Как это было

Жанр: психология, роман в письмах Рейтинг: G Описание: Джон ни на секунду не верит в смерть Шерлока. Чтобы скоротать ожидание его возвращения, он начинает писать ему письма, которые никогда не отправит. «Это всего лишь трюк. Обыкновенный фокус.» Джон был спокоен. Вопреки всем стараниям Мориарти он был уверен: он прекрасно знал Шерлока. И первой аксиомой их взаимоотношений было то, что Шерлок никогда ему не врал. Он мог скрывать правду, прятать ее за тысячей намеков, заворачивать в слои лжи — все, что угодно, но врать — никогда. Кому угодно, но только не ему. Это значило только одно: если Шерлок сказал ему, что это всего лишь трюк — значит это и был всего лишь трюк. Оставалось всего лишь понять, относительно чего это было сказано. Это было совсем нетрудно. Он был живой. Джон не имел совершенно никакого понятия о том, как это возможно было провернуть, как можно прыгнуть с крыши на виду у целого города и лучшего друга, валяться на асфальте в крови — и быть при этом живее всех живых, но сомнений у него не было. Знал ли тот, что Джон поймет все верно? Вероятно, нет — иначе зачем весь этот фарс? Джон справедливо полагал, что по задумке Шерлока он должен бы быть в первых рядах убивающихся по его смерти. Что ж, Джон собирался ему подыграть. Как всегда. Ему даже почти не было обидно, не более обыкновенного: в конце концов, Шерлок, вопреки собственному мнению, ничерта не понимал в людях и том, на что те способны. Поэтому Ватсон с самого начала честно отыгрывал свою роль несчастного вдовца, как тотчас обозвала его пресса (из завидного холостяка — и сразу в несчастного вдовца, ну каково?). Сидел в гостиной, подолгу пялясь в стену, сходил на могилу, вернулся даже к своему психологу. Если судить по реакции окружающих, он был впечатляющ в этой роли. Самому же ему оставалось лишь терпеливо ждать Шерлока — и не позволять окружающей действительности ни на секунду дать ему усомниться в своей правоте. Поэтому ли, или почему еще, в один прекрасный день, наступивший немногим позже самоубийства, он неожиданно даже для самого себя сел за стол, достал из ящика ручку и листок бумаги и стал писать. Бумажные письма в двадцать первом веке были нелепы, Джон подозревал, что Шерлок непременно укажет ему на это, как только вернется, но в сущности ему было плевать. Какая разница, если он все равно не намерен их отправлять дальше все того же ящика письменного стола? «Шерлок, — написал он в самом первом письме, — ты знаешь, что ты натуральный глупец? Я не знаю, Шерлок, я не знаю, как ты это сделал, но я уверен в одном, еще с той самой секунды, когда ты только сорвался с этой чертовой крыши, — ты живой. Я знаю, ты думаешь, я не смог бы сдержать себя, посвяти ты меня в свои планы заранее. Я даже почти не виню тебя, потому что не удивляюсь. Обида ведь, как мы с тобой знаем, так часто идет рука об руку с удивлением и шоком. Но знаешь, я никогда не поверю, что ты способен на самоубийство вот просто так. О, ты способен рискнуть своей жизнью — я убедился в этом еще в первую нашу с тобой встречу. «Этюд в розовых тонах», помнишь? Конечно, помнишь, ты же помнишь вообще все, верно? Но это был не риск. Это было самое настоящее банальное самоубийство раскрытого лжеца, неспособного с этим позором жить — и поэтому я никогда бы не поверил в него, что бы ты там обо мне не думал. Я слышал, как ты разговаривал со мной. Твой голос до сих пор звенит у меня в ушах, и знаешь что? Я никогда не слышал у тебя таких интонаций. Ты плакал, Шерлок. Я знаю это так же хорошо, как и то, что ты не хотел, чтобы я понял это. И я видел, как ты летишь вниз. И видел, как ты лежишь на мокром асфальте в луже собственной крови бездыханный. Но знаешь, чего я не видел? Я не видел, как ты упал. Я знаю тебя, и поэтому мне не составляет труда поверить, что ты способен подменить себя прямо в воздухе. Не знаю, как ты это сделал, и очень надеюсь, что ты объяснишь мне, когда вернешься на Бейкер-стрит, потому что я, признаться, совершенно не понимаю, как это возможно. Зато я готов предположить, как ты остановил свой пульс — я же врач, верно? Глупый, глупый Шерлок, ты ведь рассчитывал на то, что я не осмелюсь кинуться щупать твой пульс на шее, его-то ты остановить не сумел бы никак? Что ж, я оправдал твои ожидания. Мяч для сквоша подмышкой или что-то вроде того, верно? Детские забавы. Тебя скоро хоронят. Ужасно странно писать эту фразу, но что ж поделать, если такова реальность? Если тебе интересно, я намерен прийти на похороны, а потом еще очень-очень долго, пока ты не вернешься, ходить на кладбище каждую неделю. Вероятно, мне стоит вернуться к своему психотерапевту — ведь так я бы сделал, погибни ты на самом деле. Ты заставляешь играть меня в игры, в которые всегда играл сам. Ну что ж, Шерлок, если это необходимо… Но только при условии, что после того, как это все закончится, ты обязательно расскажешь мне, зачем тебе это было нужно. И почему ты решил, будто имеешь право делать больно мне. Впрочем, о чем это я?» Письма оказались хорошей практикой. Он страдал от невозможности выговориться, он не мог смотреть на то, как изводят себя остальные близкие Шерлока, ему нужно было деваться куда-то от реальности. Писать в блог об этом, как советовала когда-то его психотерапевт, он не мог по понятным причинам, и поэтому оставались только эти письма в стол. Впрочем, они прочищали мозг так хорошо, что Джон взял за правило писать их раз в несколько дней. Ему казалось, что происходило слишком много для того, чтобы делать бОльшие перерывы. «Тебя похоронили неделю назад. Ты, разумеется, в курсе. Похороны были просто невыносимы: миссис Хадсон откровенно рыдала (никогда не видел нашу жизнерадостную хозяйку такой), Лестрейда как в воду опустили, он ни слова, кажется, не произнес за все время, Молли стояла с испуганными и пустыми глазами. Скажи честно, ведь она в курсе? Жаль, я не могу спросить у нее самой. Да, и твоих родителей тоже не было, а они ведь живы, если я правильно помню? Я бы тоже не пошел на похороны сына, зная, что это подделка. Никому не пожелаю посещать такие мероприятия. Редкая жуть. Сегодня мы с миссис Хадсон снова были у тебя на могиле. Все еще ощущаю нереальность происходящего, когда вижу твое имя на надгробии. Я ведь знаю, что тебя там нет. Миссис Хадсон уже пободрее, хотя все еще в трауре. Ужасно ругала тебя за все те беды, которые ты приносил в ее квартиру. Бедная старушка. А впрочем, зачем я рассказываю тебе это? Я ведь видел тебя сегодня на кладбище. Мельком, всего долю секунды, краем глаза — но я видел. Это был ты. Зачем ты явился на кладбище? Посмотреть, все ли в порядке, убиваюсь ли я на твоей могиле? Не переживай, Шерлок, убиваюсь. Остальные тоже.» Все больше он сидел дома. Шерлока больше не было, дел не было тоже, работу в первое время он не искал, справедливо рассудив, что пока ему особо тяжело, ему не до работы. Тяжело и правда было, и к тому же, он не знал, сколько продлится весь этот фарс. Месяц? Полгода? Год? Два? Не дай господь. Миссис Хадсон несколько раз заходила к нему, когда он был занят письмами; он не замечал ее, увлеченный своими мыслями, и тогда она жалостливо качала головой и уходила, незаметно прикрыв за собой дверь. «Я вернулся к своему психотерапевту. Хотел написать, что хожу к ней дважды в неделю и ломаю комедию, но понял, что это не будет правдой до конца. Комедию ломать не приходится; как выяснилось, я и правда ни слова не могу о тебе вымолвить и даже вслух произнести, что ты мертв. Она думает, что меня так потрясла утрата, что пока что я не способен выговориться. А сам я не знаю. Мне почему-то кажется, что скажи я вслух, что ты мертв — и это вдруг станет ужасной реальностью. И это при том, что я знаю, что ты жив, и даже видел тебя! Возвращайся, Шерлок, поскорее, пожалуйста. Пожалуйста. Мне тяжело без тебя. И не мне одному, между прочим. Кажется, еще немного, и мне не придется уже притворяться разбитым из-за твоей смерти. Наверно, я повторяюсь, но сохранять здоровую уверенность, что ты живой и здоровый — просто где-то далеко от нас всех, становится с каждым днем все труднее. Я держусь за одну только эту нашу переписку, которую перепиской-то не назовешь. Я тебя очень прошу, если я вдруг начну сходить с ума и писать себе же ответы от твоего лица, стукни меня хорошенько, ладно? Кроме тебя этого сделать некому.» До этого, конечно, не дошло, хотя Джон и не был склонен преувеличивать свои опасения. Время шло, Шерлок не возвращался. Когда прошел месяц после похорон, Джон решил, что курсировать всю жизнь между своей квартирой, врачом и кладбищем он не может, и стал искать работу. Работа нашла себя довольно быстро: одна из городских больниц предлагала неплохую зарплату и страшно загруженное расписание. Это Джону подходило просто прекрасно. Визиты к психологу он сократил вдвое: все-таки, те были направлены на принятие смерти Шерлока, а принимать ее Джон не намеревался совершенно. «Привет. Не знаю, насколько много ты сейчас знаешь о моей жизни, но почему-то мне кажется, что немного. Я нашел себе работу. Занят теперь круглые сутки, устаю страшно, беру дежурства. Мне так легче, ты, трудоголик, должен понять меня. Оказалось, я настолько привык к работе детективом, нашей с тобой ненормальной жизни, что обычная рядовая работа врачом мне уже кажется странной и непривычной. Забавно, на самом деле, но а что мне еще делать прикажешь? Врач я, без ложной скромности, замечательный, а вот детектив — никудышный, никаких сомнений. А сидеть без работы не могу — и тошно, и неудобно перед миссис Хадсон. Время идет, события наклеиваются друг на друга, как объявления на заборе, и мне уже сложнее прогнозировать свое же поведение, каким оно должно бы быть. Съехал бы я от миссис Хадсон, не выдержав жизни в квартире без мертвого тебя? Возможно, но все-таки я предпочел не бросать ее. Она любит говорить, конечно, что она нам всего лишь квартирная хозяйка, но мы-то с тобой знаем, что это лукавство. Поэтому я остался. Наверно, в скором времени мне логично было бы найти себе девушку, которая утешила бы меня, вывела из затяжной депрессии и ходила бы за руку со мной к твоей могиле? Шерлок, я себя пугаю. Мне не свойственны все эти игры, от которых пострадают другие люди, лицедейство — не мое! Мне страшно. Сам знаешь, я редко чего боюсь, но теперь, кажется, меня пугает все. Пугает неопределенность, пугает то, во что я неумолимо превращаюсь, пугает жизнь без тебя, пугает, что я что-то сделаю не то, и весь твой план коту под хвост. Было бы мне легче, не знай я о том, что ты ходишь живой где-то там? Я уже не знаю. Прости за цинизм. Возвращайся.» «Ее зовут Мэри. Мы познакомились с ней в мой первый день в больнице, но начали близко общаться только сейчас. Она хорошая девушка, в моем вкусе. Она кажется очень легкой и милой, но я чувствую в ней внутренний стержень. Я непременно завел бы с ней отношения (вероятно, и заведу), если бы не осознание, что я, ну знаешь, не хочу. Странное дело: после твоего исчезновения у меня нет совершенно никакого желания иметь отношения с девушками, да и вообще с кем бы то ни было — хотя в принципе я уже оправился и вошел в нормальное русло. Не знаю, что идет не так, но все мои мысли упираются в одного только тебя. Секунду назад я поймал себя на мысли, что Мэри, милая Мэри так симпатична мне из-за того только, что ужасно напоминает мне тебя. Чем? Не знаю. Я чувствую. Знаешь, я планировал написать тебе здесь большое подробное письмо, но почему-то не могу выдавить ни слова больше. Мне надо подумать. До скорого.» То письмо и правда ненадолго выбило его из колеи. Тяжелая работа, как правило, занимала все его время, заставляла все время что-то делать, что-то решать, о чем-то думать — отвлекала от нехороших мыслей. Поэтому когда он садился писать письма, то зачастую выплывали такие вещи, о которых он, возможно, хотел бы не думать. И все равно он продолжал писать. Мэри и правда была хороша. Она думала, что вытягивает Джона из затяжной депрессии на фоне потери лучшего друга, и делала в общем-то правильные вещи для этого. Она очень хорошо поняла Джона — во всяком случае, в той мере, в какой можно было его понять, и этим привлекла его. Однако Джон не лукавил, когда писал, что не хотел бы этих отношений. Нет, Мэри была чудесная, Джон даже впервые задумался, что у него могла бы быть подруга, но та явно ожидала чего-то другого, да и вообще надо было… Соответствовать. Соответствовать чему? Своему представлению о том, как ему было бы правдоподобно вести себя, чтобы никто не заподозрил его в том, что он знает, что Шерлок… Вот это вот все? Сложноватая схема, Джон это понимал, но других вариантов у него не было. Кроме того, он не понимал сам до конца, отчего весь он изнутри противится этим, да и каким-либо другим, новым отношениям. Глубоко в душе он знал, что дело в Шерлоке — дело всегда было только в нем одном — но не хотел признаться в этом даже самому себе. Играла ли здесь роль так же глубоко затаенная обида? Подспудный страх, что он все-таки ошибался все это время? Что-то другое? В сущности, это было не особо важно — факт оставался фактом. «Перечитал некоторые из предыдущих писем. Как жалко, оказывается, они звучат в отрыве от реальности! Ей-богу, мне стало даже неловко, что меня так развезло. Но уж не обессудь, Шерлок, сам понимаешь, что я вкладываю в эти письма только то, что некуда больше девать. Нет, я не отрицаю, что временами мне бывает очень тяжело, и разные угнетающие мысли посещают меня с завидной регулярностью, и именно тогда я сажусь за этот стол и начинаю писать. Вероятно, из-за этого все письма выдержаны в столь депрессивном тоне. Забавно, конечно, что я чувствую сейчас необходимость оправдаться, хотя, казалось бы, перед кем? За что? Поэтому давай сегодня о хорошем…» Следующие несколько писем и правда непосвященному читателю показались бы странными и несоответствующими общему тону: они были подчеркнуто оптимистичны, легкомысленны и приятны во всех отношениях. Джон не писал ни слова неправды, и все же надолго его в таком режиме не хватило. Прошло больше полутора лет с момента мнимой смерти Шерлока к тому моменту, когда Джон написал и аккуратно положил на верх увесистой уже стопки такое письмо: «Здравствуй, Шерлок! Я не писал тебе уже достаточно давно, больше месяца, если я не ошибаюсь. Мне нетрудно это объяснить: есть несколько причин. Знаешь, во-первых, я занялся наконец восстановлением твоего честного имени. Разумеется, в полиции уже давно занимаются этим делом, но прессу мне пришлось взять на себя. Я рассудил так: упивающийся своим горем Джон Ватсон спустя год с лишним должен был уже прийти в себя в достаточной мере, чтобы быть готовым говорить о Шерлоке Холмсе. А значит, первое, чем бы он занялся — это как раз восстановлением его репутации. Пусть и посмертно. Этим я сейчас и занят, и, думается мне, дело уже идет к своему разрешению. И знаешь, я никогда не был таким мощным интуитом, как ты, но сейчас что-то подсказывает мне, что скоро, уже очень скоро ты появишься на сцене. Может быть, уже в ближайшие месяцы. Не знаю, то ли я научился улавливать колебания в атмосфере общества, то ли в твое отсутствие у меня открылся третий глаз (это я шучу уже, конечно, хотя в каждой шутке… сам знаешь), то ли что — но в твоем скором появлении я уверен почти на сто процентов. Чувствую себя, знаешь, как перед экзаменом, который уже скоро-скоро, а дату все никак не объявляют: мандраж, переживания, предвкушение. Ну да впрочем, заговорился я об одном только «во-первых». Так вот, «во-вторых». «Во-вторых» я, в сущности, уже рассказал тебе абзацем выше: мне стало очень сильно легче в последнее время. Я жду тебя, что называется, с минуты на минуту, и тут уж не до писем, мне и без них все время кажется, что жизнь бьет ключом. Впрочем, ладно, мы ведь оба сейчас понимаем, что я пишу сейчас так много слов только для того, чтобы отсрочить «в-третьих». Ладно. В-третьих, я наконец пришел к своего рода гармонии с самим собой. Не без помощи наших с тобой писем, конечно, я написал их около сотни (не считал конкретно), и перечитывая их раз от раза, вдруг понял, отчего я их писал, отчего ни на секунду не усомнился в тебе и, самый каверзный вопрос, отчего все не мог заставить себя завязать с кем-то новые отношения. Оказывается, я был ужасно, ослепляюще влюблен все это время. Догадайся, в кого, Шерлок, а? Включи дедукцию! Так странно писать сейчас эти строки. Так легко, с одной стороны, выводить привычные круглые буквы, и так тяжело решиться на это. Признаться не тебе даже, нет (я знаю, что ты не будешь читать это все) — самому себе. Я сейчас смотрю на эти самые привычные круглые буквы, и удивляюсь словам, в которые они складываются. Это я написал? Это я написал. Да. Тебе. Про тебя. Нет, все-таки ужасно странное ощущение. Вот я точно так читал и все свои предыдущие письма, особенно написанные в первые полгода. Когда читаешь много-много текста, даже знакомого, даже самим написанного, он в какой-то момент начинает казаться незнакомым, чужим. Ты сам становишься своего рода лирическим героем — и как легко тогда становится понять, что двигало им, что заставило писать те или иные строки. Все чувства лежат словно на поверхности, все мотивации. Я говорил тебе, что в школе у меня были лучшие в классе оценки за литературу? Моя учительница тогда долго сетовала, что я не пошел в филологию, а пошел в медицину. К чему это я? Ну да, когда я перечитал однажды запоем все свои письма, я вдруг отчетливо осознал, кто я такой на самом деле. Получил ответы на все свои вопросы. Мне стало так легко и понятно, что это почти оглушало. Я с тех пор написал тебе всего пару писем, и немудрено: мне вдруг стало незачем их писать. Они выполнили свою роль. Это письмо, которое я пишу сейчас, получается уже достаточно большим и идет легко — но оно будет последним, я точно знаю. Я так люблю тебя, Шерлок, я так жду тебя, и скоро дождусь, уверен. Мне теперь очень легко и спокойно. Ну вот, теперь я и написал все то, что мне так нужно было высказать. Наверно, теперь стоит о Мэри? С ней у меня вообще все сложилось удивительно хорошо. Вообще говоря, я очень рад, что все разрешилось у нас с ней раньше, чем зашло слишком далеко для того, чтобы мы могли сохранить нормальные отношения. Но, как я уже говорил, она оказалась достаточно прозорливой. В тот день, когда я, как мальчишка, не мог собрать себя в кучу и пригласить ее на свидание, она отвела меня в укромный уголок и довольно жестко разъяснила мне, почему именно мне не стоит делать этого. Я ей благодарен. С тех пор общаться с ней мне стало гораздо легче. Не знаю, как она себя чувствовала, но, как мне кажется, в целом она отнеслась ко всему спокойно. За что я снова ей благодарен. Вот такие дела, Шерлок. Я обязательно вас познакомлю, кстати, уверен, ты ужасно понравишься ей. Не удивляйся, она такая. Да. Ну вот, в общем, и все? Остальное — при личной встрече. До, скорого, Шерлок. Искренне твой, Джон» «Привет. В предыдущем письме я обещал, что оно будет последним, но, как видишь, не вышло. Впрочем, это я пишу немного с другими целями. Видишь ли, недавно я связался с твоим братом и пообщался с ним на твой счет. Он признался мне, что ты действительно скоро возвращаешься. Сказал, что я прекрасно сыграл свою роль. Что ж, раз он понял, значит все же сыграл я ее неидеально, но, я надеюсь, это уже не так важно. Все-таки, Шерлок, должен признать, ты та еще свинья — но впервые за все время я признаю это без скрытой обиды. Я правда буду рад тебя встретить, но я решил подготовиться, чтобы тоже тебя немножко помучить. Я даже подключил Майкрофта. Ну, то есть как подключил? Попросил подыграть всего лишь. Он согласился подозрительно радостно, имей это в виду, Шерлок. Слушай мой план. В день, когда ты намерен возвращаться — благо, на этот счет меня тоже просветил Майкрофт — мы с Мэри отправляемся в ресторан, где я соберусь делать ей предложение. Я уверен, Шерлок, прознав об этом (твой брат непременно сообщит тебе все о моих планах) ты побежишь не на Бейкер-стрит, а как раз-таки в ресторан. Сложно прогнозировать твои действия, ты всегда хаотичен, но, думаю, я не ошибусь, если предположу, что ты страшно взбесишься, узнав, что я тут без тебя спокойно живу свою жизнь, и решишь появится словно бы из неоткуда в самый ответственный момент. Уверяю тебя, шоу ты обязательно получишь. Да, разумеется, женится мы с Мэри не собираемся вовсе, я всего лишь взял на себя смелость посвятить ее в тайну твоего самоубийства — и она согласилась подыграть мне. Если я хоть что-то понимаю в людях, согласилась с большим удовольствием. Вот и все, Шерлок, я приготовил тебе совсем небольшое шоу — и, надеюсь, ты его оценишь. Мэри сказала, что она даже побаивается быть объектом твоей ревности, но я уверил ее, что твоя ревность проявляется совсем не так, как она ожидает. Ревность, Шерлок, ревность, ты верно все прочел. Не отпирайся, пожалуйста, в этом никакого смысла. Парадоксально, но за прошедшие два года я понял о тебе гораздо больше, чем за все время нашего с тобой знакомства. Что именно — так и быть, расскажу. Потом. Лично. Да, собственно, для чего я пишу тебе это письмо? Да все просто. Ты снова будешь думать, что самый умный ты, а придумать такой розыгрыш — совершенно не мой стиль и вообще ты как всегда удивил и поразил всех до глубины души, сам оставшись невозмутимым. Поэтому это письмо, в отличие от всех остальных, я планирую отдать тебе лично в руки. Как небольшое доказательство, что все это было спланировано заранее. Уверен, ты оценишь, хоть и не признаешься в этом. До скорой встречи. Теперь — точно. Джон P.S. Да, кстати, как ты наверняка заметил к тому моменту, как дочитал досюда, я отрастил себе усы. Мы с твоим братом и Мэри хотели было поспорить, что первой твоей фразой, которую ты мне скажешь, будет что-то насчет того, что они мне не идут и чтобы я сбрил их поскорее, но спора не вышло — все согласились, что иначе и быть не может. Усы я, кстати, только для этого и отрастил. Для пущего эффекта, так сказать. Это письмо действительно стало последним. Джон долго думал, как бы презентовать его Шерлоку, и лучшую идею ему подсказал Майкрофт, даже более того — всячески посодействовал ее осуществлению. Поэтому тот лист бумаги, сложенный вчетверо, на котором оно было написано, Шерлок с удивлением, которое сдержать ему все же не удалось, обнаружил в кармане своего пиджака. Остальные он тоже обнаружил — немногим позже, в незапирающемся ящике стола — но неожиданно для самого себя читать их не стал. Он не понял тогда, что заставило его поспешно захлопнуть случайно открытый ящик обратно, а Джон, ставший незамеченным свидетелем этой картины, только улыбнулся про себя, и, подойдя к столу, задумчиво погладил его край.