении разгрома товарищей, но стоило ему только приблизится к инструменту, как все присутствующие покатились со смеху. Саша, Серёжа, Женя, Ваня, Петя — все смеялись. Тихо-тихо, но будто злорадствуя. А Илья не понимал даже, почему! Ему всегда казалось, что высмеивание параметров тела — удел пятилеток и не более того, но сказать, что ему тогда было обидно — ничего не сказать. И он проглотил это. Проглотил, взяв в руки явно тяжелый контрабас, оторвал его от паркета и сам унёс в кладовую. А потом молча вышел и продолжил протирать столы и читать свою книгу. Все так и посмеивались, уже навряд ли над ним, но всё же. Один только Серёжа молчаливым взглядом скользил по сосредоточенному напряжённому Илье. Он думал, не обидели ли они ненароком их кроткого товарища, и к стыду признавал сам себе, что, кажется, обидели. В голове сложился нехитрый план извинений, но душевное беспокойство он унять не смог. Но Илья об этом, конечно же, не знал, как и о чём угодно другом, происходящем в этой странной голове.

***

Город весь несётся куда-то: пешеходы спешат перейти дорогу, машины сигналят, подгоняя друг друга, маленькие дети спешат во двор гонять голубей. Даже лязганье троллейбусных антенн и стук колес трамвая кажутся торопливыми, опаздывающими. А вот они не спешат, идут себе спокойно пешком до ближайшего метро, а до него ещё ой как далёко! Литейный уже рядом, потом где-то Кирочная, ещё пройтись и покажется станция Чернышевская. Нескоро ещё, а холод собачий… Илья идёт, под ноги вроде смотрит, а всё равно поскальзывается. — Илья блин! — не выдерживает Сережа в какой-то момент. — Я тебя сейчас под руку как барышню поведу, если продолжишь так! Вроде угроза, а вроде и нет. И смешно и грустно — Якубовский-то не отвечает. Они как вышли, так и не разговаривали: в гардеробе он молча зашнуровывал ботинки, пока Серёга обматывался шарфом, держа в зубах увесистый рюкзак. И вот идут уже двадцать минут, а всё молча. Да и Горошко понимает причину молчания, да только не знает уж, как подступиться к другу. С одной стороны, злится на него, а с другой — знает скрываемую парнем обиду как свои пять пальцев. Вышли на Кирочную. — Ну вот чего ты молчишь, м? — он резко остановился прям перед Ильёй. Тот голову чуть опустил, глазами то в одну, то в другую сторону петляет — не хочет на Серёжу смотреть. Но Горошко же так просто никогда сдавался и даже не думал. — Если тебе неприятно из-за той шутки с контрабасом, — начал он. — то прости меня, пожалуйста. И Сашку прости, он тоже думал задницей, очевидно, — Серёжа подошёл чуть ближе. От своеобразного раскаяния его щёки покрылись ещё большим румянцем, чем от мороза, и хотя Якубовский всё ещё тщательно разглядывал сугробы вокруг, когда друг тёплой рукой провел по щеке и заправил выпавшую из шапки прядь волос, серо-голубые глаза замерли. Дорога рядом, на улице очень шумно и многолюдно, а они просто стоят и смотрят друг на друга, даже не курят. Случайно Илье вспомнилось, что Сережа сегодня ни разу не бегал покурить, потому что у него всего одна сигарета осталась — две они скурили по пути в универ утром, и ещё тогда Якубовский обратил сережино внимание на досадную нехватку «ресурсов». Горошко отмахнулся от него тогда, сказал, что одной хватит, но не курил ведь ещё… Руку с щеки убрал. — Ладно, проехали, — он впервые с утра посмотрел на Серёжу прямо, прямо в глаза. — Нам до общаги ещё ехать, может, перекур? — Может и перекур, — улыбнулись Илье в ответ, перевешивая серый рюкзак на одно плечо. Руку в карман — оттуда пачку сигарет на морозный воздух. Открыл — одна лежит. — Весь день этого ждал… — как-то совсем по-детски, но мило произнес Серёжа и протянул сигарету Якубовскому. Илья довольно хмыкнул. Поджёг, затянулся, выдохнул — и будто уже и не беспокоит ничего. Затянулся ещё раз, и тогда уже к нему потянулись широкие ладони. — Эй, ну мне-то оставь!