Один человек

Как и предсказывалось, эти годы были временем жестких перемен. Не было сферы, которую бы не затронула «Драконья война». С этими изменениями гули Токио могли жить в обществе подобно людям. Не обходилось без проблем, страха и дискриминации. От этого было никуда не деться. Должно было смениться еще ни одно поколение, прежде чем люди полностью перестанут воспринимать гулей перед собой как открытую угрозу своей жизни. Главный период агрессии и неприятия со стороны общества уже можно было считать пройденным. Это происходило в первые два-три года. Позже ситуация хоть все еще не была радужной, но самые тяжелые времена и изменения были преодолены. Токийский Комитет Безопасности полностью вошел в права и вел борьбу с «драконьими сиротами» и гулями, что отказывались вступать в новый мир и представляли опасность. Были и те, кто просто не принял тех событий, что произошли, и остался существовать в тени, не привлекая к себе внимания. Огромным шагом вперед было то, что постепенно ученые создавали в лабораториях мясо, что могло бы удовлетворять потребности гулей в еде. Оно не отличалось своими вкусовыми качествами, но работы не прекращались, и с каждым месяцем изготавливались все более лучшие партии. Как и ожидалось, проблема с вынашиванием, рождением и сохранением нормальной жизни детей от двух рас появилась достаточно быстро. Регенеративная медицина развивалась стремительно, многие болезни за счет нее удавалось излечить. Жизни, что были спасены, было не счесть. Это называли величайшим благословением Драконьей войны. К сожалению, методы, которые были применимы к людям, не подходили для полулюдей с их короткими жизнями. Они не были больны, но были подобным образом неполноценны. Решение этой проблемы было на поверхности — для продолжительной жизни им нужно было постоянное наличие RC-клеток в теле, примерно такой же по значению, что у куинксов. Тела детей-гибридов были сильны, выносливы, здоровы, но увы, за это они платили скоротечностью своих жизней. Первым результатом исследований были инъекции. Это было малоэффективно, и производить ввод вещества следовало очень часто. Формулу улучшали, но этого все равно было мало. Маленьким детям приходилось подвергаться еженедельным уколам. Это было лучше, чем ничего, но делало жизни этих людей зависимыми от инъекций. На этом исследования не закончились. Последовали попытки создать нечто вроде «какухо» — синтетический орган, в котором бы содержались необходимые регенерационные клетки. Частично это увенчалось успехом. Следующим этапом была попытка заставлять RC-клетки воспроизводиться, выявление процесса, при котором они бы появлялись. Эта задача была нерешаемой для ученых. Даже с их знаниями гулейской биологии создать нечто подобное казалось почти нереальным. Тем, что вывело ученых из тупика незнания, была предоставленная единственным известным «эволюционировавшим» гулем возможность провести исследование его тела. Это сопровождалось огромной бумажной волокитой, которую устроили юристы, дабы были соблюдены все правила и права этого человека. Отголоски незаконных экспериментов преследовали общество и заставляли очень сильно озабочиваться этим вопросом. Именно поэтому перед «диагностическо-исследовательской» операцией врачи и исследуемый прошли через тщательное бумажное оформление всех аспектов. Первые плоды это принесло уже через полгода. Ученые смогли воссоздать процесс создания RC-клеток за счет изучения тканей и процессов в одном из неопознанных органов подопытного Канеки Кена. Это означало возобновление попыток реализовать давнюю идею. И у них это вышло. Еще через полгода создана первая «капсула», что могла поддерживать необходимый уровень RC-клеток в теле получеловека. Для полулюдей были изготовлены персональные капсулы с необходимым для них уровнем производимых клеток. Лишь Ариме Кишо, как самому старшему представителю полулюдей в Японии, капсулу разместили не как всем, присоединив к кровеносной системе, но напрямую у самого сердца. Потребовался месяц, чтобы врачи смогли сказать, что капсула действует так, как и ожидалось. Это был долгий страшный месяц, в котором близкие бывшего следователя CCG не могли найти в себе покоя. Но уже через два месяца зрение в левом глазу Аримы, которое неизбежно падало, пришло в норму. К сожалению, это не коснулось уже давно ослепшего глаза, но Кишо ничем не показывал, что сожалеет об этом. Его глаз не видел, но его жизнь была отобрана у подступающей смерти. Было страшно говорить о сроках, но как минимум о 15 годах жизни Кишо позволил себе мечтать. В куда более оптимистичные прогнозы врачей было верить слишком боязно. Со дня, что Арима объявился перед Кеном, Кишо пришлось столкнуться со многим. Хотел бы он первыми назвать в этом списке юридические трудности, но нет, первыми оказались гули. Этот пластырь они срывали быстро и резко, не давая слухам ползти и подрывать домыслами мнение тех, кто пошел за Кеном. Канеки посетил Антейку совместно с Аримой. Там уже были собраны самые приближенные и главари тех банд, кто последовал за Одноглазым Королем. Крики и шум были неизбежны — в конце концов, люди, собранные Кеном, здесь были крайне разные. От равнодушного и почти презрительно смотрящего Нишио и не скупящегося на эмоции и выражения Наки в его извечном белом костюме. Группа сквернословящих, которые присоединились во время истребления гулей в Токио, позволяли себе особенно много. Среди них нашлись те, кто порывались броситься на Бога смерти едва увидев. Цукияма и Банджо держали их в узде. Тоука старалась стоять поближе к Ренджи, у которого чашка в руках в скором времени обещала пойти трещинами. Обвинения в сторону Канеки переполняли комнату. Его называли лжецом. С полнящимся ядом голосом его спрашивали, сражался ли вообще когда-то Канеки со следователем. Было ли то, почему они последовали за ним, правдой? Эти вопросы сейчас бы уже ничего не изменили, но у Аримы было что ответить. — Он не желал меня убивать, но выбора я ему не оставил. Это было выше такого человека, как Арима Кишо — оправдываться и расстегивать рубашку, демонстрируя страшный крупный шрам, шедший от грудных мышц до самого пояса брюк. Но бывший следователь все равно делал это. В его голосе звучала сталь, что никогда не покидала его. Даже сейчас, будучи человеком, чью смерть жаждали увидеть почти все присутствующие, он продолжал казаться тем, кто контролирует ситуацию. Канеки же в этот миг мог лишь тяжелым взглядом смотреть на шрам, что оставил на теле этого человека и который видел со всеми сейчас впервые. Он не был аккуратен, не был небольшим, хоть Канеки и был уверен, что раня бывшего наставника, не создавал такой огромной раны. В любом случае, то, что сейчас они видели, было следствием прошедшего насквозь кагуне Кена. Крики и недовольство поутихли. Ни Канеки, ни Арима не собирались рассказывать всего, это не было нужно. Они не солгали — это было важнее. Им еще долго пришлось пробыть в центре зала кофейни, прежде чем ее начали покидать приструненные пламенной речью Цукиямы гули. В очередной раз гурман неожиданно демонстрировал свои лучшие стороны и качества. В Антейку оставались лишь самые близкие, когда вперед выступила Тоука. Эта прекрасная девушка за прошедшее время показала себя как невероятно умная и дипломатичная особа. Она вызывала восхищение Кена каждым своим поступком. Это не была та вспыльчивость подростка, но тоже упорство и значимость. Перед Аримой стояла девушка, чью мать он убил. За ее спиной, у стены стоял молчащий младший брат. Арима не мог извиняться, как она не могла желать это услышать от него. Они делали то, что делали. И Тоука показала себя той, кто это понимал и старался принять. Девушка протягивала руку человеку, что отнял у нее и Аято мать. Смерть, принесенная Аримой в их семью, так же погубила и их отца. Но Тоука не желала жить там, где всегда будет обременена этой тяжестью. Она давно смирилась с потерей родителей, и она не будет злиться на человека перед ней. Аято стоял за ней с тем же смирением на лице. Он понимал свою сестру. Арима пожал руку этой девушке, как равной. Тоука и Аято давно приняли потерю своей матери, как и отца, но в помещении был еще один человек, кому была важна мать этих детей. Ренджи Йомо. Едва Канеки появился с Богом Смерти в дверях, Ренджи понимал, что от него захотят. Того, с чем уже пришлось столкнуться многим. Он должен был отпустить гибель дорогих ему людей — своей сестры. Ситуация в Антейку постепенно успокаивалась, пусть отголоски сегодняшнего дня будут преследовать всех еще долго. Единственное, что разрушало возможность мирного завершения этого действия — тихий звук сыплющихся осколков на столешницу. Ренджи ссыпал с рук таки раздавленную чашку. В Антейку стояла тишина. Пришло время услышать слова Йомо. Мужчина не торопился что-то сказать. Он тщательно убрал осколки со столешницы и далее занялся давно отработанным процессом приготовления кофе. Это не заняло много времени, и скоро Ренджи поставил на стойку перед собой чашку самого ароматного кофе, что только знали присутствующие. — Присаживайтесь, — позвал он Ариму. — Нам следует поговорить. Кишо не тянет и не показывает сомнений, когда садится за стойку, а Тоука одним кивком призывает присутствующих покинуть зал. Все остаются с Кеном в соседней гостиной. Когда к ним заходит Ренджи, все уже успели устать от безмолвного, тягостного ожидания. — Мы закончили, — скупо оповещает он и возвращается в зал. Канеки идет следом с не отпускающим грудь волнением. Там Арима надевал свой плащ, создавая такой привычный для него образ, пусть и не походящий на форму CCG. Они идут к дверям выхода, когда Кишо оборачивается к Ренджи. — Благодарю за кофе. Он был хорошим. Выходя наружу под мелкие капли дождя, Канеки думает о сказанном напоследок. Реже чем шутки Аримы, были только его слова одобрения и похвала. Следующим этапом в жизни Аримы было признание его свидетельства о смерти недействительным и внутреннее разбирательство в ТКБ. По прошествии нескольких месяцев эти вопросы были улажены, и пусть Арима обозначил, что не желает возвращаться на службу с прежними обязанностями, ему предложили место в ТКБ в качестве приглашенного миротворца высшего ранга. Ту же должность занимал и Канеки, помимо обязанностей посредника между ТКБ и организацией гулей. Со временем Арима согласится. Больших проблем с решением вопроса признания его живым не возникло, но с его прежним имуществом пришлось повозиться. Дом Аримы еще не был продан, и по законодательству сохранившееся имущество вернули законному владельцу. Основная масса мебели и личных вещей, к сожалению, уже были потеряны безвозвратно. Это не помешало Кишо вести совершенно нормальный образ жизни. Благодаря предусмотрительности, его счета были сохранены, а выплаты государством за службу были возобновлены вместе с признанием Аримы живым. Где-то между этими событиями Канеки приводит Ариму к нервно ожидающим появления наставника 0-му отряду и выжившим детям из «сада». Тогда Кен видит сразу несколько удивительных вещей. Это были слезы радости на лицах совсем юных, но таких сильных подростков, бывших следователями. Они не бросаются к нему на шею и не просят объятий, но зареванные приветствуют своего командира. Вторым в списке удивительного было ласковое отношение Аримы. Его заботливые руки гладили макушки воспитанников. Нечто схожее Кен замечал ранее только по отношению к себе. Несколько еще совсем маленьких ребят из сада окружали Ариму плотным кольцом, смотря выжидающе и просяще, как когда-то на Кишо смотрела такая воздушная розоволосая Хаиру. Как и своей погибшей младшей сестре-воспитаннице, Арима не может им отказать. Третье, что поражает Канеки, это выражение удивления и скромной радости на лице Таке Хирако. Держа самого младшего мальчонку за руку, Арима идет к своему первому ученику, который ненавязчиво стоит поодаль, наблюдая со стороны. Кишо протягивает ему ладонь. Канеки не слышит того, что говорит Арима, когда Хикаро отвечает на рукопожатие, но четко различает пораженный и смущенный румянец на лице Таке. Арима серьезен, а его ученик выглядит, как если бы его… похвалили. Канеки уже знает, что Таке собирается полностью оставить службу, и юноша рад видеть его довольным перед тем, как он покинет Токио. После этой встречи Канеки ведет Ариму к могилам погибших детей 0-го отряда. Стоя позади мужчины, Кен смотрит в землю и негромко просит прощения за то, что они с Хирако не смогли их уберечь. Кишо лишь притягивает Канеки к себе за плечи и прижимается губами к виску. Конечно, он их не винит. Что касается самого Канеки, с приходом Аримы ему приходится сталкиваться с таким объемом смущения, какого он никогда еще не испытывал. Когда-то напуганно прошептанные Хайсе слова «не забудь, Кен» об ощущении наличия здоровой семьи, обретенной в Управлении, теперь не имели веса. Хайсе боялся лишиться веры в чужую любовь без условий, но Канеки обретает это понимание еще до возвращения Кишо. Сложно было это проигнорировать и не почувствовать смущенное тепло в груди, когда ради него к Управлению пришли сотни гулей, отказавшись от своих масок. Он не мог этого не принять, когда после дней беспамятства проснулся в комнате с толпой близких гулей и следователей, стоявших вперемешку. Хайсе внутри него обрел блаженный покой, когда почувствовал на себе радостные слезы Сайко и Хинами вместе с руганью Нишио, и сдержанное ожидание всегда такого нахального Урие, теплой Тоуки и облегченно выдохнувшей Акиры. В той комнате их было так много. Все те, кто жаждал отозваться на его надрывные крики на аукционе. Они были с Кеном, и их было больше, чем он мог мечтать. Хайсе мог быть спокоен за того одинокого белокурого мальчика. Канеки видел любовь окружающих и не испытывал сомнений или потребности ее заслужить. Это не было нужно ни им, ни ему. Канеки больше не был одинок и не нуждался в спасении от этого чувства. Но Хиде никогда не был с ним ради этого. Лучший друг не оставлял его в дни одиночества, так и не оставляет сейчас. Канеки не может мечтать о большем, но получает это. С ласковыми прикосновениями Кишо Канеки знакомится с еще одним видом любви. Без условий и вопреки. Эти «вопреки» всегда остаются на поверхности и были самым очевидным. Помимо их сложного прошлого, они оба оставались мужчинами, что не могло не смущать их обоих. Кишо, как всегда, казался спокойным, но Канеки не мог не испытывать смятения каждый раз, когда его посещало это осознание. То, что произошло, уже было не изменить, и несмотря на сложности восприятия, ни Кен, ни Кишо не думали отступать. Канеки ощущал диссонанс внутри себя, но держал Ариму мертвой хваткой. Какие бы внутренние конфликты их не настигали, уже лишившись друг друга однажды, это казалось малозначимым. Со всем этим их отношения развивались тихо, будто лениво. На деле же Кен и Кишо пошагово привыкали к новому восприятию друг друга и дозволенности это проявлять. Частые встречи, неловкие прикосновения, объятия, привычное чтение вслух. Все приобретало новый оттенок, подтексты и желания. Теперь на жесты скрытой заботы юноша не реагировал смущенным смехом Хайсе, а осторожными попытками ответить на них. Совместные прогулки по Токио, встречи с бывшими коллегами и лишь потом, вдали от посторонних глаз, будто украденные у общества мгновения. В то, что между ними происходило, не было посвященных. Общественность могла понять, что Канеки не хотел убивать своего наставника, как и то, что поверженному Ариме удалось выжить, но вот новый вид их отношений вряд ли бы могли принять. Не сейчас уж точно. Близкие могли быть исключением, но, по правде говоря, эти двое и сами не до конца могли осознать то, что должны были бы озвучить. Что между ними происходило? Шепот на ухо, похищенные в темноте улиц поцелуи, скрытные прикосновения, осторожные слова, порой рвущиеся просьбы и эмоциональные объятия, скрытые от общества. На новый уровень открытости и доверия они переходят, когда Арима возвращает свой дом. Опустевшее запыленное темное пространство внутри требовало большого ухода. Канеки вызывается помочь, что служит причиной его присутствия в доме Кишо на протяжении нескольких дней. Кен переживал, переступая порог чужой обители, но его тревоги оказываются напрасными. Их уже ставшее с Кишо более расслабленным общение не ощущается напряженным или содержащим недосказанность. Легкая беседа сопровождает работу по дому весь день. Первым делом они занимались кухней. Пыльные поверхности, грязный пол, закрытая тканью мебель, разобранные стулья, мутные стекла окон, паутина на потолке и в шкафчиках отнимает у них массу сил и времени. Все еще отключенное электричество тоже совершенно не радует, но электрики обещали вернуть свет в ближайшие дни. Проблему с отключенным водопроводом оказалось решить проще. Буквально к концу дня из кранов начинает брызгать коричневая от ржавчины вода. Это все удручало, но мужчины радуются даже этому. Со временем дом должен был быть вновь пригоден для проживания. Вечером Канеки помогает Кишо приготовить что-то, не требующее термальной обработки. Это оказывается сложнее, чем ожидалось, но что-то у них все же выходит. Если верить Ариме, то даже вкусное. Канеки на это надеется — вроде бы ему хорошо удавалась готовка, даже с отсутствием человеческих вкусовых рецепторов. По крайней мере куинксы всегда уплетали его стряпню за мгновения. Даже Урие. Вымотанные, они расходятся на ночь, договорившись о том, что завтра подготовят места для ночевки. Визиты в их временные места жительства на 6-8 часов лишь сильнее утомляли, а ведь этого можно было избежать. Но перед этим Кишо, провоцируя, заставляет Кена раскраснеться от лихорадки волнения. Уже к середине следующего дня в доме появляется электричество, и Кен вызывается заняться обедом. Учитывая, что Арима не возражает, Канеки все же делает вывод, что его еда и в самом деле съедобна. А пока Кишо вскрывал пропитавшиеся влагой половицы в гостиной. Дома были очень чувствительны к долгому отсутствию в его стенах жизни. Просачивающиеся капли воды из проходящей внизу трубы начинали портить напольное покрытие моментально. Пока Арима обедает, Канеки делает им кофе и не замечает, как погружается в меланхоличные раздумья. Он наслаждался тем, что делал сейчас, но чувство нереальности все чаще прокрадывалось в его разум. Казалось, это был их счастливый конец, но последствия произошедших событий никогда их не оставят. Они пережили слишком много, и теперь беспокойство о грязном втором этаже, протекших трубах и плохо работающих электриках казалось сюрреалистичным. Где-то всего с год назад Хайсе заходился слезами от ужаса давления чужого разума. До этого они с Кишо стояли друг против друга. Канеки смертельно ранил лучшего друга, сражался с Амоном, со следователями. Терял рассудок от чрезмерной концентрации RC-клеток. Он убивал и терял. Был под пытками и сражался за свободу. Когда-то он был просто невинным студентом. А сейчас он стоит на с трудом отмытой кухне и варит кофе. Канеки обрел покой, да только тот сильнее баламутил его мысли. — Кен, — зовет его Арима, видимо что-то замечая. — Тебя… — неспешно подбирает слова юноша, не оборачиваясь, — это не беспокоит? Это… эта умиротворенность? Канеки стоит, сцарапывая несуществующее пятнышко со столешницы перед собой. Он не сопротивляется, когда Арима подходит со спины, почти прижимаясь, и снимает с плиты турку. Наоборот, позволяет себе придвинуться ближе, пока Кишо отвечает ему куда-то за ухо. — Конечно, беспокоит. Мы почти с войны вернулись. Это нормально — ощущать напряжение. — Я так старался, борясь за мир. Но теперь не могу найти для себя в нем покоя. — Дай себе время. Отдайся какому-то делу. — Ремонту? — усмехается Кен. — Скажу по секрету, я не так сильно переживаю за паркет. Канеки смеется. Он рад, что оказался не одинок в этом. Он нес на себе титул миротворца, да только его уже давно захватила борьба и сражение. Они были двумя людьми, которых называли Богами Смерти, и повседневная мирная жизнь уже не несла для них успокоения. Врачи бы это назвали ПТСР, а Канеки — иронией. Он берется помогать Ариме с удвоенным рвением. Вечером они заканчивают приводить в порядок комнату на втором этаже, ранее бывшую спальней. Она, как и большая часть дома, лишена мебели. Арима размещает там временные футоны, но они еще долго не ложатся, оставаясь на самой уютной сейчас кухне с ноутбуком, просматривая мебель. Канеки чувствует себя странно от слишком большого участия и влияния его мнения на решения Аримы. Возможность совместного проживания не обговаривалась, и по мнению Кена была еще неактуальной, что не помешало Ариме остановиться на понравившихся юноше лампах в спальню. — Это немного странно, нет? — спрашивает Канеки о происходящем сейчас. — Пока ты не вкладываешь в это слишком много значения, — улыбается ему Арима. — Хорошо, что я тогда делаю? — Всего лишь помогаешь мне выбрать мебель. Ты воспринимаешь это как ответственность? — Возможно, — чуть хмурится Канеки от того, что его мысли так легко читают. — Не стоит. Мне нравится то, чем мы занимаемся. Попробуй и ты тоже развлечься. — Тогда я хочу перекрасить холл в оранжевый, — немного вредничая, заявляет Кен с нагловатой ухмылкой. — Обойдешься. Спят они на раздельных футонах на расстоянии друг от друга. Арима заботился о личном пространстве Кена временами сверх меры. Канеки же мог что-то сказать по этому поводу, но не решается. Следующим вечером они уже заказывают часть мебели. Ложатся спать они вновь по отдельности, и Кен впервые думает, что рад этому, когда распахивает глаза посреди ночи. Сердце заходится бешеным ритмом, а по виску стекает холодный пот. На подрагивающих ногах юноша покидает спальню и шаткой походкой добредает до окна. Распахнув створки, он шумно вдыхает прохладный воздух. Кожа быстро покрывается мурашками, но не ясно от чего: то ли от ночного мороза, то ли от отголосков кошмара. — Принести тебе кофту? Канеки еще раз глубоко вздыхает, прежде чем ответить. — Прости, я разбудил тебя. — Это ничего. Арима не приближается, но и не уходит, оставаясь рядом. Канеки сам тянется к нему. — Кишо, — зовет он негромко в темноте. В голосе различались чуть слышные просящие нотки. Едва руки Кена натыкаются на тело мужчины, Арима притягивает его ближе, позволяя чужим губам найти свои. Движения Кена настойчивы, почти требовательны. В них нет возбуждения, но чувствуется жадная потребность. Кишо старается дать юноше то, что он хочет в полной мере, пока не чувствует напряжение в чужом теле. — Дыши, глупый, — гладит он Канеки по голове, все еще слыша поверхностность его дыхания после кошмара. Кен слушается. С каждым разом его грудная клетка поднимается все выше и выше, он негромко сопит Ариме куда-то в шею. Со временем тело юноши расслабляется в руках Кишо. — Хочешь, я сделаю кофе? — Угу, — Арима больше чувствует его согласный кивок, чем слышит это скомканное мычание. Более интимной близости между ними все еще не было. У бездействия обоих были свои скрытые причины. Арима никогда не предлагает и тем более не настаивает, порой чрезмерно заботясь о чужом комфорте, а Кен не может проявить инициативу в силу нерешительности, идущей бок о бок с неопытностью. Источники этих причин были куда глубже, чем могло показаться на первый взгляд. Канеки был умным юношей. Если бы он задумался, вероятно, осознание посетило бы его очень быстро. Ведь он же сам догадался, что представляли собой дети «Солнечного сада». Арима, как и Хаиру, дети 0-го отряда и все, кто там рос, были детьми экспериментов. Разведения. Арима был взрослым, привлекательным молодым человеком, но, к сожалению, ощутимая часть его опыта не была тем, чем мог бы гордиться мужчина. В его жизни были редкие увлечения, но в разы больше было «Солнечного сада». Канеки мог об этом догадаться, это было несложно. Арима был одним из первых полулюдей, рожденных в «Солнечном саду». Он мог назвать не более 10 имен тех, кто был старше него. Нескольких из них он никогда не вспомнит, ведь они умирают, когда Арима еще был ребенком. Взрослея, он уже точно знает, какой срок ему отмерен. Никто в «саду» не имеет достаточной наивности, чтобы не понимать, что это место из себя представляет. Завод по разведению. Клан Вашу посчитал эксперимент с полулюдьми провальным далеко не сразу. Причиной провала посчитали почти нулевую рождаемость среди детей «сада» и «нежизнеспособность» рожденных детей. Выясниться это могло только опытным путем. Ариме было 17, когда его впервые привели в комнату, где была улыбчивая девушка, которую небрежно называли «утробой». Такой же безликой девушкой была его собственная мать. Они были инкубаторами, взращенными для одного конкретного дела — произведения потомства. Между ними никогда не было насилия. Все слишком хорошо все понимали и старались не выказывать неприятие. Они росли с пониманием и полным принятием своей роли. Большинство из них. Можно было притвориться, что все хорошо, пока в комнате не оказывается кто-то, с кем ты рос бок о бок. Эти «эксперименты» были не очень частыми, но достаточными для того, чтобы выработать отторжение к любому виду принуждения. И в первую очередь психологическому. Сколько раз Арима видел в «саду» подавленные лица старших юношей и девушек? Сколько было внутренних терзаний? Отвращения? Среди них никогда не было насилия, но разве это мешало чувствовать, что оно произошло? Пусть они оставались воспитанниками Вашу, но обладали таким понятием как «мораль». Находились и глупцы, которые пытались бежать, не наученные опытом всех предыдущих. Арима смотрел на маленькую Хаиру и мечтал о дне, когда это прекратится. Это происходит к его 22 годам. Он был одним из последних, кто участвовал в разведении. Кишо радуется хотя бы этому, ведь полулюдей младше него эта мерзкая часть их истории не коснулась. Старших же осталось буквально единицы. К 25 годам Арима останется самым взрослым среди детей от двух видов. За все это время от полулюдей было рождено всего 3 ребенка. Все они умерли, не достигнув возраста 5 лет. Ни один из них не был рожден от Кишо. Эксперимент по размножению побочной ветви Вашу в виде полулюдей был провален. Это не помешало рождению новых полулюдей, что позже становились отличными служащими. Разведение продолжалось на протяжении 5 лет жизни Аримы. У него было достаточно времени, чтобы суметь оставить эту часть своего прошлого позади. Но все не могло уйти бесследно. Для него навсегда останется важным принцип об отсутствии эмоционального принуждения или давления. Он хочет быть убежден, что его партнер будет искренен в своих желаниях, словах и инициативе. Арима никогда не будет настаивать на близости с Кеном, пока все еще такой сбитый с толку юноша не примет решения. Это не значило, что Кишо не будет прилагать усилий для сближения, но будет избегать всего, что можно отнести к манипуляции. В их совместном прошлом было слишком много событий, которые не могли легко забыться. Справляться с ними им только предстоит. Он же, в свою очередь, сделает все, чтобы Кену было с ним комфортно. По уткнувшемуся ему в шею лицу юноши, что отказывался прямо сейчас спускаться на кухню и подставлял голову под поглаживания, Арима догадывался, что двигается в правильном направлении. Со стороны Кена все было не так сложно, но, пожалуй, более обидно для Аримы. Для юноши был барьером сам физический контакт. Он никогда не интересовался мужчинами и никогда не испытывал к ним влечения. Пускай Кен был в Кишо больше, чем просто заинтересован, юноша совершенно терялся от его близости. Он знает, как оно должно быть, что делают двое мужчин, но только он прикасался ладонями к телу Аримы, как не мог ими больше пошевелить. Он не мог представить в своих действиях интимный подтекст по отношению к мужчине. Сколько раз Канеки уже бился головой о стенку от этой глупости? Его нервы бередило и их прошлое. Кена страшит собственная возможная реакция и мысли, что его могут посетить после. Он любил Кишо, хотел его общества и объятий. Хотел все, что он только мог предложить, но даже в редких пылких поцелуях не мог справиться с одеревенением собственных пальцев и мыслей. Он не видел ничего за этими поцелуями. Кен не мог представить, как касался бы, гладил, целовал, тянулся все ближе. Аккуратность Аримы в этом вопросе тоже не помогала, хоть Кен и благодарен ему за это, ибо не был уверен, что смог бы дать то, что от него хотят. Но пока ничего не происходило, ничего и не менялось. На месте жарких фантазий, которые могли бы возникнуть во время увлечения девушкой, Кен сейчас видел лишь черноту пустоты. Это было несправедливо. По отношению к его чувствам к Кишо и самому мужчине. Вопреки его эмоциям между ними существовало еще одно крупное «но». Арима все еще оставался человеком, что когда-то причинил Канеки много боли. Только сейчас, за дни пребывания в этом доме, иногда улавливая тихую поступь босых ног Кишо, Канеки мог начать слышать живущую в них человечность. Похвастать подобным, пока он был заключенным в Кокурии, Кен не мог. Отголоски узнавания шагов посещали его и в жизни Хайсе. Сейчас его это уже не беспокоит, но лишь с возвращением Кишо в Токио он смог сказать, что звук всегда и везде узнаваемых шагов больше не вызывают в нем страха. Человек перед Канеки оставался тем, кто его уничтожил, едва не убил. Юноша хочет и, кажется, может оставить это в прошлом, но сделают ли это его инстинкты? Между ними сейчас было так много эмоций, это выводило их будущую близость на совершенно новый уровень проявления доверия, в котором вскроется многое. Они не были теми, кто мог бы отнестись к подобному легкомысленно, но это и увеличивало ответственность за чувства другого. Ни один из них не мог ступить в эту пропасть неизведанного, опасаясь ранить того, кого так ценил. Это было столь же трогательно и проникновенно, сколь пусто и тщетно в своей недвижимости. Через пару дней у Кена выдаются очень насыщенные сутки. Начинается все с кошмарами, что не беспокоили его предыдущие ночи. Кен уже не подрывается и не кричит, как было когда-то. Пробуждение его было тихим, и он не пытается даже покинуть свое спальное место. Было приятно ощутить чужую прохладную руку на пульсирующих отметинах щеки и взмокших прядях волос. Не встречая недовольства или сопротивления, Кен просто перебирается на второй футон, где его встречают мягкими объятиями и позволяют взять у ночи еще несколько спокойных часов сна. С самого утра у Кена запланировано заседание совместное с членами правительства и ТКБ. Подобные мероприятия оказываются очень выматывающими, так что через 6 часов, по окончании, Канеки искренне наслаждается городским воздухом за пределами душного зала. Расслабиться времени у него особо нет, ведь уже через час к дому Кишо должны были привезти мебель, где понадобится его помощь. Прийти вовремя ему не удается, как бы он не старался, но это оказывается и не нужным. Грузовик с доставкой опаздывает на два часа. Когда с началом сумерек машина все же подъезжает, Канеки уже пропитан раздражением, в отличие от всегда такого спокойного Кишо. Но выговор лениво жующим фастфуд рабочим достается именно от Аримы, и, видя побледневшие лица бедолаг, Кен теряет собственную злость. Он еще помнит, как Кишо отчитывал Хайсе за опоздания. И получал юноша в разы больше даже за нелепые несколько секунд. Вспоминая о собственном сегодняшнем опоздании, Канеки просто радуется своему привилегированному положению. Им привезли всю заранее осмотренную Кишо в магазине мебель. Это были диван с креслами в гостиную, несколько новых стульев на кухню, кровать и тумбы с лампами в спальню. Кажется, у Кишо была садистская мысль оставить разгрузку этого добра на опоздавших сотрудников, но снисходительный взгляд Кена и слова о том, что грузчики испачкают и сломают все, что они только привели в порядок, успокаивает его пыл. — Они должны благодарить тебя, — недовольно замечает Арима, пока они с Кеном легко относят обе тумбы для спальни за раз. Грузчики же вытаскивали эти произведения искусства с тяжелыми каменными столешницами по двое каждую. — Думаешь? — отвечает Кен меланхолично, наблюдая из окна, как уже выгрузив у дома мебель, рабочие второпях уезжали. — Кажется, они благодарны тому, что остались живы. Все эти вышедшие из тени гули и заказчики вдруг сильнее обычных людей. Боюсь, в следующий раз тебе могут отказать в обслуживании, — смеется Кен. — Какая потеря. Тяжесть мебели не была сильной проблемой для них, но вот ничего не задеть по пути было куда сложнее. В основном это касалось кровати, с перемещением которой им пришлось помучаться. Особенно большую трудность вызвала лестница и пространство за ней. Кровать не проходила там своими размерами, и нужно было ее либо разбирать, либо проносить над головами. С такой, почти монолитной махиной, обычные люди бы не справились и вчетвером. Кену с Кишо тоже пришлось попотеть. Им не хватало рук, и Кену пришлось делать то, за что он будет обзывать себя «одомашненным гулем» еще много лет. При помощи кагуне юноша помогал им удерживать баланс. Дальше уже проблем не возникло, и мужчины могли выдохнуть, установив эту громадину в комнате. Если бы было можно, Кен бы как есть упал на кровать от скопившейся за день усталости, но матраца на ней еще не было. Его доставить должны были примерно к часам 8-9 вечера. До этого времени они находят еще уйму дел. Последним они заносят диван. Далее мебель предстоит избавить от защитных чехлов, пленок и даже со всей этой защитой местами ее приходится мыть. Конструкция разобранных стульев успевает потрепать им нервы. К концу этой суматохи Кен заваливается в одно из новых кресел и блаженно выдает: — Это лучшее, что было в сегодняшнем дне. — Это звучит как вызов, — усмехается на его слова Кишо, но не трогает устало растекшегося юношу. Кен лишь лениво улыбается, прикрывая глаза. Кресло и в самом деле было хорошим. Ничуть не уступает тому, что Акира поставила в их отделе, когда юноша начал засиживаться и засыпать на рабочем месте. Сколько ночей он провел тогда, дремля в нем? Что бы окончательно не уснуть, Кен спрашивает: — Когда там привезут матрац? — Обещают через полтора часа. — Мммм, — Кен не может сдержать зевоты и, чтобы в край не расклеиться за несколько часов до сна, интересуется, — Ты не голоден? Может приготовим что-нибудь? — У меня есть для тебя предложения получше. Кен непонимающе следит за Кишо, пока тот уходит в кладовку, в которую до сих пор было страшно соваться. Мужчина приходит оттуда с большой коробкой в руках, которую ставит недалеко от кресла Кена. Юноша не вставая тянет запыленную коробку к себе и вскрывает. — Так что-то все же сохранилось? Там была часть книг Аримы, что раньше стояли на полках в гостиной. Когда они с Кишо пришли сюда, ни полок, ни самих книг в комнате не было. Дом был лишен основной массы личных вещей, и такой кусочек прежних дней было приятно обнаружить. — Почитаешь мне, пока я буду готовить? — предлагает Кишо. Давно они уже не прибегали к этой традиции. — Да, — довольно улыбается Кен, выбирая из перебираемых стопок роман в стихах. Когда-то Хайсе не знал, как ему читать стихи, но Канеки точно знал, как хотел это сделать. — Как насчет этой? — Уже и не помню, когда читал ее, — Арима протягивает Кену руку, предлагая помочь встать. Канеки не отказывается. — Будет интересно послушать. Ловя легкий поцелуй в висок, Кен думает, что Кишо слишком легко отбирает первенство у мягкого кресла. Канеки читает мужчине, сидя за островом кухни, пока Арима готовит ужин, как когда-то это они делали в прошлом. Кофе по окончании ужина уже неотъемлемый ритуал. Машина с матрацем приезжает вовремя, и они принимают груз. Мужчины без проблем, с помощью, на которой настоял вежливый грузчик, доносят матрас до спальни и, избавившись от чехла, укладывают его на кровать. Пока Кишо идет забирать остальные принадлежности в виде подушек и постельного белья, он мирно беседует с мужчиной, а Кен остается в гостиной, заваливаясь на новенький диван. — Ну вот, — бурчит он, снова зевая. — Говорил же, что надо брать к нему подушки. Жесткий. Кен припоминает их небольшой спор по поводу софы, пока прикрывает глаза. А еще думает о том, что нужно будет что-то решить с тем, как они будут спать. Ему понравилось то, как это было сегодня, со всем утренним неловким смущением из-за проведенной ночи в чужих руках и утренней физиологической реакцией. Арима задерживается на улице буквально на несколько минут, но и их хватает, чтобы по возвращении найти юношу уснувшим. Кишо не стал его пока трогать, лишь приглушает свет и занимается полученными пакетами и все еще не установленными в спальне лампами. Краем сознания Канеки слышит, как возвращается Кишо, но уходит в темноту уже слишком глубоко, чтобы ее покинуть. Накопленное за сегодня утомление неизбежно настигает и заявляет права на его тело, утягивая в безмятежность дремоты. Скованные напряжением еще после ночного кошмара мышцы наконец расслабляются. Даже жесткая, давящая поверхность дивана не мешает, а наоборот позволяет ощутить свое тело живым и реагирующим на внешние раздражители. Сон Канеки поверхностен. Давящая на лопатки твердость дерева под тонкой едва ощутимой мягкой прослойкой слишком ощутима, чтобы глубже погрузиться в царство Морфея. Юноша почти осознает, как побаливает спина в местах особо большой нагрузки от его веса. И все же он спит и не может уследить за временем или смыслом звуков, которые захватили оживающий дом. Его начинают посещать видения. Бессознательные, не содержащие полноценные образы или смысл. Так, мерцание бесформенных цветовых пятен и не более. Минуты идут, сменяя одна другую. Ночная жизнь Токио начинает играть своими огнями, но не может коснуться этого жилого района. Здесь дневная активность неторопливо уступает место ночному забвению. Неспешно свет в окнах соседских домов тускнеет, пока не исчезает вовсе, оставляя лишь редкие тусклые свечения. Проходит около двух часов. Канеки открывает лихорадочно блестящие глаза. Он боится выдохнуть воздух, что скопился в легких, выдавая себя шумом. Его тело мелко трясет и покрыто бесчисленными мурашками. Он не решается пошевелиться или даже моргнуть, продолжая во мраке смотреть невидящими глазами в потолок. Ему удается шумно сглотнуть, и этот звук лишь сильнее погружает его в беспомощную попытку осознать то, что ему привиделось. Кену доводилось влюбляться и томно наблюдать за объектами своего воздыхания издали. С красавицей Ризе ему везет и того больше, ведь у них было свидание. Канеки был знаком с собственным влечением и желанием, но они никогда не принимали вид будоражащих тело снов. То, что он видел во сне сейчас, было для него чем-то совершенно новым и непривычным. В посетившем его сне было два человека. Тело одного — крупное, мускулистое, сильное, со страшным рассекающим живот вертикальным шрамом. Второй человек на его фоне кажется более юным, несмотря на всю выразительность мышц и жилистость. Его светлая кожа уступала место рельефным виткам бурых узоров, что овивали всю шею, небрежно затрагивали ключицы и стрелой спускались по хребту, очерчивая позвонки почти до самой поясницы. Сон не содержал в себе сюжета, внешнего пространства, конкретики, он не имел даже лиц. В нем было лишь 2 тела. Их касания, сплетения, ощущение шершавых губ на подбородке и щеках, мягкие поцелуи в ключицы, прикосновение кончиками пальцев к торсу, оглаживание ребер, горячие выдохи на влажную кожу. Кен чувствовал своей кожей чужую, его ладони все еще чувствуют этот жар. Он готов с уверенностью сказать, какого это — ощущать один единственный и такой страшный рубец самыми подушечками пальцев, ладонью, собственным животом. Каково это, прикоснуться к нему губами в просящем прощения и выражающем привязанность жесте. Он будто уже наверняка знает, какой вкус останется на кончике языка от покрытой испариной кожи. Такой сладкий из-за восприятия вкусовых рецепторов гуля, но вместе с тем и терпкий, не такой, каким мог представляться в далекой человеческой жизни. Канеки закрывает глаза, накрывая их сверху рукой. Он готов поклясться, что чувствует, как пульсируют его губы после всех поцелуев и ласк. Во рту, на языке и зубах — настойчивые отголоски ощущения, как он прикусывал чужие плечи. На плотных витках какуджи на загривке он помнит скребущее давление ногтей, что проходились по ним. Его грудь продолжает бешено вздыматься так же, как это было во сне, где он каждый раз соприкасался с чужой. Все те места, по которым проходились чужие руки, губы, нос и дыхание, продолжало гореть огнем. Полыхало просто все тело. Канеки видел во сне, как от этого его безжизненные пластины вместо кожи на шее растекались мягким пульсирующим мерцанием, как это было свойственно кагуне. Сколько было у Кена спутанных мыслей и беспокойства, сколько он терзал себя своим бесчувствием? Он боялся, что перестал быть способным на открытость и проявления желания? Или он не обладал им и вовсе никогда? Что за бред? Он страшился остаться безучастным, недвижимым или даже ощутить отторжение? Страх собственной негативной реакции продолжал есть изнутри. Он не знал, как должен действовать, не мог вообразить что-то, что мог бы назвать пылом и вожделением между ними с Кишо. Утомленному телу и подсознанию оказались не знакомы и чужды его опасения. Он не мог это представить, вообразить, и он увидел буквально воочию. Подсознание насмехалось над его страхами и показывало их беспочвенность. Как можно сомневаться в их влечении, после всех урванных в уголках Токио поцелуях и объятиях, затяжных взглядах через остров на кухне, ощущения жара прижимающегося со спины тела и колыхания волос от шелестящего шепота в затылок? Как можно было ощущать в той области когда-то безумный крик? Как можно было это помнить, когда познакомился с легким поглаживанием носа о ухо и скулу? Так было тогда, в Кокурии, так было в этих запыленных стенах и отмытом от флера безжизненности доме, полнящимся покоем. Кен слышит шевеление Аримы наверху, негромкие передвижения, бряцание металлических деталей. Он остается тем несущим смерть любому гулю человеком, что когда-то позволил Кену остаться жить. Он хотел видеть в Канеки стремление к жизни в каждом их тренировочном бое. Вместе с ним у юноши образуется видение правильной, здоровой семьи и отношений в ней. Это было бы невозможно без данного им шанса. Жизнь и отношения в управлении послужили фундаментом, на котором перестраивалось мнение Канеки к своей значимости в жизнях дорогих ему людей. Он обрел что-то здоровое и правильное, что дети получали в своем детстве. Кену же выпал уникальный шанс получить это во взрослом возрасте. Это была игра, имитация, шутки, но они сделали его восприятие полноценнее. Канеки не будет вспоминать все моменты поддержки и заботы, они были по-своему скупы, с едва различимыми мотивами под чередой действий. Многое Кен не знал и не понимал до конца, но слишком многое заставляло счастливо улыбаться от осознания. Юноша отнимает руку от глаз, продолжая смотреть в потолок с улыбкой. Когда это все с ними случилось? С год назад он сидел здесь же и слушал постукивание клавиш на ноутбуке под пальцами Кишо, тихо читая в стороне, не желая ему мешать. Сейчас же Кен смотрит в потолок и собирает силы, чтобы подняться туда, на верхний этаж, где был такой уже привычно домашний Кишо. В его простых штанах, джемпере с небрежно засученными рукавами, с отступающей после периода восстановления худобой, вновь смягчающимися скулами и чуть взлохмаченными к концу дня волосами. Редкие люди были знакомы с улыбкой Кишо, но Канеки был единственным, кому он дозволял видеть себя сонным и прищур своих глаз из-за отсутствия очков. Сколько он так лежит, размышляя? Минуты? Час? Но ему нужно это время, чтобы его сердце переменило свой взволнованный удивленный стук на чуть нервный, но уверенный. Кен неторопливо поднимается, держась за спинку дивана. Отсутствие дополнительных подушек и в самом деле делает этот предмет мебели просто отвратительным. Лопатки неизбежно ноют. Юноша оборачивается посмотреть на лестницу в конце дома. Она не так далеко, и совсем небольшая. Он быстро преодолеет это расстояние. Сложнее всего оказывается подняться на ноги. От этого действия веет уже чем-то более значимым, решенным. Оно обозначает собой его движение к лестнице, туда, наверх, к нескольким комнатам второго этажа, но только к одной двери. Наступая на первые ступени, Кен пытается представить, как будет спускаться по ним завтра. Кем он тогда будет? Кем будет для него Кишо? Кем будут они? Понравится ли ему те, кто пройдут тут завтра? Будет ли Кен им завидовать или же пожелает не видеть вовсе из-за случившегося? Или же останется тем, кто он есть в эту минуту, и в его восприятии окружающего ничего не изменится? Будут ли разрешены его сомнения, их часть, хотя бы одно? Канеки надеется на это, делая очередной шаг, прежде чем оставить лестницу позади. Некоторые доски паркета чуть прогибаются под его весом, издавая едва слышный скрип. Очень привычно и знакомо, так же как это было все прошедшие дни и как будет завтра. Это кажется чем-то совсем простым, даже неизменчивым, в отличие от отношений с Кишо. Как бы не хотел Кен верить в их нерушимость и искренность, после всего, что они преодолели, они все еще оставались людьми, живыми, переменчивыми, порой эгоистичными. Сейчас то, что произойдет за дверью, перед которой стоит Канеки, может сблизить их, а может и разрушить. Они не узнают этого, пока не попробуют. Канеки войдет. Или можно повременить. А может не пойти вовсе? Желание никуда не идти взбунтовалось в нем. Оно подбиралось все плотнее с уменьшением расстояния между ладонью и дверной ручкой. Страх, застрявший в горле, искал любой предлог, чтобы не касаться дерева двери, оставить идею повернуть механизм ручки. Он приводил все возможные аргументы, от самых главных и невероятных в своей глупости. «Ты захочешь такой близости с мужчиной? Он делал тебе больно. Тебе может стать противно. Ты можешь его ранить». «Сегодня уже слишком поздно. Мы только установили кровать, это глупо. Мы не дочитали книгу». Но Канеки нравится этот страх, если это в самом деле был он. Юноша наслаждается обратной стороной этого чувства. Ему нравится появляющаяся настойчивость, почти дерзость, толкавшая его вперед. Арима был прав. Он все еще такой мальчишка. Юноша осторожно поворачивает ручку, пока сердце рвется из груди. Ему нечего бояться, но почему же так страшно? Страх и желание играют с ним, с его мыслями. Он не может различить одни от других, не может разобрать разницы. Он желает в эту минуту оказаться перед Кишо, и он боится этого. Он боится, что Арима остановит его, или же желает? Смысла в этих страхах больше не остается, когда он проходит в комнату. Кишо сидит перед новыми прикроватными тумбами на корточках, тянется подключить кабель от лампы к розетке. Кровать занимает ощутимую часть комнаты и против воли привлекает к себе внимание свежим, темно-серым постельным бельем. Канеки не удерживается, чтобы не сглотнуть, пока смотрит на нее. Она будто насмехалась над ним. «Я знаю больше, чем ты думаешь. И буду хранить секрет не меньше». — Ты проснулся? Я не хотел… Кишо не договаривает, потому что оборачивается к нему. Включенная прикроватная лампа освещает линии его подбородка и скулы. — Что-то случилось? Как всегда, внимательный к мельчайшим переменам Кишо что-то видит в его лице и напряженном теле. Канеки же сталкивается с осознанием, что должен что-то сделать или сказать. Он должен показать, зачем пришел сюда. А зачем? За теми образами, что пришли к нему во сне. Канеки сложно смотреть Ариме в глаза, видеть его самого. Он все еще чувствует отголоски тех прикосновений, видит перед глазами напряжение мышц рук, с которым его тело приподнимали, и помнит, как ощущались его выдохи на уровне груди. Канеки знает, что краснеет от этих мыслей и от пристального взгляда Аримы. Ему неуютно, он нервничает. Его напрягает то, что он должен как-то продемонстрировать свое желание реализовать все то, что было в его голове. Почему Арима никогда не был настойчивее? Все могло бы быть проще. Почему он не мог просто позволить себе пойти дальше? Канеки задается этим вопросом, но разумом понимает, что не уверен, что хотел бы такой настойчивости раньше. Но тогда сейчас он должен что-то сделать. Что? Кен берется за край футболки, сжимает в пальцах, будучи готовым стянуть ее с себя, но остается в этом нелепом положении дальше, лишь сильнее сжимая кулаки. Он думает над тем, чтобы раздеться. Быстро, не давая себе и минуту на размышление. Но Кен замирает. Он не хочет этого делать. Сколько раз он видел подобное в фильмах? Девушки скидывали со своих плеч невесомые лямки струящихся платьев или же скованно стаскивали с себя толстовки, шорты и трусы, представая перед любимым в чем мать родила. Стояли так, опустив руки по бокам, как бы говоря: «Это я. Без лишних условий и мишуры. Только я и моя ранимая открытость и желание. Я твоя». Сколько Кен наблюдал эту картину на экране? Сколько читал о таком в старых романах? Канеки не хочет уподобляться им, его напрягает односторонность своей инициативы в каждом новом их этапе. Почему Кишо не сделает что-нибудь? Неужели не понятно, Канеки нужно это. «Пожалуйста, сде…». — …лай что-нибудь, — отголоски этих мысленных просьб на мгновения вспыхивают воспоминаниями напуганных объятий в Кокурии, но так и не осознанные, растворяются. — О чем ты? Кишо подошел ближе, но все еще недостаточно. Канеки поднимает на него взгляд, смотря дерзко, но кажется ранимее, чем если бы предстал перед Аримой голым. Его щеки полыхают, а глаза влажно блестят. Лицо же имеет выражение побитого щенка вперемешку с чем-то очень напористым. — Неужели не ясно? — голос его звучит сдавленно. — Пожалуйста, не заставляй меня все это говорить. Просто… Он и сам не знает, что «просто». Он только опускает голову, не выдерживая вида ничего не выражающего лица Кишо и его внимательный взгляд. — Помоги мне. Сделай… что-нибудь. Канеки не двигается. Все выходит совсем не так, как он себе представлял. Ни обузданной страсти, ни наивной открытости, ни шутливого провоцирования. В итоге он слишком растерялся и запутался в своих эмоциях и пытается перевесить все на не понимающего его Кишо. Как глупо. Канеки начинает чувствовать то, что так боялся — стыд. Он повел себя глупо, совсем по-детски и недостойно для поведения взрослого человека. Мальчишка. — Кен, — зовет его Кишо, подходя чуть ближе, — Кен, — повторяет настойчивее, но Канеки не реагирует. Тогда Арима опускает руки на его сжатые на футболке кулаки. — Отпусти, — мужчина осторожно поглаживает, и юноша все же реагирует. Больше, чем подразумевалось. Его бросает в жар сильнее, чем было до того. Слишком остро ощущаются чужие пальцы, слишком много волн мурашек они вызывают. Воздух слишком вязкий, не удается ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он заставляет себя ослабить хватку, когда хочется совершенно обратного. Арима не прекращает, и Канеки приходится вовсе оставить ткань. Кишо не отпускает его рук, наоборот, продолжает придерживать за запястья. Они стоят так какое-то время. Арима осторожно водит пальцами по тыльным сторонам ладоней и чуть выше к предплечьям. Канеки же готов вздрагивать от каждого нового движения. Кровь шумит в ушах, и сердцебиение кажется чрезмерно громким. В таком положении они стоят, пока Кишо немного не отстраняется и не щелкает выключателем основного света в комнате. Канеки вздрагивает от этого звука всем телом. В комнате не темно — выбранные им самим прикроватные лампы в цилиндрических тканевых торшерах исправно горят, создавая приглушенную интимную обстановку. Кишо возвращается к нему, вставая совсем близко. Как всегда, немного прохладные пальцы касаются линии его подбородка, приподнимая и предлагая взглянуть на него. Юноша так и делает. Кен боится стыда, неловкости, но черт побери, как он может это испытывать, видя в глазах цвета стали такую несвойственную им нежность и мягкость. Любовь. Сталь в них расплавленная, текучая. Уже давно не та, что была в Кокурии или подземельях. И все же Кишо продолжает бездействовать, невесомо водя пальцами по щеке, уху, затрагивает волосы и возвращается к подбородку. Кен может прекратить это, может сам потянуться вперед, но вместо этого говорит: — Кишо, хватит издеваться. Пожалуйста. Тогда юноша слышит, как Арима сглатывает. Канеки не верит тому, что хочет назвать это действие «нервным». — Прости. Ты не единственный, кто здесь нервничает. Кен смотрит на него во все глаза. Этот сильный человек, называемый Богом Смерти, сейчас нервничает, стоя рядом с ним. Канеки не может сдержать глупой и абсолютно счастливой улыбки. Он тихо смеется куда-то вниз, прежде чем поднять глаза на Кишо и податься навстречу его движениям. То, что происходит дальше, Канеки бы не смог описать, если бы даже захотел. Все слишком хаотично и рвано. Что он точно понимает, так это то, с каким напором его прижимают к себе. Канеки думал, что уже был знаком с пылом и настойчивостью Кишо, но все, что они делали до этого, меркнет на фоне происходящего сейчас. Кен никогда не чувствовал на своей коже такой силы прикосновений. Арима не похож на того сдержанного человека, каким был всегда с ним, да и сам Кен не стоит недвижимый, нервно посмеиваясь из-за явной интимности ситуаций, возникавших у них. Арима прижимает к себе сильно, почти оставляя следы, а Кен впервые чувствует себя подобно утопающему. Они прижаты друг к другу вплотную, но хочется еще ближе. От рук на бедре и боку больно, но хочется сильнее. Кен отнимает у Аримы множество поцелуев, но и их слишком мало. Такую отчаянную потребность Кен ощущал лишь на грани жизни. Рвясь стянуть с Кишо кофту, он чувствует себя большим безумцем, чем когда-либо. У Аримы вырываются тихие смешки, а у Кена наоборот — что-то тихое и слишком походящее на рык обиженного и дорвавшегося зверя. Кишо не уступает ему, усаживаясь на кровать и тяня юношу за собой, так что Кену приходится полностью опереться на него, чуть не падая. Казалось, что их более ничего не разделяет. Прекращают свое существование минувшие года, ранение, предательство Кена, жестокие тренировки, Кокурия, подземелья, даже разница в возрасте. Они были просто двумя мужчинами, поглощенными друг другом и окутавшим их возбуждением, но даже это стирается с отбрасываемой футболкой. Они даже не двое мужчин — просто два живых существа. Два представителя смешанной крови разных видов. Канеки плавится. Ему нравится их чувство единения младшего и старшего, мужчины с мужчиной, людей с бурлящей кровью гулей в венах. Нравится массивная, немного вычурная в своей мрачности кровать, что они выбрали, свет от мягких, льняных торшеров-ламп, прохлада нетронутых простыней и уже принесенная на тумбу книга. Они обустроили это место. Ему комфортно здесь, комфортно в руках Кишо. На темных простынях Кен выглядит совсем пепельным. Тронь — и развеется, подобно неуловимому и резвящемуся ветру. Но он оставался здесь, с Кишо, подставляясь под прикосновения, что недавно видел в пришедших снах. Он был глупцом, когда думал, что узнал эти ощущения. Оказываясь полностью обнаженным, он лишился сковывающих его рамок зажатости. Он стыдился, боялся проявить взыгравших в нем желаний, но вот теперь, оставаясь без ничего, делит эти желания с Аримой. Кену нравится быть перед ним обнаженным. Это рушит рамки сдержанности и стыдливой нерешительности. Он уже с тем, с кем хотел быть. Он ощущал его сильную, безмерную, даже аномальную для них любовь. Кену нравится видеть блуждающий по его телу взгляд Кишо — изучающий, такой жадный, просящий показать еще больше, всего себя, каким не видели его люди вокруг. И Кен хочет это ему дать, как и видеть сам. Канеки краснел и кривил лицо, но продолжал хотеть, чтобы Кишо смотрел на него, даже если это смущало. Это провоцировало его на проявление все большей смелости. Даже не свойственная ему дерзость клубилась в груди и шептала: «Ну же, давай». Они дошли до подобного. Так далеко, по сравнению с тем, как Хайсе когда-то опасливо благодарил Бога Смерти за книги. Этот же человек сейчас снимал с себя брюки, представая перед юношей столь же открытым, как он сам. Обнаженный, с поалевшей грудью от грубо водимых по ней пальцами Кена, с испариной на шее и плечах, со ставшими менее выраженными после реабилитации мышцами и шрамом, что показывал его уязвимость. Он был живым, понятным, доступным — только руку протяни. В нем не было той пустоты и вакуума, о которых говорили его бывшие коллеги или думал сам Кен. Он был живым человеком, что сейчас мечтал быть к Кену как можно ближе. Канеки чувствует это в нем, как если бы был им сам. Кен сам тянется вперед, привставая. — Кишо, — его голос совсем невесом, но с ним что-то звенит в воздухе. У Аримы подрагивают руки, и у Канеки щемит в груди от этого. Он сам кладет их себе на шею и грудь. Целует. Смотрит спокойно и с улыбкой. Как вышло, что из них двоих именно Кишо нервничает больше? — Ну же, — его просящаяся наружу дерзость находит выход в теплой, играющей провокации. — Сделай что-нибудь. Прежде чем Арима успевает что-то предпринять, Кен сам ведет его руки по своему телу, надавливает, чтобы Кишо усилил хватку на тазовой косточке, сам трется носом о пальцы, проводя по ним языком. Легко выдыхает, с удовольствием замечая бегущие по руке мурашки. Канеки не успевает посмотреть в лицо Аримы — мужчина оказывается слишком близко, утягивая в новый, как будто еще более раскрепощенный поцелуй. Его руки мерещатся везде и всюду, провоцируют дрожь в ногах, а после — в плечах. Пальцы на ступнях болезненно сжимаются против воли. Казавшиеся омертвевшими пластины витков на шее горят раскаленным железом и разве что не шипят под прикосновениями влажных губ. Не шипели они, но за них это сделал Кен. Они грубые и рельефные, со сниженной чувствительностью, но давление укуса кажется очень ярким. — Кишо… — Что такое? — Канеки чувствует улыбку своими ключицами. — Нравится? — Ммм. Пальцы с силой проходятся по бронированной коже на шейных позвонках, идут дальше, ниже, нежнее. Спина прогибается вслед за прикосновениями, следуя желанию Кена прижаться животом и бедрами к Ариме. Ближе, плотнее. В глазах юноши сверкают искры, и сквозь туманную пелену проглядывает смешинка, мол «что ты на это скажешь?». Ариме было что сказать. Он видел раззадоренность юноши, смелый прямой взгляд, полный томного ожидания. Он весь так и дурманил разум Кишо своей взвинченностью и жадностью, читавшейся во всем теле. Торс Кена в легкой судороге, волной притирается ближе, и Кишо всем естеством чувствует, как нужно. Сильнее, ближе, острее, грубо и возможно болезненно — и настолько же пугающе откровенно и чувственно. До ссадин на всем теле, покрасневших глаз и ошеломляющей до слез уязвимой открытостью. Он не даст талии Кена и на дюйм отодвинуться от его. Пальцы обманчиво легко пройдутся по тазу, но с силой удержат бедро — до белых пятен и негромкого шипения юноши. Кен будет путаться в своих мыслях и конечностях, пока Арима пройдется рукой по его голени и коснется колена. Лишь Кен переведет дыхание, как сразу поперхнется воздухом от того, как резко Кишо подхватит его ногу и отодвинет, тесно прижав к своему боку. Арима проделывает все это и ловит каждую эмоцию на чужом лице, чувствует пробившую его тело дрожь и наслаждается залившим щеки юноши румянцем от собственного откровенного положения. Робкие, но сильные руки, которые вплетаются в белые волосы Кишо — будоражат. Мужчина не сдерживает желание коснуться светлой кожи перед собой. Он царапает зубами ходящий ходуном кадык, касается губами вены на шее, чувствует ритм чужого сердца, щекочет дыханием ключицы и целует яремную впадинку. Более яростные укусы и касания осыпают колышущуюся грудь. По тесно прижатому телу снова бежит крупная дрожь, заставляя его вздрагивать от напряжения, ерзать в чужих объятьях и, жмурясь, притираться ближе. Смущение и удовольствие наполнили молодое тело и все сильнее распаляли хищное довольство в возлюбленном. Электрическим током проходится по позвоночнику несдержанное капризное мычание юноши. Никто из них не ожидал услышать этот негромкий, но делающий воздух вокруг еще более вязким, звук. Кишо шумно сглатывает и в очередной раз проходится настойчивыми прикосновениями по подрагивающему животу, бокам и бедрам, прежде чем неохотно отодвигается от Кена. Расфокусированным взглядом, стараясь взять себя в руки, Канеки следит за движениями отстранившегося Аримы. Мужчина тянулся к тумбочке. — Ты уже успел туда что-то положить? — чуть хрипло спрашивает Кен. — Мы вообще-то купили кровать, — подтрунивает в ответ Кишо, как будто бы это было достойной причиной. На деле так и было. — С твоей настойчивостью она бы простаивала еще долго, — не удерживается от легкого укола юноша. Он и шутит, и одновременно еще обижен за необходимость совершать каждый шаг самому. — Я ждал, чтобы ты был уверен в своем решении. — Мог бы помочь мне убедиться, — не угомонится юноша. Впервые Кишо хочет закатить глаза на его слова, но вместо этого просто разворачивается к нему со всем, что достал из ящика, со спокойным выражением лица. — Я собираюсь этим заняться. Это и в самом деле срабатывает, и строящий из себя такую уверенность Кен быстро отводит взгляд, сконфуженно прикусывая губу. Арима мог бы назвать его именем Хайсе в этот момент, и Кен бы отозвался, даже не заметив. Приятно было видеть в нем высвобожденной и эту сторону. Это говорит Ариме о его самочувствии больше всяких слов. Кишо возвращается к мальчишке, ложится рядом на бок и опирается на локоть, частично нависая сверху. — Что, не посмотришь на меня? — шепчет он с улыбкой юноше на ухо, пока тот лежит с выражением опрофанившегося человека, прикрыв глаза. Канеки молчит, и расплачивается за это достаточно скоро. Пока Кишо носом касается белых волос, одна его нога ненавязчиво проскальзывает меж голеней Кена. Положение странное. Кишо не может так ни надавить, ни что-то сделать, и Канеки не беспокоится об этом, пока измазанная холодным гелем рука не касается легкими, поверхностными движениями его шеи и ведет к груди, задевает соски, проводит по ребрам, животу, пупку, тазу и наконец не опускается ниже, бесцеремонно хватаясь. Кен непроизвольно дергается, будто в попытке отстраниться. Оторопевший, он осознает смысл положения Кишо, все тело которого — переплетенные ноги и придавливающее плечо — препятствовало возможности отстраниться. Осознание себя обездвиженным, оказавшимся во власти чужих рук и желаний моментально обострило всю чувствительность до пугающе высокого уровня. Сердце колотилось о ребра, как обезумевшая птица, а ласкающие прикосновения, такие острые и яркие, отчего-то походили на хождение по лезвию ножа. Эти ощущения захватили Кена с головой всего за одно мгновение. Ему не удавалось даже сделать вздох, как сильно сжался узел возбуждения в низу живота. — Даже сейчас не взглянешь? — Кишо, — шепчет Кен, даже не пытаясь повернуться лицом к мужчине, слишком явно ощущая чужую руку и слишком захваченный этим ощущением. Он не может понять, что в нем преобладает — будоражащие нега и трепет или напряжение. — У тебя странные наклонности. — Ты так считаешь? Рука мужчины движется еще дальше, еще более откровенно. Канеки не удерживается, и его нервы против воли подскакивают. Поставленная нога Кишо точно играет предназначенную роль, ведь тут уже Канеки вполне ощутимо пытается закрыться и отпрянуть. Все положение мужчины препятствует каким-либо движениям, и понимание этого вспыхивает в Кене паническим огнем и даже страхом. Кишо сразу чутко чувствует перемену в бывшем игривом настроении Кена и, ослабляя давление, уже куда серьезнее просит: — Тише, не пугайся, — проникновенно проговаривает он в самое ухо. — Посмотри на меня. Юноша теперь не противится и, нуждаясь в том доверительном чувстве, что между ними было, с волнением в глазах смотрит на Ариму. — Все хорошо. Юноша долго вглядывается в его глаза, успокаивая взбрыкнувшие нервы, пока Арима держал руку у него на животе. Кен поворачивается в чужих объятиях, упирается лбом в подбородок мужчины, и Арима все же полностью ложится на бок, освобождая руку и погружая ее в мягкие волосы, прижимая к себе ближе в успокаивающем жесте. Юноша жмется к нему, уже почти забираясь сверху. Кишо ласково водит несколькими пальцами по его бедру и боку до самой руки и шеи. Ощущая сейчас влажную кожу шеи под своей щекой и аккуратность поглаживаний, Кен думает, какой же он глупый. Кишо ни на мгновение не переставал быть внимательным и тонко ловил каждую его эмоцию. Легкость порхающих над ним пальцев, сила ярких укусов, пылкость поцелуев — все было так, как желал сам юноша, как он был готов принять и хотел получить. С той силой, которая могла бы сломать обычного человека. Обжигающе яростно, после их общих и долгих внешних отчужденности, равнодушия и сдержанности. Они оба в своей жизни были теми тихими омутами, черти в которых, полные нетерпения, ждали лишь дозволения. И вместе с тем Арима легко слышит и читает его эмоции. Кена напугала неспособность пошевелиться, оказаться обездвиженным в чужой власти. В его жизни таких прецедентов было бессчетное множество. Но сейчас все было иначе. Не только из-за ситуации, но и человека. Канеки вдыхал солоноватый запах чужой кожи, впитывал в себя каждое прикосновение к волосам, лбу и щекам. Он слушал, что говорят ему эти движения. Это были слова успокоения, клятвы в верности, обещание оберегать, нежелание когда-либо видеть слезы боли на его лице, как и не быть причиной страха. Кен ведет носом за ухом, млея от ощущения чужих прядей на лице, жмурится и впервые чувствует сформировавшиеся слова любви, готовые сорваться. Он улыбается, удивляясь. Ему всегда казалось, что они выше всех этих высокопарных и ненужных фраз, но именно сейчас его небо так щекочет необлеченная в слова нежность. Они лежат так совсем недолго. Арима чувствует робкий укус на шее. Юноша снова притирается к нему ближе и таки все же укладывая Кишо на спину, перебираясь на него сверху. Арима с готовностью отвечает на аккуратное прикосновение губ. Мальчишка сам делает это действие более требовательным, его пальцы ощутимо тянут волосы Аримы, пока от их действий у мужчины не начинают съезжать очки, и в конце концов совсем не сваливаются. Замечая это, Канеки с мягкой улыбкой чуть отстраняется, убирая их на тумбу. Очки ложатся на книгу с тихим клацаньем дужек, а Кишо приподнимается на руках. Кен остается сидеть у него на бедрах, краснея от ощущения чужого возбуждения. Несколько минут назад его это так будоражило, сейчас же, когда их поза была более откровенной, это нервировало. Кишо помогает ему справиться с этим уверенными касаниями губ к губам, ладоней к спине, ягодицам, животу. Настойчивая ласка в области паха вынуждает Кена напряженно сгорбиться, но не уйти от прикосновений. Кен сбивчиво хрипит Кишо в плечо, елозит на его бедрах, будто не замечая закушенной губы мужчины от своих движений. Когда его руки снова проходятся по позвоночнику, Кен проговаривает: — Что, ниже ты меня больше не тронешь? — А ты не против? Канеки вскидывает голову, смотря Кишо в глаза с недовольством. — Один случай проявления моих нервов, и ты решил, что я не хочу этого? — Я беспокоюсь о тебе. — Тебе бы уже о себе побеспокоиться, — на лицо мальчишке пробирается сдерживаемая улыбка. Кажется, Кен и сам не верит в то, что сказал это, но выглядит довольным и как будто предвкушающе-напуганным. Он ждет последствий своих слов. Он еще так юн и не искушен, реагирует на все по-своему наивно, пусть уже много лет не является таковым. Но с Кишо он может это себе позволить — эту очаровательную неопытность, пышущую молодостью. Здесь он более не воин. Тут он — не знакомый с чужими ласками юноша в руках любимого человека. Его игривое уверенное настроение возвращалось к нему, а с виденьем этой улыбки — и к Кишо. — Вот значит, как. Ариме приходится отнять руки от мальчишки, чтобы вновь зачерпнуть гель, пока Кен старательно смотрит в другую сторону. — Я бы все же предпочел остаться при своей позиции. Кишо целует юношу в уголок губ, подтягивая его за ягодицы выше, вызывая сдавленные выдохи. Пока мужчина медленно оглаживает область между ног юноши, Канеки снова прорывает на разговоры. — Кишо, ты всегда будешь со мной нежничать? Я не девушка. Ощутимый толчок пальцами тут же служит ему ответом вместе с горячим голосом у уха: — Не провоцируй меня на то, о чем потом можешь пожалеть, — его слова звучат с улыбкой, а движения хоть и были резки, боли не вызывают. — Арима-сан, кажется, вы забываетесь и недооцениваете меня, — в словах Кена и официальном обращении будто проступает обида, но это не так. То, что он сейчас позволял делать с собой, было исключительно его собственным решением, и он был достаточно силен физически и морально, чтобы при желании оттолкнуть Кишо в любой момент. Для Канеки важно это знание. — Глупый, я бы такого никогда не сделал. Кену нравится ответ, и он вновь тянется за поцелуем, в чем Кишо ему не отказывает. Арима позволяет прижиматься к своему животу бедрами, пока сам не оставляет и сантиметра не поцелованной кожи в области груди юноши. Его прикосновения снова становятся настойчивее и сильнее, пока наглые руки юноши не находят себе покоя. Мужчина чувствует их у себя в волосах, сильной хваткой на плечах, почти царапание кожи на груди и спине, что-то совсем невесомое у шрама на животе и неожиданно крепкое у паха. Ему приходится отклониться от Аримы, и он очень уверенно продолжает наблюдать за изменениями на лице Кишо, следующими за каждым его движением. Мужчина отвечает на его любопытство собственным угрожающим прищуром, но юноша игнорирует и это, изучая реакции чужого тела. Тогда Кишо приходится постараться, чтобы отвлечь его на свои собственные реакции. Юноша резко дергается в его руках, но теперь уже Арима не дает ему отстраниться, смотря на него с той же пристальностью, что показывал сам Кен еще мгновение назад. Он кажется растерянным, а Кишо не дает ему передышек, вновь надавливая пальцами, и теперь Канеки уже прогибается ему навстречу, выдавая сдавленный стон. Арима повторяет свое действие, и юноша уже прижимается к нему всем телом, распластавшись наискось. Из него вырывается уже что-то походящее на всхлип. — Кишо… — задушено зовет он, не способный подобрать дальнейших слов. — Тшшш. Арима и не ждет их, тянется за поблескивающей упаковкой, пока Кен приподнимается на подрагивающих руках. Он садится, подогнув под себя колени, пока Кишо разбирается с защитой. Этой всего минутной заминки, в которой у Кена нет опоры в лице мужчины, заставляют его плечи напрячься от подступающих нервов. Однако, прежде чем это успевает перерасти во что-то большее, к нему нежно прижимаются со спины, проходясь по груди ладонью, в подобии объятия. — Посмотри на меня, — просит Кишо. Когда Кен поворачивает голову, его ожидает один из самых чувственных поцелуев за сегодня, с которым волны, казалось, отпустившего жара, накатывали с новой силой. Кен сам приподнимается на колени, утягивая за собой и Кишо. Юноша заводит руки назад, стараясь, как может, ответить на ласку, пока уверенная сильная рука удерживает его поперек грудной клетки. Канеки неожиданно нравится их положение тел. Он не мог представить себе, что может оказаться с Кишо сейчас в какой-то другой позе, кроме как лицом к лицу. Но стоя сейчас так, его вело от чувства полного доверия к этому мужчине, от того, что ему необязательно видеть его, чтобы довериться и чувствовать себя в безопасности. Только за это время Кишо был столь чуток — он ловил каждую его перемену настроения, каждое принятие и непринятие разных прикосновений. Оставаясь к Кишо спиной, Кен чувствует свою беспомощность и проявляемое доверие, и что-то внутри него трепетало от этих таких ярких, почти болезненно колышущихся ощущений. Когда Арима тянется повернуть его к себе, Кен в сотый раз за вечер заливается краской, но просит: — Можно… так? Арима немного медлит, прежде чем спросить: — Ты этого хочешь? Кен кивает. Тогда Арима целует его в висок и волосы, проговаривает: — Возьми подушки. Обе. Кишо наклоняется вместе с Кеном, когда тот укладывается на постель. Юноша взвинчен, но это то состояние, с которым он проснулся сегодня ото сна в гостиной — возбуждение, страх неизвестного, трепет. К этому списку добавилось и совершенно новое понимание доверия. Новая открытость его самого перед Кишо, как и наоборот. В них двоих виделось что-то новое, очень хрупкое, по-человечески ранимое. Это чувствуется в уткнувшемся в простыни лбом Кене, полностью отдающемся на волю Кишо. Теплые ласки самого мужчины в области загривка и лопаток делят эту открытость и проявляют свою заботу. Канеки вздыхает воздух глубже и жалеет, что в этой постели еще нет того запаха, что был у футона, на котором он сегодня проснулся с Кишо. Будет ли этот запах завтра? Кен не может не выгнуться с ощущением проникновения, но тихий стон Кишо, что опирался на него лбом и которого выгибало не меньше, вызывает большую волну удовольствия, чем что-либо за сегодня. Их движения все больше походят на бесформенные пятна сплетения двух тел из сна. Губы Аримы на грубых витках позвонков, поцелуи и ласковые касания носом к лопаткам, сильные руки на прессе и груди, уверенная хватка на шее, ощущение жара от чужого тела, прижатого к спине. Арима поднимает его с постели, крепкой хваткой держа у шеи. Основная масса тела Кена приходится на соприкасающиеся предплечье и грудь, но крепкая рука, удерживая, сдавливает. Недостаточно для того, чтобы было больно, но и очень ярко. Кишо в очередной раз несдержанно прикусывает где-то под линией челюсти, выжимая из Кена с каждой минутой все больше звуков и несдержанных вздохов. Мужчина не щадит его, заставляя стоять почти вертикально и удерживая только за сведенные вместе предплечья. Мальчишка хнычет, выгибаясь в позвонках почти до хруста. Плечевые суставы болят, но будь он проклят, если попросит Кишо это прекратить! Сколько времени длится это безумие между их телами? По ощущениям — просто безмерно долго. В миг, когда Канеки оказывается с Кишо лицом к лицу, у юноши вырываются редкие слезы от обострившейся чувствительности. Все было столь ярким, каждое прикосновение казалось вожделенней предыдущего. Такое утомленное избытком ощущений тело упорно продолжало реагировать на уже успевшие неоднократно повториться ласки. С каждым разом это приносило все более болезненное удовольствие, все более откровенные звуки рвались с губ. Все превращалось в одно большое откровение с собой, Кишо, этой постелью, домом. Сколько синяков оставил Канеки на Кишо? А царапин? Один слишком сильный укус и вовсе обещает остаться на своем месте на приличный срок. От этого Кен в моменты таких порывов впивается в собственные руки. Когда Канеки сам тянется к Кишо, накрывая его своим телом и делая площадь соприкосновения еще больше, мужчина замечает краем глаза едва различимое мерцание. Витые узоры на его шее, ключицах, позвонках и щеках мягко переливались красно-лиловыми отблесками. Свечение не было равномерным, оно волнами заполнялось по траекториям спутанных плетений, гонимое каждым новым ударом сердца. Казавшиеся Кену подобными мертвой коре на его теле, они очень робко и по-своему открыто демонстрировали свою чувствительность и жизнь. Кишо долгие минуты целовал каждый из них, пока сердце продолжало отзываться на каждое его прикосновение. Проходят часы, прежде чем полностью выжатый и обессиленный Кен остается лежать в складках сбитых простыней. Несмотря на, казалось бы, в большей мере активность Кишо, именно Кен оказывается полностью истощенным. Его состояние кажется пограничным с обморочным, когда мужчины падают на подушки. Все тело трясет от физического перенапряжения. Постоянно натянутые мышцы теперь не слушаются вовсе. Кен даже не пытается шевелиться. Осознание, что дрожащие ноги его не удержат, было слишком ясным. Руки не уступали и едва могут сжать в пальцах ткань постельного белья. Поэтому, даже более не способный на улыбку в напряженных лицевых мышцах, Кен остается как есть лежать на груди Кишо, не пытаясь сдвинуться. В своем состоянии он не замечает, как ласковые поглаживания мужчины исчезают, как и он сам из-под него. Просто в какой-то момент Кишо приходит со стороны с влажным полотенцем на шее. Канеки только и может, что лишь следить за его движениями сквозь едва приподнятые ресницы. Пальцы Кишо гладят его по покрытому испариной раскрасневшемуся лицу и зачесывают влажные, прилипшие к коже пряди. Кен млеет от этого ощущения, как в те мгновения, что Кишо прижимал его к своей груди. Его бессильная беззащитность в эти секунды превышала все вообразимые рамки. Кишо с его взволнованным беспокойством видится кем-то помолодевшим и не способным скрыть свое чувство страха. Такой сильный, уверенный и надежный Арима сейчас сидел перед ним почти с виноватым выражением, а у Кена нет сил сейчас сказать и слова, чтобы его успокоить. Но заботливое касание губ к влажному виску принимает с волной тепла в груди, а Кишо осторожно протирает его горящие щеки прохладным полотенцем. Где-то в эти минуты он предлагал Кену отнести его в ванную, но даже на это юноша отказывается едва уловимым движением головы. Говорить не хотелось. Когда Кишо под каким-то предлогом хочет покинуть комнату, Кен прерывает эти попытки слабым сжатием его руки, не отпуская. «Останься» — звучит в этом жесте, и мужчина слышит. Оставляет свои планы и просто ложится рядом, не пытаясь оказаться близко, давая получившему переизбыток ощущений телу юноши отдых. За окнами начинает светать, и холодный в своей свежести свет прокрадывается в комнату. Кен просто смотрит на Кишо, на голубоватые отблески на его лице, вспоминает спину, обтянутую белой рубашкой на кухне служебной квартиры. Уголок губ приподнимается вверх сам по себе, пока такая желанная темнота объятий Морфея утягивает его к себе. Утро встретило их солнечными лучами в волосах, жизнью людей за пределами этих стен, теплыми каплями воды в душе и робкой неловкостью. Кен не мог смотреть на мужчину, не залившись румянцем, а в прикосновениях и движениях Кишо знающий его человек легко бы разглядел неуклюжесть смущения. Приготовленный им кофе впервые за все время горчил и был передержан на огне, но Кен пил его как самый лучший в своей жизни, ведь именно таким и чувствовал его. Терпкий и яркий, как их ночь. Такой же горьковатый и с той же заботой и любовью в так смягчившихся для Кена глазах Кишо. То, что происходит между ними утром на уже свежих простынях цвета топленого молока, оказывается чем-то невероятно нежным, подобно пуху облаков в небе или так полюбившемуся жесту Кишо — ведению носом по щеке и волосам. Это утро показывает, какими разными они могут быть друг с другом. Но при солнечном свете, с ясным видением серебра глаз друг друга, лица к лицу, одним дыханием на двоих, Кен видит в лице Кишо отражение своих собственных эмоций, своих желаний и стремлений. Видел в нем самого себя, чувствует в себе его самого. Здесь и сейчас, пока они были друг у друга, им не нужно было более быть теми, кого называли Богами, несущими Смерть. Они могли быть свободны от устоев и рамок, в которые были вогнаны миром, обстоятельствами и самими собой. Это все можно было снять вместе с одеждой, оставить за порогом дома, забыть, завидев в толпе знакомые белые волосы. Оставить в прошлом, позади, имея мысль, что, что бы ни случилось, даже смерть одного из них не вытравит их чувства из тел друг друга. Один погибнет с чужим именем в сердце, а другой навсегда сохранит его у себя на губах, что будут растягиваться в улыбке, ведь они бы желали этого друг другу. Когда-то это должно будет произойти, но перед тем у них еще будет много лет и много новых совместных историй. В них будут ссоры, разбитые чашки, яростные оклики и обиды. Столь же робкие, как и редкие проявления эмоций в обществе и офисе ТКБ. Тихие подозрительные перешептывания, откровенные вопросы и немногословная поддержка. Моменты прерывания страстных объятий на секунды, пропитанных поглощающей любовью взглядов. Пробуждающие ото сна поцелуи в щеки и нос задремавшего на траве партнера в такой же ласковый летний день, как тот, в который Кишо вернулся к Кену.