Один человек

Канеки знает, что должен делать. Но может ли он остаться с ребятами? Нет. Эти дети хорошо знали Сасаки. Канеки не удастся их обмануть. Он не может быть столь же добрым и чутким. Перед ним стоит сложная цель, а он утратил свою человечность. Она ещё есть, глубоко, но Канеки не станет ее отыскивать. Он может не выжить, а со своей слабостью он боится не совладать. Ему нужно быть сильным и решительным. Он будет жесток и результативен. Он добьется своего. Ради Хинами он сделает это еще один раз. Сасаки Хайсе присваивают звание кандидата в особый класс. Он снимает с себя обязанности наставника куинксов и переводится под командование Аримы Кишо в отряды S3 и 0-й. На бумаге — помощник командира, на деле же — вспомогательная сила и почти уполномоченный заместитель командующего отрядом. Жизнь Канеки теперь в корне отличается от жизни Хайсе. Его, как и членов отряда, часто направляют на другие побочные задания и операции. Эта работа никак не похожа на работу с куинксами. Они были особенными, но Хайсе рядом с ними был отцом-наставником, прикрывающим их спины. Он был зажат рамками контроля кагуне и атаками подсознания. Канеки же не был скован этими цепями. Он был силен и не должен был переживать за срыв от повышения уровня RC-клеток. Ему не нужно было бояться своего кагуне. Регулярно принимаемые RC-депрессанты небрежно смываются в унитаз. У доктора Шибы волосы встали бы дыбом, знай он. Канеки быстро приобрел славу эффективного и непреклонного следователя в их отделе. Удивленные шепотки, вопрошающие: «Неужели это тот бывший командир куинксов, которого называли чрезмерно мягкосердечным?» — слышались то здесь, то там. Близко знакомые с Хайсе смотрели на него с печалью. В их глазах он огрубел от скорби. Ведь он все еще был молод, но уже был наставником для своего отряда и потерял бойца. О его поведении у Канеки не спрашивали, даже если хотели. Они видели мрачность его настроения в его потемневшем взгляде и полностью отросших черных волосах. Темная одежда добавляла его виду жесткости и выделяла его из группы своих коллег, облаченных в светлые плащи. По неясным причинам у Кена начало падать зрение, что мало его заботило, но новая манера прятать и без того похолодевший взгляд за стеклами очков порой нервировала окружающих. Или же их заставлял нервничать уже сам Канеки. На операциях он был неумолим, а его аналитические способности не могли не признавать. Его образ быстро запал в умы гулей, и не мог не затронуть и Управление. Прозвище «Черный Бог Смерти» быстро прижилось среди посвященных. Он был подобен тени Аримы Кишо — такой тихий, неизвестный, но также неизбежно настигающий во мраке. Если Арима Кишо ослеплял своим видом вставших у него на пути, то Сасаки Хайсе тянул их с собой во тьму, делая ее частью. Несмотря на то, что теперь Канеки был в прямом подчинении у Аримы Кишо, виделись они крайне редко. Это не было удивительно, ведь необходимость в боевой мощи их полного состава была лишь в единичных случаях. Чаще было достаточно всего нескольких членов отряда S3, но в основном их распределяли по одному в помощь другим. Пусть Канеки так же числился в 0-м отряде, он никогда не видел и не знал входивших в его состав людей. 0-й отряд и вовсе почти никогда не собирался воедино. По этим причинам Ариме не нужно было всегда вести подчиненных за собой. Оставаясь в одних отрядах, они все в большинстве своем работали по отдельности, ожидая времени, когда в их совместных усилиях будет необходимость. Канеки это устраивало, ведь он не всегда мог найти силы светло улыбаться своему наставнику. Как бы ему не хотелось, его это не могло оставить равнодушным и не получалось оставить эмоции, касающиеся этого человека, позади. Этот конфликт все раздирал его на части, и как бы Канеки ни старался, ему не удавалось обрести покой. Арима Кишо почти убил его в той канализации, но позже забрал его с собой, заявив о своем праве на владение. Это спасло ему жизнь. Сидя в камере, взаперти, Канеки был сломлен и отчаян. Он молил всех и каждого, кто проходил мимо его двери, об освобождении. Его семья была в опасности. Эти люди хотели уничтожить тот мир, который он так любил, который принял его. Арима вновь взял на себя роль его палача, убеждая раненное сознание Канеки в смерти его семьи. Кишо сводил его с ума, заставляя проклинать оставленную Канеки жизнь. Она не была нужна ему с осознанием, что он не смог защитить. Без людей с Антейку Канеки был готов отказаться от нее. Запах людского мяса, приносимого в качестве кормежки, лишь делал хуже, давя на остатки собственной человечности. Он не хотел есть, как и пытаться сохранить свою жизнь. Но она продолжалась и несла в себе то, что и должна — боль утраты и скорбь. Эти чувства разъедали его, не давая покоя ни во снах, ни при бодрствовании. Образы людей перед глазами были столь яркими, что делали больно физически. Канеки пытался избежать этого всеми силами. Оставаясь под RC-депрессантами, он не давал своим глазам восстановиться. Он все надеялся, что образы оставят его и перестанут терзать. Так и происходило. Медленно. Один за одним они покидали его голову, хоть и оставляли за собой чувства. Кошмары теряли свою красочность, лишь говорили, что он потерял то, ради чего жил. Руки по-прежнему по инерции тянулись к глазам, в пытке перестать видеть даже то, что осталось. Тогда Арима дает ему хоть какой-то смысл для существования. Он приносит ему книгу, которую, теперь Канеки точно помнит, он прочитал дважды. Где-то в это время он окончательно теряет себя, а Арима дает ему возможность построить себя заново. «Ты мой куинке. Выполняй свою работу». Тогда у Хайсе нет причин что-то делать, но Ариму это и не интересует, он отдает ему приказ. От этого такой ранимый Хайсе, отстроенный следователем, не смеет перечить. Готовность Аримы выкинуть его звучала в каждом его слове и поступке. Острие его куинке стало образом неизбежной смерти как для Канеки, так и для Хайсе. Бедный юноша все равно оставался добр и как мог тянулся к общению, хоть Арима одним своим видом внушал ему вину за прошлую жизнь, заставлял ее бояться. Следователь направлял его на «путь искупления». У Хайсе не поворачивался язык назвать Ариму Кишо жестоким, слишком много тот привнес в его жизнь, но Канеки такой проблемы не испытывал. Он готов был назвать Кишо бездушным садистом, ведь несмотря на сохраненную жизнь, он все же убил Канеки. Жестоко и изощренно, как мало бы кто смог. Все было так просто, так очевидно. Канеки испытывал столько эмоций из-за произошедшего. И от этого он не понимал, почему среди этих чувств он не находил того, что в полной мере мог бы назвать ненавистью. Канеки был зол, разъярен, обескуражен, расстроен, опечален, опустошен — и все же не мог сказать даже самому себе, что ненавидит Кишо. Чертов добрый дурак Хайсе был счастлив. Даже этот юноша прошел по вине Аримы через множество испытаний, давления и презрения. Долгое время Кишо лично был источником этих экзекуций. Но он подарил ему Акиру — женщину, которая принесла свет в его жизнь. Она подарила ему заботу, теплую ласку, поддержку, кресло в их офисе, в котором он засыпал в конце наполненных работой ночей. Он познал те чувства, которых никогда не испытывал, какой бы личностью ни был. А та безумная радость и гордость, когда после всех беспощадных тренировок Кишо берет его к себе в отряд? Канеки бы не поверил, что может подобное испытать, если бы не чувствовал отголоски того ощущения. Куинксы и вовсе стали чем-то особенным. Ни дети, но и не братья с сестрами. Кто-то, за кого он будет всегда переживать и стремиться быть рядом, но и не побоится отпустить, так как знает, что они стали крепче и останутся друг у друга. Сложнее и больнее всего Канеки было признавать, что Арима подарил Хайсе и себя. Этот жесткий человек не сближался с ним, но и не прогонял Хайсе с его попытками это изменить. Он не был рядом в сложных ситуациях, но, когда Хайсе просил о встрече, выделял для него время. В моменты ненависти и вины за свою природу Арима одним своим поведением показывал ему, что Хайсе ничем не лучше и не хуже любого другого человека. Понимая это сейчас, Канеки не мог без содрогания вспоминать раннее утро у себя на кухне. С тем же содроганием Канеки вспоминал, как уговорил Ариму читать ему стихи. Это раздражало. Как может человек, что держал куинке у его глаз, готовый убить, и велящий ему сражаться, может быть тем же, кто читал стихи мальчишке, напуганному голосами собственного безумия? Убивший разум Канеки ублюдок стал для Хайсе отцом. Канеки был бессилен в своей злобе. Вскоре Канеки приходится пересечься с этим человеком. Новое задание Аримы вынуждает мужчину оставаться в Управлении в случае необходимости его поддержки. Как бы Канеки ни стремился избежать их встреч, от этой было некуда деться. Сам Канеки сегодня так же оставался в офисе, чтобы проанализировать новые данные по расследованию. Время не ждало, откладывать было непозволительно, так что Канеки приходилось мириться с присутствием Аримы за стеклянной перегородкой зала совещаний. В последнее время Арима, как будто чувствуя настроение подчиненного, не навязывал ему свое общество. Хотя, когда такое было? Скорее уж Хайсе всегда тянулся к нему, прося посоветовать все новые и новые книги. Канеки же на контакт идти не стремился. Честно говоря, он не до конца был уверен, как в этот момент поведет себя. Ставить под угрозу свой план, чтобы выяснить это, он точно был не намерен. Поэтому он лишь здоровается со следователем, натянув отработанную улыбку на лицо. Его наставник долго смотрит на Канеки изучающим взглядом и лишь спустя время скупо кивает в ответ. Такая реакция кажется непривычной, но лезть что-то выяснять не в интересах Кена. Проходит один час, а за ним еще несколько. И так немноголюдное отделение пустеет, а за окнами небо приобретает все более темный цвет. К моменту, когда во тьме снаружи оживает ярким светом ночной Токио, в помещении остается только несколько человек. Канеки не может не цепляться пристальным взглядом за последнее постороннее лицо. Вот незнакомый мужчина пьет чай, перебирает бумаги, кажется, замечает пятно соуса на вороте рубахи, уходит. Канеки затаивает дыхание, заминается, но, как и собирался, крепит лист с данными к доске. Ему приходится заставлять мышцы расслабиться. Мужчина возвращается. На нем свежая рубашка, а сам пишет смс. Он еще с десять минут дописывает открытый документ, прежде чем его сохранить, проверить сообщения, взять пиджак со стула и покинуть офис. Канеки дает себе минуту собраться. Что он чувствует сейчас? Это слишком сложно описать, но перед глазами он видит острие куинке. Страх, злость и растерянность преобладают в нем. Но ничего не происходит. Канеки был так взвинчен, но никто не обратил на него внимание ни через минуту, ни через десять, ни через час. Арима оставался в зале для совещаний со стопкой документации и небольшой чашкой кофе. В итоге Канеки удалось абстрагироваться и продолжить заниматься своим делом. Спустя лишь еще час-полтора он замечает, что следователь уже когда-то отложил работу и сейчас сидел с книгой. Ожидать вызова — что может быть глупее? Постепенно работа Канеки начинает приносить плоды и подходить на сегодняшний день к концу. Он потягивается на своем стуле, когда с зала совещаний через открытую дверь раздается голос Аримы. Канеки дергается на месте, смотрит в сторону стеклянных стен на наставника. Кишо зачитывал стих. Что-то сложное, не знакомое Канеки, с трудным слогом. Юноша слушает, не шевелясь. Когда следователь заканчивает, то поднимает взгляд на подчиненного. Канеки молчит, не знает, что сказать. Не удержавшись, хмурится и опускает взгляд. Он, в отличие от Хайсе, стихи любил. Это заняло у него какое-то время, но все же он проникся их ощущением и красотой. Так много времени он уделял им в дни своего одиночества. Тот период не был плохим. Он познакомился тогда с творчеством Хакушу Китахары. Именно оно помогло вернуть его разуму покой после того, как его мозг был впервые проткнут сквозь глазницу Богом Смерти. В жизни Канеки стихи были олицетворением красоты и, возможно, одиночества. Приятнее наполнения того времени было то, как оно бесцеремонно было прервано Хиде. Как всегда. С этим парнем нельзя было рассчитывать на покой и тишину. Канеки любил стихи, пусть путь к этому был долог и не выкладывался беззаботной жизнью. Хайсе стихи долгое время также не понимал, но слушал каждый, находил в них что-то свое, чего не слышал в них Кен. Сасаки пришел к этому виду литературы совсем недавно, и для него она существовала главным образом только в одном виде — чтение его наставника. И Хайсе было сложно самостоятельно увидеть в этих строках ту красоту, которую он слышал во вкладываемом в это голосе. Канеки расплывается в болезненной, горькой улыбке, не поднимая лица. Его злило и раздражало вмешательство Кишо в его некогда очень личное, нетронутое чувство к стихам. Пусть оно и было красивым. Арима не просит от него большей реакции, а Канеки завершает работу, с отработанной улыбкой на лице прощается с наставником и покидает офис. Идет активный процесс разработки плана по зачистке «древа Аогири». Для Канеки это означает приближение дня, когда он дезертирует из CCG. Хотел бы он сказать, что его это не беспокоит, но увы, действительность была другой. Вернув себе воспоминания, Канеки почти не видел кошмаров. Оставить их позади полностью было невозможно в силу его прошлого. Слишком много было пережито, слишком часто ему приходилось испытывать животный ужас. Бесследно это не могло пройти. Однако навещавшие время от времени Канеки кошмары не были для него чем-то новым, в отличие от бессонницы. Канеки подрывался посреди ночи на постели с пустой головой. Кошмаров не было, но это не мешало ему просыпаться в холодном поту от нервного напряжения. Иногда это сводилось и к банальной неспособности уснуть. Тогда Канеки, снова живя в своей первой квартире от Управления, сидел с делами CCG на кухне до самого рассвета. Утренняя пора угнетала Кена особенно сильно. И никакая работа, ни книга не могли его хоть немного отвлечь. Он просто сидел, смотрел в белые стены и, кажется, впервые со времен становления гулем чувствовал тошноту из-за сдавших нервов. Он не мог отступить. Совсем скоро должен быть исполнен приказ по «утилизации» гулей в Кокурии, в числе которых будет Хинами. Для Канеки этот вопрос был решенным и не нуждающимся в рассуждениях. Он не мог поступить иначе. В тех стенах, под теми замками сидела девочка, которая пряталась за юбкой матери в их первую встречу. Она была еще таким ребенком. Это ее он, пытаясь отвлечь от беспокойства, обучал новым словам, обсуждал с ней рассказы. Ей он зажимал глаза руками, молясь, чтобы девочка не увидела, как голуби отбирали жизнь ее матери. Ее плачущую и трясущуюся он тогда нес домой на руках. Он помнит ее надрывные слезы печали и радости, пролитые над раненой, но выжившей птицей. Этой глупой пернатой удалось то, что уже не было доступно для остывающего тела матери Хинами. Канеки умрет, но не позволит девочке, которая даже спустя годы зовет его «братиком», быть убитой. Он все уже для себя решил и как мог старался игнорировать знание, что чаще всего во время крупных операций защиту таких важных объектов, как Кокурия, Управление оставляет на Ариму Кишо и его людей. Канеки не мог не понимать, что столкнется с ним там. Как и знал исход предстоящего сражения. Дни шли, этот момент становился все ближе, и Канеки все яснее понимал, что не хочет выступать против Аримы. Он не может атаковать человека, что влез в его чувство любви к стихам и все же подарил ему эти 2–3 счастливых года. Несмотря на это осознание, время было не остановить, как и не изменить грядущего будущего. День зачистки пришел, и Канеки не имел права на сомнения. Этой ночью Канеки не смыкает глаз ни на минуту. Долгие несколько часов он провел в постели, без движений, с направленным в потолок взглядом. Когда время стало подбираться к четырем, Канеки поднимается. Кухня встретила его прохладной, беззвучной темнотой. Несколько минут молодой следователь просто стоял в дверном проеме. Все же, сделав несколько шагов вперед, он остановился в центре и осматривал комнату, как будто не узнавая. Он застывает в таком положении на добрый десяток минут, лишенный каких-либо мыслей. Когда юноша попытался сдвинуться с места, тело предавало его, отдаваясь нервной дрожью. На ватных ногах он подошел к плите и столь же непослушными руками потянулся за необходимыми вещами для утреннего ритуала приготовления кофе. Он делает все очень медленно, не торопясь. Когда кофе в турке почти закипает, небо за окном начинает чуть светлеть. Канеки убирает турку с плиты и долго думает, перед тем как достать из шкафчика одну из двух кружек, что там покрылись пылью. Он наливает себе кофе и неуверенно идет в сторону стола. Присаживается на стул у стены, оставляя чашку перед собой. Кен просидел так до самого рассвета в холодном сумраке и прохладе зари. Он просто сидел и смотрел туда, где однажды стояла фигура его наставника, занятого приготовлением кофе. Обтянутую белой рубашкой спину тогда освещало таким же голубоватым светом, как и сейчас. Сам же Канеки так и не притронулся к своей кружке в это утро. *** Вплоть до прихода в Кокурию Канеки удается держать себя в руках. Он сотни раз обдумал этот план, и все шло так, как необходимо. Он хорошо справляется со своими обязанностями, как и отыгрывает роль всегда готового помочь Хайсе. Все идет так, как и должно. Их отряд со штатными сотрудниками Кокурии проходит мимо камер. Канеки не может не заметить и не узнать одну единственную дверь в окружении десятка еще таких же. Он будто чувствует особый запах металла этой двери. Он как будто слышит звук, с которым сдирались скребущие по ней черные ногти. В этой камере умер Канеки. В ней Арима Кишо своими словами заставлял его пускать слезы, смешанные с кровью из окровавленных пустых глазниц. Канеки до сих пор помнил ощущение плотной ткани его пиджака в своих отчаянно сжатых кулаках. В этой камере, после безумства и забытья, вместе со страхом и надеждой от визитов Бога смерти родился Хайсе. Кен все это помнил, но больше не мог найти в себе злости. — Я возвращаюсь в главное Управление. Оставляю тут все на тебя. — Понял. Арима уходит со скрывающими свои лица 0-м отрядом, не оборачиваясь. Канеки отдает последние указания, а сам находит укрытие за дверьми комнаты для персонала. Там он позволяет себе дать слабину. Его терзает мысль, что Арима отдал ему последний приказ, даже не взглянув в его сторону. Канеки не смог увидеть последнего, не наполненного стремлением его убить, взгляда Аримы. Наступил тот момент, когда он понимает Джузо, который отказался заносить оружие над головой своего названного родителя. Может понять отсутствие, возможно когда-то имевшейся, ненависти. Канеки совершенно точно не хочется сражаться с наставником. Он так долго его избегал, что теперь не мог не корить себя за эту глупость. Боль от скорого противостояния и принятия смерти от рук Аримы заставляло неистово желать вернуться в то время, когда он — и Хайсе, и Канеки — могли слушать читаемые Кишо стихи и предлагать сделать им кофе. Ну что он за глупец? Зачем тратил столь драгоценное время на злость и обиду, которые не были ему нужны? К чему это все было? Ему было больно от своей глупости, но впереди его ждала Хинами. Его маленькая, такая стойкая подросшая сестричка. Он не позволит ей закончить свои дни в этих холодных стенах. Он выйдет против Аримы, чтобы дать этой девочке подобие того, чего они все лишены — свободы. Канеки бессильно оседает прямо там, где стоит, под дверью. Его бьет крупная дрожь и глаза наполняются влагой. Он давит на них, не позволяя скатиться ни одной слезе. — Все… Все будет хорошо. Я… Я уже все решил. Я просто сделаю свое дело. Он не будет проливать слез за то, что собирается сделать. Его ждет Хинами, а Арима уже дал ему все, что мог, и даже больше. Он не может желать большего, чем уже было. Ему пора взять себя в руки. Он скоро должен идти. Это не займет много времени. Уже скоро все произойдет. А пока что ему всего лишь надо дать волю своей более сильной сущности. Он позволит гулю внутри себя идти и бороться за то, что ему дорого. Канеки позволяет себе слиться с обостренными и возбужденными гульими инстинктами. Он сделает то, что должен. Пощечина от Хинами оказывается неожиданностью. Удар и злые слезы девочки говорят Канеки о многом. В них злость на него, но не за то, что забыл, не помнил ее. Хинами злилась, что даже спустя все это время Канеки все равно делал то же, что и раньше — жертвовал своими чувствами, силами и жизнью в часто ненужной попытке защитить всех. Он повторял то же самое, что в момент ухода из Антейку и вмешательства в зачистку 20-го района, где встретил Ариму. Хоть девочка так хотела его увидеть, она не могла не злиться на его глупость. Он снова подвергал себя опасности и не думал выбраться живым. Канеки ведет ее к выходу, уже зная, кто в следующем зале может их ожидать, и потому оставляет Хинами в коридоре. Его подозрения оправдываются. Он застает пришедшего по его наставлению Аято и, что неожиданно, людей из Антейку, тоже пришедших вызволить девочку. Они вступили в бой с Аримой. Кену не дают возможности сориентироваться или колебаться. Арима атакует раненного и не успевающего среагировать помощника шефа. Прежде чем Канеки успевает что-то обдумать, он рвется вперед. Он закрывает Ренджи и остальных гулей высвобожденным, угольно-черным, как его волосы и одежда, кагуне. С этого мгновения у него нет пути назад. Он показывает себя в этом зарожденном хаосе в Кокурии, как и обозначает сторону, на которой выбрал сражаться. Он не просто дезертирует — он идет против своих теперь уже бывших коллег и против наставника. Канеки отбивает удар наставника, и по куинке Аримы идет трещина, будто нагнетая и добавляя значимости происходящему сейчас. Редкий гуль может похвастать уничтожением оружия следователей. На мгновение этот зал замирает, видя перед собой человека, что, казалось, уже покинул их — самого Канеки. Неузнаваемого в полной мере ни для людей Антейку, ни для наставника. Никто из них, да и сам Кен не мог понять, кого они в нем видели, кем он сейчас был. Перед ними стоит следователь, запутавшийся в морали? Или, быть может, жаждущий мести CCG искусственный гуль? Хайсе, чей разум помутился от потери? Или все же Кен, пробудившийся от долгого сна? Юноша в свою очередь видит тех, кого уже и не надеялся когда-либо увидеть. Он не позволял себе ходить в новое кафе Тоуки, чтобы не дать себе передумать, но сейчас видел тех, ради кого все это затеял. Былых сомнений не остается — лишь сожаление. Как может он сомневаться, когда видит Тоуку? Такую родную, пропахшую запахом зерен. Нежную по сравнению с тем, какой она была раньше, но все же такую же готовую растерзать любого, кто причинит боль тем, кто ей дорог. Она олицетворяет собой все, что он так желал увидеть и с кем жить. Она как Антейку. Как ее люди. Они любят, заботятся. Не хотят сражаться, но не будут сидеть в стороне, если близкие будут в беде. Канеки любил эту девушку, как любил каждого, кто здесь был. Как не был равнодушен и к человеку на другой стороне. Момент разрушает Арима, который, как и на всех их тренировках, начинает атаку вторым куинке без промедлений и предупреждений. Канеки не может сдержать удивления, смотря на наставника во все глаза, но не забывает блокировать, стараясь не подпустить его ближе. С удивлением он чувствует обиду, к которой, вроде, был готов, но она все равно ранит. — Аято-кун! Сток на нижнем этаже. Верно? Хайсе никогда не мог отдавать приказы, но Канеки уже давно не мог себе позволить такого. Он кричит брату Тоуки, почти приказывает: — Идите. Позаботься о них! Кен отворачивается, но его внимание снова привлекают. — Канеки, — едва слышно, хоть и настойчиво зовет Тоука. Юноша пытается проигнорировать, но Тоука упорна и зовет громче, но будто мягче: — Канеки… Он не собирается оборачиваться, ему не стоит этого делать, но не может не бросить пораженного взгляда в сторону девушки, когда та говорит ему: — До скорого. Они отворачиваются друг от друга, направляясь каждый в свою сторону. — Так нечестно… — кривится Канеки, идя навстречу наставнику. Ее "до скорого" ранит больше, чем атака Аримы. Он так любит людей с Антейку, но ему не суждено жить с ними в одном мире. Он пытался жить в мире гулей, пробовал в мире людей. Теперь же ему предстоит быть вытесненным из обоих миров вовсе. — Это жестоко с твоей стороны, Тоука-чан. Ведь «скорого» не будет. *** Все, кроме Канеки и Аримы, покидают зал. Кен закрывает собой дверь, в которой скрылись его друзья. Воссоздается сцена их общего прошлого, их первой встречи. Канеки казалось, будто он чувствует фантомный запах цветов, который породил его умирающий мозг еще в тот раз. Сейчас, как и раньше, он выйдет против Кишо. Он задержит его, не даст ему пройти. Выложится на полную, умрет, но даст ребятам время. Канеки снимает с себя форменный плащ CCG. Он более не сотрудник Управления. Он не будет прятаться под униформой, как и не будет более сдерживать свои силы гуля против наставника. Канеки активирует кагуне, позволяя тому полыхать бесформенным черным. Арима не выказывает ни сомнений, ни сожалений. Он столь же холоден, как и при любом другом задании. Столь же серьезен, как и всегда. «Сколько раз мне тебе повторять? Не разговаривай с гулями». Хайсе редко когда мог выполнить данное указание, но Арима всегда был профессионален и не отойдет от этого даже сейчас. Кену, будь он собой или Хайсе, как бы он ни старался, так и не удалось стать тем следователем, что хотел видеть Арима. Слишком мягкий, чрезмерно неконфликтный, не способный быть на руководящей должности и слабее того, что наставник хотел видеть. Сейчас перед ним Канеки отыгрывает роль пошедшего против отца сына. Он пошел против наставлений и стал для Аримы глупцом, который проникся состраданием к заключенному гулю — к Хинами. Подобно дезертиру, он помог ей бежать. Такой добрый Хайсе не смог дать убить своего информатора в лице совсем юной девушки. Из-за своей жалости он был готов предать даже человека, который дал ему этот шанс прожить другую жизнь. Интересно, был ли Кишо зол? Может, сожалеет? Он потратил столько усилий, чтобы Хайсе был сильнее. Хотел от него поведения, достойного лучшего следователя CCG. Канеки, то есть Хайсе, очень старался быть тем, кого хотел из них сделать Арима. Был покладист, хоть и не всегда мог исполнить требуемое. Как бы юноша ни старался в прошлом, сейчас Арима не выражает сомнений или замешательства, атакуя его. «Что, совсем ничего?» Этот человек убил его, лишил жизни, был расчетлив в общении с Хайсе, но даже при этом Канеки не хотел с ним сражаться. Но наставник его атакует, продолжая ранить. Сильнее, чем Канеки готов признать. Разница между их тренировками и происходящим здесь — колоссальна. Лишь однажды Канеки ощущал на себе полную мощь Аримы, чего Хайсе так ни разу познать не довелось. Она устрашала. Но все проведенные тренировки не прошли даром, как и не остается на последнем месте умение Канеки владеть особенностями гуля. Он успевает за движениями бывшего наставника и чувствует надежду, что сумеет остановить его. Он сможет. Арима все еще остается человеком. Канеки позволяет этой мысли вселить в него надежду. Он знает о слабости своего наставника, знает о слепом пятне. Он воспользуется этим. Допуская эту возможность, он собирается ею воспользоваться. Но Канеки не успевает заметить, как вспыхивает искра боли, прежде чем оказывается лежащим на полу. — Дерись всерьез, — подобно его куинке, проходящему по плоти Канеки, режет Арима их безмолвие. Лежа на земле и старательно блокируя осознание боли, Канеки боится посмотреть вниз и начинает чувствовать бессилие. Все его действия, все старания по-прежнему были для Аримы смешны. Как такое возможно? Сколько еще силы сокрыто в этом человеке? Задыхаясь от охватившего тело напряжения, юноша все же смотрит вниз, уже понимая, что там увидит. — Мои… н-ноги… Лихорадка бьет все его тело. Канеки пытается собрать силы. Хоть как-то направить их на восстановление, но все кажется бесполезным. — Что ты будешь делать? Слова режут слух. Юноша уже знал эту лекцию. Он слышал ее сотни раз. С самой первой тренировки со следователем Хайсе продолжал слышать эти слова. Из раза в раз. — «Снова» умрешь? Это прекратилось так давно. Кишо прекратил эту экзекуцию, ранившую даже беспамятного Хайсе, но одних слов хватает, чтобы вспомнить проткнутые глаза в канализации, израненное тело Сасаки на тренировках, равнодушную готовность Аримы убить что Канеки, что Хайсе. Следователю было плевать на гуля перед собой. Канеки был для него уже пройденным этапом. Мыслями Арима уже был в помещении с семьей Кена из Антейку. Арима Кишо смотрел на него и уже не видел. Юноша чувствовал, как падает в пропасть отчаяния. Как Кишо может быть так равнодушен? Это же был Хайсе! Он был им, он был мальчишкой, которому Арима помогал, и черт побери, о котором заботился, как бы это ни выглядело! Неужели ничего? Ему плевать? Что ему нужно? Что важно? Его не понимали коллеги. Его не понимал Хайсе. Его не понимает Канеки. Есть ли хоть что-то святое для этого человека? Ариму считают пустым. Вакуумом. С ним сложно сблизиться. Даже Хайсе, бывавший у него дома, не может сказать, что в полной мере знаком с ним. Юноша не знает этого человека. Кишо готов его убить, но что Кен может сделать? Каким бы Ариму ни считали окружающие, что бы к нему ни испытывал Канеки, он был для Хайсе как отец. Как кто-то больший для них вместе. Кишо спрашивает, хочет ли Канеки снова умереть? Он не хочет умирать от рук Аримы. Он будет противиться этому столько, сколько сможет. Следователь же наводит острие куинке к его глазам. Сколько бы это ни повторялось, Канеки испытывал одинаково сильный ужас каждый раз. Как тогда, в канализации, уже лишившись одного глаза и адекватного мышления. Он тогда познакомился с этой болью и неспособностью мыслить. Теперь это чувство вряд ли когда-то оставит его. Чувство, когда в глазах отражается нависшая сверху фигура следователя, а сердце бьется где-то в животе. Уши уже ничего не слышат, кроме шумящей в них крови, и ком в глотке не дает ни сказать, ни вздохнуть. — Ты ведь этого хочешь? «Нет». Впервые за все это время Канеки удается отскочить назад от острия. Нет. Он не хочет этого. Не хочет! Ему приходится ползти. Волочиться подобно жалкому насекомому от следующего по пятам следователя. Отчаянно и глупо, но Кен это делает. Ему нужны ноги, его регенерация слишком мала, но, может, ее хватит на соединение конечностей. Канеки пытается это сделать, но Арима не знает жалости. Он рвет плоть мальчишки, не задумываясь, отнимая ноги вновь. — Бессчетное количество раз. Канеки бегает по округе мечущимся взглядом, он не понимает, что говорит ему… наставник? — Что?.. — Бессчетное количество раз я мог нанести тебе смертельную рану. И столько же раз я решил не делать этого. Чтобы убить тебя, мне хватит пары секунд. Юноша с пола смотрит на Ариму, слыша вперемешку с его голосом свое сердце. — У тебя глаза мертвеца. А мертвец не сможет меня остановить. Арима никогда не говорит ничего просто так. Если он сказал, что Канеки не удастся его остановить, то значит так и есть. Неужели это означает конец? Вот сейчас? Остановиться? — Что же ты выбрал? После того как я убью тебя, пяти минут хватит, чтобы догнать и убить гулей, что были тут. И обещаю, я так и сделаю. Это мой выбор. А каков твой? «Что ты будешь делать?» Канеки будто вновь был на их тренировке. Он знал, что должен делать, что чувствовать. И ровно так же, как когда-то Хайсе, он сейчас убеждает себя, что встанет, что сейчас он вновь встанет против Аримы, подобно стене. — Я… остановлю вас, Арима-сан, и… Ему и договорить не позволяют. Удар отбрасывает его, легко прерывая жалкие попытки воспротивиться. — Ты неисправим. Холод проходит по всему телу гуля. Не за это ли его ударила плачущая Хинами? — Достаточно, — говорит Арима, и Канеки слышит там то, чего, как будто, не было на тренировках, но то, что точно было в канализации. Кишо сейчас это сделает. — Время, что я потратил на тебя, пропало даром. За считаные мгновения, что не были больше секунды, следователь особого класса заносит куинке над гулем, не давая и возможности на движение. — Вы… убьете меня… — беззвучно шевелятся губы Кена не в вопросе, но в осознании, пока глаза полнятся слишком большой бурей эмоций. Это осознание движет его телом решительно и без дрожи сомнения. Чувства Канеки и Хайсе смешиваются и путаются так сильно, как, оказывается, не были до этого. Канеки был зол на убийцу, Хайсе был обижен жестокостью наставника. Они оба ценили его, но Арима выкидывал их как мусор. Как неудачное вложение сил. Канеки не даст Ариме пренебрегать им. Он не тот человек, что был в канализации, и точно он уже не Хайсе, не желающий идти против воли наставника. Он не будет показывать слабость. Он покажет, что вырос, что Кишо ошибается. Он не будет его недооценивать! Отпрыгивая прочь, оплетенный какуджой поверх тела и вместо ног, Канеки разъяренным зверем бьет в ответ, пуская сеть трещин по куинке, которым прикрывается Арима. Как когда-то, отдаваясь болью в груди, разбился клинок «Юкимуры», так же сейчас покрылось паутиной трещин уже второе орудие Бога Смерти. «Не сейчас» — бьется мысль в голове в ответ на намерения наставника. Канеки еще сразится. Он не так слаб, как считает Кишо. Арима меняет очередное куинке. — Наконец-то взялся за дело всерьез? — следователь перехватывает новое оружие. — Этот куинке сделан из какухо, который я вырвал из гуля в 19 лет. Ты первый, против кого я его использую. В руках Белого Бога Смерти куинке SSS ранга. «Сова». Вокруг Кена вились собственные отростки какуджо, что шелестели его голосом где-то над ухом. Лицо, ноги и руки оплетали листы живой брони. Он готов сразиться еще раз. — Начнем же, Канеки Кен, — впервые за прошедшие годы называет его по имени Арима. Все же он знал, что перед ним не Хайсе. Глупо было на это надеяться, но маска следователя была нужна Кену до момента проникновения в Кокурию. Смысла переживать за нее сейчас уже не было. Но как долго Кишо знает, что в этом теле больше не было Хайсе?.. Канеки не медлит. У него есть сила, у него есть запал, злость, обида и упорство. Он атакует. Наконец его атаки проходят. Кагуне не дотягивается до Аримы, но пробивает его плащ, который оставался безукоризненно аккуратным на Ариме в любом его сражении. Канеки разрывает этот символ превосходства с несвойственным ему, почти садистским восторгом, оставляя следователя в защитной униформе. Юноша упивается скупым удивлением в глазах Кишо и не позволяет ему задержаться на месте. Хрипло, шумно дыша, он бьет по Ариме раз за разом, игнорируя отбитые удары, и режет пространство черными плетьми. Они схлестываются в ближнем бою, чувствуя кожей тяжелое дыхание друг друга. Клыкастая пасть какуджо, исказившая лицо Кена, скалится, хрипит громко и надрывно. Сейчас он был явственным отражением самого себя из прошлого. Того себя, которого называли сколопендрой. Хайсе говорил наставнику — это некрасиво. Канеки — зверь, что готов перекусить плоть человека вместе с костями и будет упиваться вкусом крови во рту, как и криком боли, звенящим в ушах. Арима замечает, как двигается одна из плетей Канеки, но ничего не может с этим сделать. Кен уже обвил его куинке, готовый разломить оружие, как все предыдущие. Уверенность Канеки в своих силах ломают в несоизмеримо малое мгновение. Смена режима куинке Аримы отбрасывает его прочь, как нечто незначительное. Канеки лишь пытается сориентироваться, а его грудная клетка уже пробивается насквозь. Арима не замедляется. Он меняет режимы буквально каждое мгновение, не давая хоть что-то предпринять. Кишо рубит его раз за разом. Какуджо упорно собирает его воедино, но этого мало. В Канеки все меньше плоти, недостаточно крови. Он не может восстановиться под градом ударов, не успевает защититься от мелькающего куинке, ему не удается уклониться от движений Кишо. В одно мгновение он уже не успевает мыслить. Это превратилось в одностороннюю бойню. Сознание покинуло юношу. Он все еще был там, но одновременно уже не ощущал своего тела. Будь он сейчас способен на это, то Кен бы вздохнул, думая: «По крайней мере никто не скажет, что я не пытался». Успели ли уйти Тоука и Аято? Увели ли они всех? Они в порядке? Кажется, он сделал достаточно. Теперь он был готов сдаться. — Эй. Еще нет. Канеки мерещится голос лучшего друга в зале. Нет, не в зале. В голове. Он был готов сказать, что видит озорное лицо Хиде, да только не уверен, способен ли он был сейчас видеть. — Что за «достаточно»?! Думаешь, небось, что выиграл достаточно времени? И решил, что исполнил свой долг. Ты совсем не изменился. — Сражаясь сообща, они уже должны были добраться до утилизатора и… — Лжец, — перебивает его внутренний ответ Хиде. — Ты ведь слышал этот гулкий звук недавно. Ты же сразу понял, что там что-то случилось. И все же ты хочешь сказать, что тебя устраивает, как тебя тут перемалывают? Канеки не знает, что ответить Хиде. — …Но… Я не могу… — Не можешь победить? — Именно. — Да говорю тебе, у тебя все отлично. Ты вон какой подкаченный! Канеки удивляется этой глупой попытке приободрить, но не может сдержать собственной улыбки. — Правда? — Правда! Его друг всегда таким был. Всегда приходил к нему в минуты одиночества, в минуты, когда нужна была его поддержка. И даже если его не было сейчас рядом, Канеки знает его поддержку. Где же он? Жив ли после того, как пришел к нему на помощь? Сможет ли Канеки хоть когда-то сказать ему лично, как дорожит им? Не брат и не семья, но он был единственным примером в жизни Канеки искренней любви. Хиде был с ним, когда он был одиноким ребенком, и оказался рядом, когда должен был умереть одиноким гулем. Канеки скажет ему эти слова, даже если это лишь его фантазия. Другого шанса может больше не быть. — Хиде… — Чего? — Знаешь… мне… Мне так не хватает тебя… — Канеки даже не пытается удержать текущие по щекам слезы. Его друг все поймет. — Ну что ты как плакса, — ругает его Хиде, но становится серьезнее. — Эти твои эгоистичные оправдания… «я хочу умереть» и «я хочу исчезнуть». Ты просто не нашел, ради чего жить. А такое найти недолго, поверь мне. Только не отбрасывай жизнь, которую сумел собрать воедино. Канеки не может отвести глаз от своего друга, а он встает, собираясь покинуть его. Друг говорил ему что-то очень простое, лежащее на поверхности и что Кен всегда упорно не желал замечать. — Канеки. «Я хочу умереть красиво». «Я хочу рискнуть жизнью ради кого-то». Так ты говорил? Хиде оборачивается к нему, и Канеки чувствует, что это последние мгновения, когда он видит человека, который приносил свет в его человеческое существование. — Дурак. Я-то хотел, чтобы мы оба продолжали жить. Я скажу это столько раз, сколько понадобится, чтобы до тебя дошло. Канеки открывает глаза, из которых льются слезы. Его почерневшие от пробуждения воспоминаний волосы, темные как смоль, пугали создаваемой аурой всех вокруг долгие месяцы. Теперь же они отдавали свой пигмент, на глазах белея под звучащие голосом Хиде слова. «Живи». «Даже если придется делать это некрасиво». Канеки моргает. Красиво или нет — без разницы. Он будет жить, что бы ни пришлось для этого делать. Арима тоже ему уже это говорил — в жизнях людей нет эстетики. В их смерти и подавно. Он будет жить, чтобы наслаждаться тем, что есть вокруг. Волосы теряют свой цвет, а какуджа, что замещает каждую его конечность, обретает свой природный ало-черный цвет. Один миг уходит на то, чтобы вырваться от окруживших его ударов следователя. Канеки останавливается чуть в стороне, переводя дух. Какуджа освободила его лицо, более не загрязняя сознание, но оплела его руки, делая их подобными когтистым лапам птицы, и забирается на плечи, прикрывая грудную клетку. Ноги оплетены непробиваемой упругой броней. Ужасающие раны затягиваются на глазах, напоминая о себе лишь оставленными кровоподтеками. Кнуты кагуне расползаются подобно ветвям от его спины. Он делает вдох. Один. Второй. Он знает, что будет делать. Канеки медленно выпрямляется, позволяя себе расправить плечи. Он глупец, что снова и снова меняет свое решение и каждый раз наступает на одни и те же грабли. Он действительно неисправим. Но он не умрет. Кен не даст этого с собой сделать. Даже если он не нужен Ариме, Канеки будет жить и не ранит того, кто был ему наставником. Нет. Канеки улыбается Кишо так, как всегда улыбался Хайсе — чисто и светло, полным надежд. Арима безмолвствует, смотря на Кена в ответ. Он не шевелится, но кажется, он как будто чуть приоткрыл губы в тихом удивлении. Или же это была ответная улыбка? Канеки не разглядеть со своего места. Канеки хочет жить, Арима это видит. Спустя столько времени он наконец усваивает тот урок, что ему старался преподнести Арима, держа куинке у глаз раз за разом. Этот глупый мальчишка наконец борется за свою жизнь. Осталось немного. Юноша снова схлестывается в прямой схватке с Белым Богом смерти. Канеки выдерживает его атаки и движется вперед, наступая. Его подсознание играло с ним, так же как он сам. Все эти образы долгое время — Ризе, Хиде, он сам. Все люди, которых он хотел увидеть, как и слова, что хотел услышать. Это все были его решения, что он так стремился, но не мог принять. Он должен был решить это для себя сам — хотеть жить. Пусть его действия прятались за указками людей, которыми полнилась его голова, но это все было его, его мыслями. Не было безумства шепота, не было подбадривающего смеха — были лишь его желания и решения, сложные и порой недоступные, но принимаемые им с помощью чужих голосов. Хиде просил его жить. Но сказала бы это Ризе? Для Канеки это было не важно — это он хотел жить, и его сознание дало ему укрытие в лице Хиде, что всегда предложил бы свою поддержку. Кен услышал в словах лучшего друга свою собственную борьбу за жизнь и больше не нуждался в сокрытии своих поступков за личинами. Настоящий Хиде был бы рад. В новых атаках Канеки приходится проявлять фантазию, как вынуждали это делать его ребята из отряда S3. Арима был слишком силен и умен, чтобы одолеть его напрямую. Канеки пробивает бетон под собой, чтобы ударить следователя снизу. Он создает сетку из такого крупного кагуне, какого еще никогда не видели. Это приносит мало результата, но хорошо сбивает Кишо с ритма. Пока есть эта возможность, Кен торопится ей воспользоваться, окружая его острыми пиками. Арима не отстает ни на секунду, снося их одним мощным поворотом вокруг своей оси. Была не была. — Эй! Арима реагирует моментально, рубя в слепой зоне, откуда слышит оклик. — Ты проиграл, — говорит ему замирающий голос. Это был всего лишь один из отростков кагуне, которые совсем недавно вились вокруг Кена подобно змеям и неразборчиво нашептывали. Ариме и не надо было это говорить. Он уже и так понял масштаб своей ошибки, в последние секунды прикрываясь от удара Канеки. Кагуне, и так направленное на куинке следователя, врезается в него со всей мощью, разбивая его на крупные осколки. Горькая трель перезвона сопровождает падение холодных обломков самого грозного меча против гулей. Канеки не обманывается безоружностью следователя и в тот же миг отпрыгивает подальше. Дав им обоим несколько лишних секунд отдышаться, Канеки говорит Ариме: — Все кончено. Ваш куинке сломан. С таким оружием бой… — Продолжается, пока один из противников не умрет, — обрывает его следователь старшего класса, уже бросившись в сторону Кена. Его вид, тело — все кричало те слова, что слышал юноша только что. Кишо все еще был готов его убить. Поражение проступает на лице юноши, и ничего не может его скрыть, а Арима с обломком куинке все приближается. Как наивно со стороны Канеки удивляться этому. Юноше приходится выставлять блоком руку в плетениях какуджо. Пробить ее Кишо не удается. — Как на вас похоже… — произносит Кен. Глупо было думать, что лишившись оружия, такой первоклассный следователь как Арима Кишо отступит. Даже со сломанным куинке Арима прекрасно способен сражаться. Канеки пытается придумать, как лишить следователя возможности атаковать, и это вынуждает его замешкаться. Арима таких ошибок не прощает. Обломок «Совы» в ту же секунду оказывается воткнутым в гуля. Канеки чуть пошатывается, кашляет, но не двигается. Арима смотрит на него как на нечто неправильное. И правда, Канеки ведь не думал ни отпрянуть, ни нанести удар в ответ, а эта рана затянется через секунды, как все другие. — Этот бой… решен, — объявляет юноша. — Делать так уже бесполезно. Канеки едва ли не впервые за время их сражения может посмотреть на следователя. Глаза Кена как будто бы и не выдавали свою нечеловеческую природу. Они были ясными, несмотря на легкое плетение потемневших вен и горящий красным светом глаз. Взгляд Канеки не был замутнен, но оставался таким же собранным. Арима безмолвен. Он смотрит на мальчишку перед собой и будто не знает, как поступить. Он все же вынимает куинке из его тела, а тот даже не пошатывается от этого движения. Канеки продолжает молча стоять перед ним, недвижимый, пока мышцы неизбежно заполняют пробитую в нем дыру. — …И ты не намерен меня убивать, так? Канеки молчит, обдумывая слова следователя. Он и в самом деле не будет этого делать. Что же дальше? — Не намерен. Арима кивает сам себе. Его поведение и состояние кажется Канеки каким-то странным. Мужчина откидывает голову, смотря в потолок. В тишине холодного зала слышится его тихий выдох. — Поражение. После недолгого молчания следователь не сдерживает негромких рассуждений. — Восемнадцать лет. Я следователь уже восемнадцать лет. И впервые встречаю противника, в сражении с которым у меня не остается шанса на победу. Арима не мог более причинить вреда Канеки — его регенерация быстро вернет его в прежнее состояние, а мощь кагуне при таком раскладе рано или поздно пробила бы защиту Кишо. Юноша не отвечает, просто наблюдает за следователем, ожидая чего-то. Чего-нибудь. — Спрошу в последний раз. Ты действительно не намерен меня убивать? — Мое решение не изменится. — …Понятно. Лезвие разрезает воздух. *** Канеки не успевает даже что-то воскликнуть. Просто, распахнув глаза будто безумный, бросается вперед. Он врезается в Кишо, опрокидывая его на пол, и сам по инерции пролетает еще с метр вперед. Кен не поднимается, просто как есть, почти как зверь, на всех четырех конечностях вскидывается, боясь выпустить следователя из поля зрения. Он оказывается на коленях возле наставника, но Арима более не пытается что-то сделать. Сбитый с ног, он лежит с выражением глубокой досады на лице. — Да что же вы делаете?! — от охвативших его нервов голос дает петуха. Канеки не верит своим глазам. Он в недоумении и ярости. Что Арима хотел сделать? Канеки готов поклясться, что он был в миге, чтобы не пырнуть себя! Какого черта?! Он хотел себя ранить? Что он делает? У Канеки руки дрожат от испуга. Что было бы, если бы он сейчас не успел? Юноша смотрит на следователя во все глаза — испуганно, удивленно, зло, как если бы родитель смотрел на ребенка, что ушел за мячом на дорогу. Хочет накричать, отлупить готов за глупость, чтобы и в жизни не смел так делать, но и схватить, ощупать, цел ли, и обнять, боясь, что с ним случится хоть что-то. — Ну что за глупый мальчишка? — с недовольством и смехом спрашивает следователь. — Это я-то глупый?! — почти кричит Канеки, чувствуя, как наворачиваются злые слезы. — Что вы собирались сделать, Арима-сан? Что за глупость хотели сделать? — Лишь то, что необходимо. — Вам, что же, Арима-сан, необходимо умереть? Иначе зачем вы хотели ранить себя? — Да, Канеки Кен, сегодня я должен умереть. Канеки не может ничего сказать. Он не понимает смысла сказанных слов. Арима приподнимается, принимая сидячее положение рядом с юношей. — Выслушай меня, Канеки. Юноша вздрагивает от звука своего имени, произнесенного этим человеком. Раз он просит — он выслушает. — Я, Хаиру и Фурута, все следователи из «Солнечного сада» — не люди. Канеки хмурится. Он знает названных Аримой людей. Эти и многие другие имена давно на слуху у всего Управления, ведь они когда-то служили совместно с Аримой и по праву считались одними из сильнейших в их организации. Канеки доводилось видеть, как работала Хаиру, и зрелище поражало воображение. Она и Кишо были абсолютно разными, но та хищность и легкость в каждом движении… Эта девушка, Арима, чрезвычайно способный Фурута, с которым работал Канеки последние месяцы — они все выходцы «Солнечного сада», это известный факт. Об этом месте ходили легенды, но никто так и не мог точно сказать, что оно из себя представляет, но основное число выдающихся следователей пришло именно оттуда. Одно упоминание этого места давало понять, что ты имеешь дело не с рядовым следователем, но с кем-то настолько же удивительным, как Арима Кишо. Их имена знали и называли с благоговейным трепетом. Арима Кишо — самый молодой следователь в истории CCG. Одолел гуля ранга SSS «Сову» в одиночку в возрасте 19 лет. Также известен как Белый Бог Смерти CCG. Хаиру Ихей — стала следователем в очень юном возрасте, уже к 21 году считается ветераном в борьбе с гулями. Награждена Золотым Знаком Османтуса и Наградой Белого Крыла. Погибла с честью в возрасте 21 года. Фурута Нимура — следователь 1-го класса. Выдающиеся способности в области фехтования, аналитики и стратегии. Заместитель командира отряда. Члены 0-го отряда. Военные заслуги — особые. Исключительные боевые навыки. Все члены отряда — ветераны борьбы с гулями. Имена — засекречены. И что говорит Арима? Они все, те, кого называют надеждой CCG, они не люди? Арима не человек? Тогда кто?.. Сцены из памяти Кена с хищной улыбкой Ризе, обрушающимися балками и стерильными стенами операционной всплывают против воли. Что с ними сделали? — Мы — неудачные образцы со смешанной кровью. Полулюди. — Полулюди? — почти шепотом спрашивает Канеки. Смешение крови? С кровью гулей? — Что вы… — Мой правый глаз, — прерывает его Кишо. — Ты уже наверняка заметил, что он больше не видит. Глаукома, весьма распространенное заболевание у людей пожилого возраста. Канеки не может уловить логику в чужих словах и путается все сильнее, но Ариме удается заставлять его поражаться раз за разом. — Пожилого возраста? — Канеки и сам не верит в вопрос, что задает. — Мы, люди из «Сада», стареем и умираем быстрее обычного. Недалеко время, когда левый глаз тоже начнет видеть хуже. Мне недолго еще остается. У каждого из нас один из родителей — гуль. Гуль. Арима сказал гуль. Его родитель… Как такое может быть? Родители тех следователей...?! То, что теперь испытывает Кен, смотря в лицо человеку, что был его наставником, можно описать только как шок, смешанный с испугом. «Арима-сан никогда не шутит». Эта мысль пульсирует в мозгу, желая быть опровергнутой. Один из родителей Аримы… гуль? Как такое может быть? Он же не одноглазый… — Ты знаешь, кто рождается от связи человека и гуля? «Почти все они умирают» — вспоминает Канеки давние слова шефа, но говорит другое. — Они становятся одноглазыми гулями, как «Сова». Арима чуть улыбается, как будто слышит в голосе Канеки его мысленную заминку. — Не все. Такие как «Одноглазая сова» — это редкость. Рождающиеся дети не сильно отличаются от людей. У них нет кагуне, и они могут есть обычную пищу. У них всего две особенности: физические способности немного выше обычного и короткая продолжительность жизни. Канеки пытается осмыслить сказанное. Следователи из Солнечного сада… Все они. Арима, Хаиру, Фурута, следователи 0-го отряда и другие, кто не афишировали эту информацию. Они были все примерно одного возраста. И их было много. Очень. Для гулей и людей рожденный живым ребенок — невероятная редкость. По словам Аримы рождение одноглазого гуля происходит и того реже. Следователи из сада… их слишком много. Больше, чем могло быть чудом рождено детей от этой связи. — Что? Как их могло быть столько? Как?! Сколько удачных случаев рождения ребенка от такой связи? 1 на 10 беременностей? На 50? Больше? А Канеки знал имена почти десятка таких детей. Их не могло быть так много. Они не могли быть случайностью. Кто-то их… «Их разводили» — приходит к нему осознание. Канеки чувствует подступающую тошноту. — Зачем кто-то… «Зачем кто-то рождал таких детей, для того что бы после… что? Использовать? В чем цель? В чем смысл «Солнечного сада»? Что это за чертово место?». У Кена не хватает сил и дыхания задать эти ужасные вопросы, так быстро они возникают у него в сознании. — Кто знает… — спокойно, в отличие от Канеки, отвечает Арима. — Я не уверен, но, возможно, Вашу пытались найти способ стать людьми. Канеки колеблется, прежде чем задать выходящий из последних слов Аримы вопрос. — Семья Вашу… Верхушка CCG? — «он хочет сказать они…» — гули? Арима не отвечает. Как всегда. Ответ очевиден. Канеки не знает, что сказать. Он услышал много информации, и он просто не способен все это обдумать сейчас. Это не укладывается в голове и все сильнее хочется засмеяться — нервно или с попыткой узнать, что это за шутки такие глупые. Но с этими шутками Арима еще минуту назад собирался сделать с собой нечто ужасное. — Арима-сан, что вы думаете делать? — Я бы хотел попросить тебя, — так несвойственно мягко просит его бывший наставник. — Притворись, что ты меня убил. Ты, Канеки Кен. Юноша отшатывается, сам не замечая того. Да что же этот следователь несет? — Я не понимаю, о чем вы просите? Арима тяжело вздыхает. — Одноглазый король, — говорит он. И что это должно значить? Это здесь причем? — Убей меня. Сделай вид, что это ты убил меня. О чем он говорит? Одноглазый король… все гонялись за ним, ища. Гули и следователи. Он всплывает здесь и там. О нем шептались в Антейку, с трепетом говорили в Аогири и проклинали в Управлении, когда в очередной раз шли за его тенью. Он будто стоит за всеми, но вместе с тем его и нет. Одноглазый король — это тот, кто обещает в тяжелое время вдохновить, помочь, повести за собой. О нем можно часто услышать, но никто так и не скажет, кто это такой. Канеки не верит в вопрос, что собирается задать, но сейчас он уже успел узнать больше, чем мог представить. Услышанные вещи совершенно не поддавались осмыслению. Мир, в котором они существовали, открывался по-новому и усложнялся с каждым словом Аримы. Канеки не уверен, что должен все это знать. Но в этом мире по-прежнему по разные стороны были те, кого он хотел назвать семьей. Антейку и следователи, шеф и Арима. Абсолютно разные, и такие же похожие в своих качествах и эмоциях, что вызывали у Кена. Канеки собирался покинуть их мир, но Арима его задерживал, раскрываясь и провоцируя осознание, что Кен не может оставить все так как есть. Все слишком усложнилось. И в этих сложных плетениях Канеки все больше допускал возможность разумности своего следующего вопроса. — Арима-сан, вы… Одноглазый король? Следователь не торопится с ответом, подбирая слова и поднимаясь на ноги. Юноша не чувствует в себе сил, но все же следует за Аримой. Кишо стоит к нему спиной, когда начинает говорить. — «Если гуль, убивший Ариму Кишо, существует, то он вселит в сердца гулей надежду». Так сказала Это. Одноглазый король был придуман Это и мной. В зале висит тишина. Канеки не говорит, но пытается осознать. Он понимает, к чему ведет Арима. Но сделать это?.. Арима разворачивается к нему. — Канеки, сегодня я умру. Я прошу тебя принять то, к чему это все вело. Ты смог ранить меня, еще тогда, в подземельях. Человек, которого Это описывала мне как умного и достойного, был тобой. Мы приняли это решение не сговариваясь. Осталось только решить тебе. — Вы хотите, чтобы я стал «им»? — пораженно выдавливает Канеки, пока его сознание отчаянно сопротивлялось всему сказанному здесь. Как такое возможно? Почему оно так обернулось? Почему он должен принимать это решение? — Я предлагаю. Но да, я хочу. Наш мир давно ждет, чтобы его изменили. Там сейчас сражаются твои друзья. Они делают это и за пределами Кокурии. Население страны взволновано. Вся Япония знала Это, и вся Япония узнала ее сущность. Это вывела данное сражение на новый уровень. Остается последнее дело и твое решение. Канеки смотрит Ариме в глаза. На лице юноши улыбка, искаженная болью. — Вы просите меня убить вас. — Я предлагаю занять место, что было подготовлено для тебя. Путь к нему лежит через мою смерть. И я намерен проложить этот путь. Независимо от твоего мнения. — Что за безумие вы несете? — не выдерживает Кен и повышает голос на следователя. — Вы так хотите умереть?! — Я думаю еще побороться, Канеки, — отвечает ему Арима спокойно, почти с улыбкой. — Объясните, прошу, — почти умоляет Канеки, идя ближе к Кишо. — Я ничего не сделаю, пока не услышу все. — Ты мне веришь? — спрашивает Арима, будто это и есть ответ на все сомнения Канеки. Горькая улыбка прокрадывается на лицо юноши, когда он понимает, что больше ничего не добьется от следователя. — Если бы не верил, не просил бы объяснить. Я верю, но не могу не бояться. — Хорошо. Я должен быть мертв для мира и для CCG. Иначе Вашу не оставят меня. Не знаю, смогу ли я остаться в живых, но с оставшимся мне сроком это не столь беспокоит, — прежде чем Канеки успевает прервать, обеспокоенный, Арима торопится заверить: — Я приложу все усилия. Как минимум, чтобы суметь увидеть мир, каким он может стать. Видимо, ему надо смириться с тем, что ему дали. В конце концов Канеки услышал то, что было самым важным. Арима не опустил руки и не стал, как сам Канеки, мириться со своей смертью. Но что теперь Кену делать? Смотреть, как Арима вновь попытается ранить… убить себя? Юноша опускает голову и не смеет поднять. Кишо может умереть. Он будет бороться за жизнь, но кто знает, что уготовила судьба. Канеки… не хочет, чтобы этот человек умирал. Арима причинил ему много боли, но, стоя перед ним сейчас, число теплых моментов, подаренных им, затмевало все. Даже после жестокого «воспитания» Хайсе юноша всегда ощущал его поддержку. В какой-то момент она стала тем, что люди называют «заботой». Кишо был строг с Хайсе, но от этого мальчишка так сиял, слыша одобрение в словах наставника. Кишо закалял его, и юноша спокойно с улыбкой справлялся с агрессией других следователей. Когда надобность в таком поведении отпала, Арима оказался очень чутким наставником. В начале их пути Кишо давил на Хайсе последствиями его прошлой жизни, но Арима никогда не осуждал юношу за его гулевую природу. Более того, он не раз заставлял Хайсе, как теперь и Кена, принимать себя с таким телом, его характером и душой. Он тот, кто есть. Хайсе нежился под покровительством своего наставника, ощущая его поддержку и готовность помочь. Канеки пришлось это отпустить, поскольку помнил, что был другим человеком. Он больше не имел права называть Ариму наставником, ведь ему пришлось предать его, сделав выбор в пользу других. Канеки не мог звать его отцом, когда знал настоящее лицо следователя. Кен отличался от Хайсе. Он был один, даже имея кровную семью. Арима не был ему родственником и не вмещался в рамки восприятия отца, но занимал слишком много места. Канеки не знает, как воспринимать этого человека. Он ему был очень дорог, и это чувство не походило на эмоции к людям Антейку. «Нет, только не он. Пожалуйста». Канеки чувствовал, что на грани того, чтобы расплакаться. — Канеки, — зовет его Арима, подходя. Он ждет. — Хорошо, — кивает юноша судорожно несколько раз, все так же не смея поднять глаз. Если сделает это, точно не сдержится. Он не видит, как Арима кивает ему в ответ и наклоняется за брошенным обломком куинке. Когда Канеки замечает его руки с рукоятью в них, то уже не может стоять на месте. — Нет! Мальчишка снова рвется ближе и выбивает оружие у не сопротивляющегося мужчины. — Канеки. Мы уже… — удрученно начинает Арима. — Нет! Нет, не надо куинке! Канеки так и не удается сдержаться, и он позорно всхлипывает. Он не знает, куда себя деть. Стоит перед Аримой с дрожащими плечами и сжатыми в кулаки когтистыми лапами, которые все еще заменяли руки. Он снова опускает голову и закусывает губу, чтобы хоть немного сдержать слезы. Бесполезные старания. Кишо мягко улыбается, смотря на Канеки. Он сокращает расстояние между ними и позволяет макушке юноши опереться о свое плечо. Кен всхлипывает громче. Что за чувство? Так сложно… Не отец, уже не наставник, но дорогой человек, которого Кен не хочет терять. — Ну что за мальчишка, — тихо смеется Кишо и кладет руку на его волосы, поглаживая. Это не помогает успокоиться, скорее наоборот. Канеки так и хочется схватиться ладонями за пиджак бывшего наставника, но ни человеческих ладоней, ни пиджака нет. Кену отчаянно не хочется отпускать Кишо, и он лишь сильнее жмется лбом в плечо следователя. Сквозь слезы Канеки, сбиваясь почти на каждом слоге, тихо объясняет: — Не н—надо ку—уинке. Он—но прямое—е. Крупное. Зад—денет—т органы. Ариме приходится наклонить голову ближе к мальчишке, чтобы разобрать его сбивчивую, тихую речь. Как Канеки не мог сдержать слез, Кишо не удается сдержать печальной улыбки от его слов. — Я с—сам. Я зн—наю как. «Я знаю, как это сделать, чтобы не вредить вам сверх меры». У Канеки большой опыт. Он многое успел испытать и столько же узнать. Сколько раз Джейсон делал с ним что-то подобное? В скольких книгах он находил информацию, где главные жизненные точки? Где будет больно, где смертельно, где хуже всего и где будет меньше вреда. Лучше он сделает все сам. — Вот как? — почти шепчет Кишо рядом с чужим ухом, а Канеки сжимается в плечах. Юноша чувствует его ласковую руку в волосах, чувствует дыхание недалеко от лица и тепло его тела. «Сделай что-нибудь», — молит он мысленно и сам берется за плечи мужчины. — «Хоть что-нибудь». Следователь отвечает на его беззвучные молитвы. Мужчина с мягкой усмешкой прислоняется к его голове виском. Канеки зажмуривается, задерживая дыхание и наслаждается тем, как Кишо нежно чуть водит носом где-то возле его уха, по щеке. Кен снова не сдерживает всхлип, еще сильнее жмется к наставнику, жмется своим виском к его. — Давай, — одним дыханием просит Кишо, ни на секунду не переставая перебирать волосы мальчишки. — Насквозь. Канеки не позволяет себе задумываться. Он просто активирует кагуне. Одним гладким и узким лепестком он подбирается к пространству между их животами, прикасается к Кишо. — Теплый, — слышит Канеки улыбающийся голос и горестно улыбается сам. Надавливает. Канеки не медлит, но и не торопится, чтобы не причинить большего вреда. Арима весь напрягается, но только не его пальцы на голове юноши. С глубоким вздохом и игнорируемыми слезами Кен легко вытаскивает прошедшее, как было велено — насквозь, кагуне. — Вот и все, — хрипло говорит Кишо, будто успокаивая. Он медленно отстраняется, делая полшага назад. Канеки сразу чувствует, как следователь начинает медленно оседать в его руках. Кен усиливает хватку, держа мужчину, не давая ему упасть. Юноша медленно опускается вместе с Кишо, позволяя его телу лечь на пол, но удерживает его спину и голову у себя на коленях. Хоть Канеки и плакал, его дыхание выровнялось, а всхлипы прекратили так часто сотрясать его грудь. Юноша был собран и оставался рядом с наставником. Кен точно не ждет, что сейчас в зал может кто-то ворваться. Но грохот распахиваемых дверей заставляет его всего подобраться и сильнее сжать плечи тяжело дышащего Аримы. У выхода, через весь зал стояли Таке Хирако и фигуры следователей 0-го отряда. — Не пугайся, — негромко говорит Кишо. — Что? — удивляется мальчишка, возвращаясь глазами к Ариме. — Таке тебе все объяснит, — чуть прикрывает глаза следователь. Канеки смотрит на людей в другом конце зала. Следователи особого 0-го отряда под командованием Аримы Кишо всегда носили капюшоны. Никто не мог сказать, кем они были, но сейчас Канеки видел снимающих капюшоны… детей. Совсем еще подростков не старше 15 лет. Юноша не верил своим глазам. — Канеки, — зовет его Кишо, заметно ослабевшим голосом. Его глаза были лишь чуть приоткрыты. — Да? — Я бы хотел поговорить с тобой, когда все кончится. Канеки не сдерживает новые слезы и не прилагает усилий, чтобы улыбнуться сквозь них. — Тогда я постараюсь все сделать побыстрее. Когда Кишо теряет сознание, Таке Хирако подходит к ним. Мужчина кладет руку на плечо гуля. — Пойдем, мы уходим из Кокурии. — Что? — Нам не стоит тут задерживаться. Чем раньше уйдем, тем раньше им займутся. По приказу Аримы Кишо 0-й отряд готов содействовать побегу Канеки Кена. Канеки смотрит на следователя у себя на коленях. — Он спланировал все с самого начала. Нехотя, юноша все же осторожно кладет голову Кишо на пол. Он обо всем спросит Хирако, но им нужно поспешить. Уже идя по коридорам, Таке на ходу протягивает Канеки что-то. — Он просил меня держать ее в сохранности. В ладони Хирако лежит зажим для галстука с искусно сделанной ювелиром фигурой гордого коня. Канеки берет ее, аккуратно сжимая в когтистой руке. *** Ариме пришлось пройти долгий и тяжелый путь, который не мог не сказаться на его здоровье. В силу обстоятельств его ранением смогли заняться лишь спустя долгое время. Это обернулось осложнениями. Если бы эту рану с пугающей точностью не нанес ему Канеки, теперь уже бывший следователь вряд ли бы пережил первые двое суток. Кишо вывезли из Токио, оставив под наблюдением в маленькой частной клинике в другом конце страны. Там ему и пришлось провести почти два с половиной месяца, будучи прикованным к койке. К моменту, когда Кишо привезли в это место, уже было невозможно отследить его настоящую личность и имя. Ему пришлось пройти через несколько больниц, чтобы оставить жизнь в Токио сокрытой. В нынешнем учреждении его уже ждали предупрежденные медики, и здесь он провел свой долгий срок восстановления. Два месяца Арима не мог совершить лишнего движения. Два мучительных месяца бессилия и незнания. Умерший для мира следователь и хотел знать, что творится в столице, и боялся этого знания. Боялся, что, узнав, не сможет хоть что-то сделать. Следующий месяц он наконец мог позволить себе больше, чем движения одними руками. Тело было похоже на вату без единого намека на мышцы, что в нем должны быть. Огромных усилий стоило только удерживать сидячее положение. Впереди его ждала долгая реабилитация. Вместе с этими сложностями и переживаниями прошедшее время дало Кишо возможность подумать. Сидя в своей койке и смотря в окно, на неостанавливающуюся жизнь снаружи, он вспоминал многое. Детство в «саду», в цветущих белыми цветами лугах. В таком светлом месте, но наполненном замалчивающейся горечью. В нем было так много детей, окруженных заботой. Им давали кров и еду, образование, но никто не желал называть имен своих родителей, ведь были рождены ими на убой. Вводимые с детства тренировки не оставляли вариантов для грядущего будущего, как и знание сроков, выше которых они не смогут прожить. 27–35 лет — разве можно назвать полноценной жизнью? В месте, где нет родителей, могут быть только братья и сестры. Они были ими, даже игнорируя родственную кровь в их жилах. Они все были детьми, принадлежащими клану Вашу. Став старше, уже будучи назначенным в CCG, Кишо становится таким старшим братом для младших детей. Маленькая розоволосая Хаиру всегда смотрела на него с привязанностью и надеждой. Когда Арима приходил, девочка ходила за ним тихим ненавязчивым хвостиком. Всегда улыбчивая и скромно надеющаяся, что «братик Арима» возьмет ее за руку. Как можно было ей отказать? Девочка росла, обучалась боевому искусству и вскоре выросла в красивую, сильную, но такую же мечтательно-воздушную девушку. У Кишо появляется еще несколько подопечных ребятишек. Хаиру на правах старшей всегда отчитывалась перед следователем за их успехи и шалости, а малышня сконфуженно стояла поблизости. Помимо них, в «саду» было еще с два десятка детей. От подростков до совсем недавно научившихся проговаривать все буквы детей. Арима хотел другой жизни для них, как и они, смотря на Кишо, мечтали о полноценной жизни с собственным выбором в ней. Арима был олицетворением их надежд — сильный, принципиальный и борющийся. Хаиро поступила на службу, и Арима берет ее себе в подопечные, как был наставником еще одному выдающемуся юноше, никак не связанному с ними — Таке Хирако. Младшие ребята из «сада» росли, и скоро их тоже ожидало Управление. Особенно выделились несколько детей, что в свои 9–10 лет проявляли способности, подобные тем, что были у самого Аримы. Не зная, к лучшему или к худшему это будет, но Кишо просит предоставить ему этих ребят. Он участвует в их обучении, боясь, что этих детей отправят по схожему его пути. Разумным решением кажется обучить их так, чтобы их направили сразу в его отдел. Это будет значить, что Ариме не придется бояться за их жизни. Он будет знать, что они смогут за себя постоять. Лучше с ним в опасности в элитном отряде, чем предоставленные сами себе и необученные должным образом пользоваться своими способностями. Арима верит в это. Хаиру становится достаточно самостоятельной. Ей в удовольствие оказывается перевод в отряд, где на ее силы будут полагаться больше. Младших учеников же считают готовыми к сражениям и направляют в отряд Аримы. Он был в ужасе от этих новостей. Половине отряда тогда едва исполнилось 14 лет, и Вашу сделали их главной боевой мощью CCG. Кишо продолжает тренироваться с ними каждый день, боясь, что кто-то из них погибнет в бою. Первое их задание позволяет Кишо немного выдохнуть. Пусть они оставались детьми, но уже были близки к уровню выросшей Хаиро. Несмотря на этих детей, что каждый раз заставляли его улыбаться, Арима мог сказать, что ненавидит свою жизнь. Не жизнь в целом, но свою в ней роль. С малых лет, подобно этим детям, но в одиночном пути, ему приходилось отнимать жизни. Беспрерывно, одну за другой. Вашу требовали очень много, а позже столько же требовало от Аримы CCG. В день, когда следователь встретил Это, он уже утопал в крови. На его счету было больше жизней, чем могли представить себе люди из Управления и Вашу вместе взятые. Встреча с Это была для него спасением. Тогда в его уже появившемся и горячо ненавистном гулями и им самим прозвище «Белого Бога Смерти» будет смысл и прок. Больший, чем если бы он вдруг взбунтовался. Они придумали обстоятельства, в которых этот мир может измениться. С этими изменениями он, гули и следователи не должны будут отнимать. Арима надеялся на это будущее, как позже стал надеяться добиться для детей из «солнечного сада» настоящей жизни. К 27 годам Арима полностью поседел, подобно старикам. Они с Это не часто встречаются, но в один из таких редких случаев он слышит от нее «о подающем надежды» юноше. Арима уже слышал названное ей имя от Вашу, он слышал про этого мальчишку. Арима не питает особых надежд. Ему уже почти 30 лет, а их план с Древом Аогири и идея с Одноглазым Королем не имеют перспектив для реализации, но червячок крохотной надежды продолжал ползать где-то внутри. К сожалению, это больше вызывало гниль печали, чем что-то светлое. Когда происходит их встреча с Канеки, Арима не видит в нем человека, способного его одолеть. Не позволявший себе ложных надежд, Кишо все равно был разочарован. Канеки Кен был силен и упорен, по словам Это не глуп, но этого было мало. Кишо без труда пробивает его череп насквозь, повреждая мозг и лишая первого глаза. Картина безумия, что развернулась перед ним, была прекрасна в своем ужасе. Гуль был бессилен, отчаян, разъярен и не способен себя контролировать. Его сила рвалась из него сумасшедшим зверем, высвобождая немыслимые для гулей восемь плетей кагуне, разбивающих бетон. Это было завораживающе. Столь же прекрасно, сколь и опасно. Удивительно было в этом потоке услышать стихи, проговариваемые надрывным голосом. Гуль терял разум, но цеплялся за свою сознательность, утихомиривая свое безумство. Это было красиво. Этот стих. Но Арима уже увидел все, что хотел. Этот гуль не подходит. Кишо шел его убить, но мальчишка сопротивлялся. Отчаянно, но бесполезно. Тогда гуль, сам того не осознав, повредил его первый куинке. Надо же. Это было неплохо, но все так же бесполезно. Канеки уже лежал недвижимый, когда Арима проткнул ему второй глаз, думая о необходимости заменить оружие на новое. Он обдумывает возможность забрать тело этого гуля для создания из него нового куинке, и только тогда Кишо чувствует каплю крови на щеке. Этот мальчишка, что лежит с пустыми глазницами перед следователем, не знающий, за что бороться, и готовый умереть, сумел его ранить. Это впервые со времен школы. Тогда он еще мог позволить себе отвлечься из-за беспокойства за товарища, но не сейчас. Сейчас он пропустил удар. Может ли это быть достаточным? Арима берет мальчишку под свою ответственность, не зная, выйдет ли из него что-нибудь. Он решает для себя, что получит от него пользу в любом из исходов. Арима не верит, что этот гуль сможет с ним когда-то справиться. Совсем. Правда. Он уже разочаровал его раз, незачем давать этому повториться. Позже он узнает мальчишку с другой стороны. Кишо знакомится с Хайсе. Следователь решает держать дистанцию, не видя надобности в обратном, но у юноши свои планы на этот счет. Несмотря на холодность, знание о прошлом, часто жесткость со стороны наставника, Хайсе все тянулся к их общению. Он чем-то походил на Хаиру в детстве, но он был тем же в свои 19–20 лет. Чего не было у Хаиру, так это его солнечности. Хайсе был честным, добрым и порой наивным, подобно маленьким детям из «сада», но стойче любого из следователей в защите этих качеств и своих принципов. Уже долгое время Арима общается с детьми из «сада», как и обучает свой отряд, состоящий из подростков. Кишо чувствовал ответственность за всех них, желание заботиться и защитить, привязанность, но только к Хайсе он замечает чувство, которое мог бы назвать «отеческим». Этот юноша порой мог быть так упрям, что не верилось, что говоришь с мягким Хайсе. Несмотря на свой характер, он не позволял пользоваться собой. Как Арима тогда вписывался в это поведение? Ведь мужчина долгое время только этим и занимался. Ответ крылся в радости в глазах мальчишки, когда он видел наставника. Он уважал Ариму и дорожил их общением. Кишо думает, что не ошибется, если скажет, что мальчишка видел в нем авторитет, может быть, даже отца. Верхушка CCG с самого начала проявляет интерес к гулю, и в скором времени начинаются разговоры об исследованиях. Арима радуется, что успел вывести Хайсе в «люди», ведь мальчишка мог бы так и остаться в подземельях, подобно подопытной крысе. Он не избегает этого полностью, но все происходит под контролем CCG. На основе данных о полугуле рождается проект «Куинксов». Когда проводятся операции, начальство хочет отдать новых служащих под руководство Сасаки. Арима не знает, чем руководствуются Вашу, но одновременно радуется. Влиять на Хайсе, как и на новых сотрудников, им не удастся. Хайсе тверже, чем могут подумать многие. Когда Кишо хочет сообщить Хайсе новости, ему рассказывают о срыве Сасаки. Это не первое подобное происшествие, но все равно заставляет напрячься. Арима перехватывает подопечного у выхода и отвозит домой. Состояние мальчишки пугает. Он радостно щебечет у следователя в машине, запахнутый плащом, и пускай Арима не видит всех ран, но запах крови в салоне почти оседает на язык. В квартире Кишо ничего не говорит, когда видит, что прячет под собой верхняя одежда подопечного. Арима намерен выдвинуть просьбу о снижении дозы RC-депрессантов для задержания. Установленная сейчас явно была чрезмерна. Мальчишка не признается, но у него подкашиваются ноги, и последние 10 минут он смотрел будто сквозь следователя, не способный сфокусировать взгляд. У Аримы нет сомнений в том, что нужно делать. Судя по выражению ужаса на лице Хайсе, он с ним не согласен, но Кишо все равно ставит перед гулем тарелку с человеческим мясом. Арима сталкивается тогда с тем, что всегда было, но упорно скрывалось Сасаки — с неприятием юношей своей гулей сущности. Они уже сталкивались с чем-то схожим, но этот страх для Хайсе был куда сильнее. Осознание и использование своих сил не вызывали проблем, но питание всегда оставалось больной темой. Хайсе принимали за человека окружающие, и он сам. Он держался за свою человечность, даже в образе гуля. Это не вызывало проблем, он поступал так, как считал правильным, и не переживал по поводу того, кем является. Пока речь не заходила о еде. Кишо мог выйти, как его просил мальчишка, но не захотел. Он хотел показать Хайсе, что в том, что ему нужно есть, нет чего-то ненормального, нечеловеческого, постыдного. Они все живые существа, и не им выбирать, как и чем поддерживать в себе данную жизнь. Кишо не покинет эту комнату, пока Хайсе не съест все. Поймет ли? Главное, чтобы почувствовал. Кишо готов поспорить, что мальчишка чувствует, всего по одному полувсхлипу-полувздоху за спиной. Обернувшись, Арима рассматривает гуля. Хайсе это явно нервирует, но следователь не думает отворачиваться. Кишо может назвать две причины для этого. Первой будет желание показать Хайсе, что в этом мире есть люди, которые принимают его, и такие люди еще будут. Однажды Канеки или другой гуль убьют Ариму, он верит в это, и тогда у таких, как Хайсе, будет возможность быть принятыми этим миром. Вторая причина была в том, что Арима посчитал красивым то, что увидел. Кишо смотрел на хищника. Сильного, дикого, хоть его и пытались приручить. Хайсе был противоположного мнения, но Кишо видел там эстетику, данную природой только хищному зверю. Что-то похожее он уже видел у этого мальчишки еще в их первую встречу. Следователь не собирался отворачиваться от него. Наблюдать за Хайсе в роли наставника оказывается интересно. Он ответственен и умен, многие его уважают, но мальчишка все равно раз за разом в расстроенных чувствах приходит к его кабинету за советом. Кто бы мог подумать, что у него будут такие трудности с возглавлением отряда. Казалось бы, насколько знал Арима, у Канеки Кена не было проблем с ролью лидера, а Кишо никогда не игнорировал схожие черты личностей юноши. С каждым днем следователь все лучше понимал, что Хайсе не останется в этом теле навечно. Дополнительным подтверждением этому служит просьба Сасаки оставить девушку гуля, что знала его как Канеки Кена. Арима не возражает, а позже наслаждается праздником в особняке отряда «Куинксов». Подарок Хайсе оказывается сюрпризом, но греет душу. В один день Арима теряет двух улыбчивых следователей, что были его подопечными. Воздушная и надеющаяся Хаиру и солнечный, заботливый Хайсе покидают мир. Всегда такие яркие розовые пряди волос и блаженный взгляд серых глаз враз поблекли, лишившись блеска жизни под холодными лампами морга. Лишившейся девушки, что была для него как сестра, Ариме грустно смотреть на отчужденность человека, что продолжал представляться следователем Сасаки. Его черные волосы полностью отросли, а глаза потемнели, как если бы он, подобно Хаиро, был мертвецом. Юноша строг, груб и напорист. Кишо понимает, что это больше не Хайсе, раньше чем видит его лично. Одних шепотков рядом хватает. Смотря на механическую улыбку мальчишки, Кишо догадывается, что тот хочет сделать. В конце концов он знает Хайсе, и что бы кто ни думал, Арима был убежден, что так он знает и Канеки. Хайсе отрицал Кена, и Кишо уверен, Канеки следует его примеру, думая, что Хайсе не является им. Глупый мальчишка. Арима знает, что им предстоит, и готовится заранее. Хайсе не мог убить наставника, но Канеки может сразить человека, что с ним так обошелся. Кишо верит в него, хоть и надеется, что его злость не столь велика. Если мальчишка стал за счет их общения и уроков хоть немного сильнее, Ариме этого будет достаточно, чтобы считать их встречу полезной. Из него вышел ужасный наставник для Хайсе. Арима постоянно противоречил сам себе, не зная, какого результата хочет увидеть от мальчишки: то ли следователя — свое куинке, то ли гуля, сравнимого с ним по силе. Кишо не знает, имеет ли на это право, но гордится этим юношей. А еще Арима скучает. Это осознание было неожиданным, ведь Кишо никогда не испытывал привязанности, от которой чувствовал бы зависимость. Но ему не хватает визитов мальчишки в его дом, кем бы он ни был — Хайсе или Канеки. Он скучает по тому, как тот взахлеб читал им вслух новые книги Аримы. Кишо не хватает той открытости и понимания, что было между ними тем свежим, туманным утром. Однажды Кишо зачитывает Канеки стих. В болезненной улыбке, что замечает после, он видит обиду и доверие, что терзали мальчишку. Кишо не давит, но все больше хочет погладить Кена в утешительном жесте по голове. В эту минуту здесь не было никого, кроме них двоих. Только Арима и мальчишка, что умудрялся снова его ранить, какое бы имя он ни носил. Арима не святой. Он делает то, что считает необходимым и правильным, но кто бы мог подумать, что желание взрастить того, кто сможет взять на себя титул Одноглазого Короля, в какой-то миг начнет меркнуть на фоне желания позаботиться о юноше. Арима испытывал к Хайсе чувства, сродни отцовским, но Хайсе ушел. На его месте был Канеки, более сложный, лишь одной сокрытой стороной которого был Сасаки. Кишо хотел поддерживать Хайсе, а Кена он хотел обнять. Безотчетное, но настойчивое чувство сидело в Кишо. Следователь с подростковых лет хотел умереть и продолжал ждать этого долгие годы. К концу этой истории и своей роли в качестве наставника для Канеки, Арима сомневался в своем желании. Как минимум потому, что это казалось лицемерным по отношению к мальчишке. Он учил его бороться, хотел увидеть в нем желание жить и бороться за это, но сам был готов оставить все так просто. В распоряжении Аримы было еще несколько лет, и, смотря на улыбку, полную конфликта, на лице Канеки, Кишо думает, что хочет бороться до конца, что хочет увидеть, чего может достичь этот юноша. У него было несколько мыслей на этот счет, и Арима берется за составление плана. Ему приходится обратиться за помощью многих людей, и во многом его жизнь зависела именно от них. Кишо был готов пойти на этот риск. Пусть он умрет, пытаясь, чем оставит все как есть. Кишо где договаривается, где подкупает, но согласовывает свой план с медиками Кокурии, которые когда-то работали с Кеном и были лояльны к гулю. 0-й отряд он поручает своему бывшему подопечному — Таке Хирако. Он никогда этого ему не говорил, но Таке был одной из главнейших опор в его жизни. Умный, проницательный, холоднокровный и справедливый. Он был одним из первых учеников Аримы, и Кишо не удалось избежать ошибок в отстраиваемых ими взаимоотношениях. Хирако никогда не слышал признания со стороны наставника, но именно ему Арима дарит один из трех клинков своего первого куинке. Второй меч Кишо дарит спустя много лет Хайсе. Им он может доверить тех, за кого был в ответе сам. Имя Хирако и его отряд он пишет первыми в списке следователей, чьей обязанностью становится обезвреживание «гуля SS ранга Хайсе», так как знает: Таке не тот, кто убивает без надобности. Хирако часто был тих, но и столь же наблюдателен. Арима знал, что подопечный многое замечал с самых первых недель их совместной работы. Его же разумность оставляет возникающие вопросы не заданными, что не мешает Ариме видеть на лице еще юного следователя осознание происходящего. Таке знал и понимал больше, чем говорил. Ни Арима, ни Хирако не проявляли сомнений, когда выполняли задания, но оба в безмолвии друг друга чувствовали невысказанные сожаления. Старший следователь не сомневался, когда знакомил Таке с еще не пришедшими на службу ребятами 0-го отряда, как не сомневался и годами ранее, посвящая его в те подробности, что не могли полностью скрыться от его внимательных глаз. После того как Таке видит лица детей, что в скором времени отправят на службу, понять отношение подопечного к роли самого Аримы во всем происходящем не было сложно. Его недовольство, позже приобретшее форму чего-то схожего с ненавистью, не было для Кишо секретом. Таке был из тех, что высказывает все в лицо, смотря прямо в глаза. Наставник многое выслушал от юного следователя в первые годы их совместной работы. Сколько бы времени ни проходило, Хирако не мог принять позицию Аримы. Юноша с его сильным чувством справедливости не понимал бездействие Кишо. Его наставник был силен, взращенные «садом» следователи были готовы пойти за ним, он достаточно влиятелен и умен, чтобы суметь чего-то добиться, но Арима продолжал кланяться перед Вашу, выполнять их указания, оставлять детей в «Солнечном саду» и убивать тех, чья кровь и природа частично была в нем самом. Пожалуй, Кишо мог сказать, что Таке презирал его за это, за то, как наставник, несмотря на необходимость и возможность привнести перемены, продолжал бездействовать и сохранять все свои козырные карты при себе до «конца». Сколько бы Кишо ни говорил с ним о том, как действуют они с Это, Хирако был глух к возможным переменам будущего и мира и мог лишь злиться на то, что Арима не желал менять в реальности. Это стало причиной раскола между ними, рожденной злости Таке к наставнику и позже его ухода из отряда. Таке Хирако глубоко уважает наставника за силу, ум и груз, что он на себе несет, скрытую борьбу за тех, кто не мог выбирать свою судьбу и как им жить. Таке всегда его будет за это уважать, но никогда не простит понимание и вместе с тем долгие годы бездействия. Когда «безликий» во время боя на аукционе принимает вид Бога Смерти перед Таке, желая его лишить решимости атаковать, он явно не ожидает яростного и такого личного удара от Хирако в лицо. Пути наставника и подопечного разошлись, но проходят годы, и Арима нуждается в его надежном плече. Хирако соглашается на перевод к нему в отряд без колебаний. Этот юноша, ставший теперь сильным мужчиной, был тем, кого Арима ставит по правую сторону от себя в свое слабое место — в слепую зону, несмотря на всю сложность их отношений. Таке мог продолжать зло высказываться командиру в лицо, но никогда не подставит под удар его или подростков 0-го отряда. Хирако поддерживает наставника в подступившем «конце» так же, как продолжал делать это все время. Оставлять детей в CCG в прямом доступе для Вашу было чрезмерно опасно для их жизней. Кишо просит Таке вывести их из Кокурии и посодействовать Канеки в побеге. Улыбка на лице Хирако была чем-то столь же редким, как улыбка самого Аримы, но наставник рад наблюдать ее ехидство, а Таке рад наконец посодействовать изменениям «этого дерьмового мира». Написанное Хирако тем же вечером заявление об увольнении, которое он позже выставит коллегам в момент дезертирства из CCG, заставляет посмеиваться уже самого Кишо. Кажется, из него никудышный наставник, его подопечные были слишком дерзки и своенравны, даже те, кто продолжал оставаться на своих постах непричастными. Таке же Арима доверяет в последний день зажим с сильным жеребцом. Впереди предстоял большой спектакль. Его почти бездыханное тело принимает доктор Шиба. Сделав ставку на халатность и активное отвлечение внимания, доктора вынуждают поторопиться с подписанием свидетельства о смерти. Так, создав достоверного свидетеля для Управления и Вашу, уже и в самом деле едва живое тело направляют в морг. Арима не знает, сколько там пролежал, прежде чем его вытащили. После отыгранной роли его с едва теплящейся жизнью наконец отправляют на так необходимую операцию. Пока хирурги в подполье боролись за его жизнь, план Аримы продолжал реализовываться. Уже несколько недель в мед. отделе CCG были организованы сбои в системе охлаждения. Не опасные, небольшие, но заметные. Сейчас же система в очередной раз дала сбой, нарушая работу. К моменту, когда кто-то спустя день-другой зайдет в заветное отделение морга, их там будет ожидать жар и смрад разлагающихся тел. На месте, где лежал Арима Кишо, было почти неузнаваемое тело. По результатам тестов выяснится, что оно принадлежало седовласому мужчине в преклонном возрасте с глаукомой правого глаза. В силу биологических особенностей, идущих от его происхождения, в базе CCG отсутствует его ДНК, но посвященным должно быть достаточно тех «невозможных» для доктора Шибы данных, что удастся собрать с тела «Аримы Кишо». Так нелицеприятно, совсем не эстетично умер следователь особого класса Арима Кишо, также известный как «Белый Бог Смерти». После операции, по окончании которой Кишо не приходил в себя несколько дней, врачи сказали ему, что он выжил во многом благодаря тому, что никаких серьезных повреждений внутренних органов не было. Мальчишка спас его. Кишо улыбался каждый раз, как думал об этом. Он рад, что выбил для себя эти несколько лет. Он хочет поговорить с Кеном. Порой все оказывается проще, чем кажется. *** День в Токио теплый и на редкость солнечный. После событий, что потрясли Японию, а с ней множество стран, нынешняя погода даровала ощущение долгожданного мира, за который они боролись. Впереди их ожидал очень долгий путь, но начало было положено. Гули и люди могли стоять бок о бок, не боясь за свои жизни и жизни их семей. Такие как Кими и Нишио могли, не скрываясь, держаться за руки, а дети — делить детские площадки. Едва не вымершие в Токио гули хватались за жизнь подобно утопающим, но впервые люди протягивали им руку помощи. В разных странах, в городах, день за днем в свет выходило все больше гулей. Дискуссии в правительстве и среди обычных граждан с каждым днем все сильнее набирали обороты, все новости были лишь об одном. Не было сражений, но было общение и попытки прийти к договоренности. Гули просили места под солнцем взамен на взаимное соглашение о ненападении. Ответ еще не был озвучен, но те, кого было принято считать нечистью, уже не могла скрыть в себе тень. Гули Токио долгие месяцы были вынуждены прятаться в канализациях без каких-либо удобств и еды, выживая, уподобившись крысам. Оказавшись теперь на поверхности, представ перед следователями, общественностью и всем миром, они сняли с себя маски и теперь предпочли бы умереть, чем отказаться от ощущения солнечных лучей и ветра на коже. Свет полнился отчаянной решимостью гулей, что хотели мирного существования. И мир медленно, боязливо, но уступал, а гули стояли на улицах в компании братьев по оружию из расформированного CCG и не могли сдерживать слезы боли и счастья, как и бывшие следователи не могли сдержать слезы сожалений и надежд. Среди них было столько неправых. Это принесло обеим сторонам множество потерь, но подобно Тоуке, Хинами и Акире Мадо каждый сталкивался со своим неприятелем, у которого отнял так много и который отнял не меньше у них. Бессильные слезы сожалений — единственное, что они могли предложить друг другу. Решение не было принято, ответ не был озвучен, но ни у бывших следователей, ни у гулей не было сил и желания вновь вставать друг против друга после всех слов, которые были сказаны. Не могли люди, смотря на сирот, что были под присмотром Аогири и Антейку, заставить этих малышей страдать. Детей не бывает своих или чужих. Они дети, что желают голубого неба над головой и увидеть своих родителей, братьев и сестер. Эти же выросшие сироты закрывали собой младших и боролись за будущее для них. Канеки мог вздохнуть полной грудью. Впереди их ожидало еще много работы, но уже сейчас велась подготовка для создания организации, половина сотрудников которой была отобрана из распущенного CCG. Другую половину составляли гули Цукиямы, Банджо, Наки и просто значительная часть тех, кто последовал за Канеки. Роль Кена в Токийском Комитете Безопасности еще не определили, но он сам вызвался оказывать помощь и поддержку со своей стороны, если его силы понадобятся. Канеки никогда не сможет жить спокойно со знанием того, что ему приходилось совершать, и он всегда будет виновен в смертях, что произошли. В хаосе происходящих перемен и необходимостью смиряться с потерями, произошедшими во время трагедии, что позже назовут «Драконьей войной», Канеки не подвергался суду, как не судили многих других людей и гулей. Главными судьями были они сами, и Канеки собирался делать все, что в его силах, дабы принести в этот мир больше пользы, чем он причинил вреда. Это не было искуплением, попыткой извиниться или оправдаться, но принятием на себя ответственности за содеянное. Как все пришло в относительное спокойствие, Канеки и Таке Хикаро, попросив помощи у еще нескольких бывших следователей и гулей, отправились на поиски детей из «Солнечного сада». Было очевидно, что многие уже погибли, став жертвами не обошедших их экспериментов, но они надеялись найти хоть кого-то. С помощью оставшихся в живых членов 0-го отряда им это удается, но лишь одного взгляда на лица подопечных Аримы хватает, чтобы понять, что найденные спустя недели поисков 6 ребят — невероятно маленькое число для тех детей, которые были в «саду». Эти дети стали еще одним маленьким шагом навстречу в понимании людей и гулей. Они были и не людьми, но и не гулями, а ступенью между их видами и теми, кто нуждался в помощи. Помимо всего, эти дети были тем, что неизбежно должно было прийти в этот мир после того, как люди и гули стали способны проявлять понимание друг к другу. Детей, подобных этим, неизбежно должно было стать больше, и теперь наряду с уже начинаемыми исследованиями регенеративных способностей гулей и поиском альтернативной пищи для них обсуждалась необходимость в исследованиях над продолжительностью жизни полулюдей. Не далек тот день, когда к врачам за помощью обратится девушка. Не важно, кем она будет: человеком ли или гулем. Она, как любая мать, будет просить спасти ее дитя. Как ей могут в этом отказать? Пока что все это было впереди, но они двигались в нужном направлении, уже не обращая внимания на препятствия и терзаемые вопросом этики правительство. Что бы им сейчас не сказали, гули не уйдут, как и не прекратит свои изменения мир. Сейчас же Канеки возвращался с очередного собрания, на котором члены правительства, бывшие следователи и уважаемые гули Токио, что до этого не были раскрыты и теперь представляли своих собратьев, искали варианты мирного сосуществования и обсуждали подлежащие изменениям аспекты. Роль Канеки в этом была не слишком велика. Он не был политиком, как и не очень хорошо разбирался в работе с массами. Его присутствие там было обусловлено его заслугами и выбором его кандидатуры другими гулями, как одного из их представителей. Кен не был против. Как-то незаметно для него самого, Канеки и в самом деле стал тем, кого окрестили Одноглазым Королем — олицетворением их общих надежд и верой в будущее. Помимо прочего на поверхности оказалась и правда о ролях Это Йошимуры и Аримы Кишо в произошедшей революции. Канеки это не умалчивал, рассказал обо всем буквально сразу, как была организована их банда. Многие не верили и реагировали на роль Бога Смерти агрессивно, но равнодушие Канеки на их высказывания и попытки переубеждения заставляли судачить об этом лишь больше. Когда кто-то с ядом в голосе спустя дни спросил у Кена, а в самом деле ли он убил следователя особого класса, то Канеки честно ответил, что предпочел, чтобы этот человек остался жив. Больше с вопросами к нему не лезли. Те, кто знал об этой вещи, смотрели на нее и Канеки с непониманием. У зажима для галстука с гордо вздыбленным на нем конем была долгая история и столь же тяжелый путь. Зажим сломался в первые же несколько дней после побега с Кокурии. Канеки пришлось исхитряться, чтобы не потерять непострадавшую фигуру коня. Ему удалось повесить его на цепочку, которая долгое время не покидала его шею. Этот же конь спас его из бездны своего разума и тела «дракона». Как выдалась возможность, Канеки отнес зажим к ювелиру, и тот помог сохранить изящное творение другого мастера, поставив на место сломанного зажима элегантную вертикальную булавку. Именно на нее, теперь не покидающую жилет или рубахи Канеки, смотрели люди с непониманием. Среди них были знакомые с историей ее приобретения Урие, Сайко и Муцуки — его бывшие подопечные из отряда куинксов, а также Мадо Акира. Канеки нечего было им сказать, кроме слов, что говорил когда-то гулям. Он бы хотел, чтобы Арима Кишо был жив. Канеки остановился, подставляя лицо ветру. Парк не был безлюден, но небольшое число отдыхающих никак не беспокоило. После душных залов заседаний Канеки не мог противиться желанию подольше остаться на свежем воздухе. Погода несла в себе долгожданный покой, и Кен упивался этим чувством. Почти не глядя, он брел все дальше через деревья к холмам. То тут, то там пробегали молодые люди или прогуливались пожилые пары. Кто-то играл с собакой, а другие сидели с семьей на пикнике. Канеки впервые со времен, что стал гулем, был готов сказать, что чувствует себя частью этого мира. Бредя все дальше, он пришел к месту, что уже успел полюбить. Это был небольшой холм, что чуть возвышался над остальными. С него можно было рассмотреть пространство парка, что постепенно переходило в лесной массив заповедника. С другой же стороны один за другим вырастали здания Токио, но не перекрывали горизонт и небо, как это было в центре. Присаживаясь на траву, как есть, в строгих брюках и с книгой в руках, Канеки наслаждался атмосферой этого места в этом дне. Его зрение стало как никогда четким, и он с удовольствием рассматривал каждую мелочь. Ветер растрепывал волосы, выставляя на показ следы на его лице и узоры, испещряющие шею. Все это — следствие того, что врачи-эксперты назвали «эволюционированием». Что ж, его это не беспокоило, если он мог жить дальше и помогать тем, кого считает своей семьей. В Кокурии, будучи на грани смерти, он решил, что хочет жить и что будет ждать и искать то, ради чего будет хотеть это делать дальше. Понимание простой истины, как всегда, приходит к нему поздно. Примерно тогда, когда он начинает бояться потерять сломанный зажим и ищет для него цепочку. Он смущается своих действий, но будто чувствует чужую руку у себя в волосах и держит сломанный зажим у себя на шее. Осознание появляется тогда, когда перед лицом Канеки кидают головы двух подростков из 0-го отряда. Это были дети, которые считали Ариму Кишо своим отцом, отказавшись от тех, на которых указывали их гены. Тот юнец перед Канеки отнял жизни у тех, кого воспитывал Арима. Он отрубил головы тем, что остались после Кишо. Арима Кишо вверил ему этих подростков, роль Одноглазого Короля, гулей, этот жестокий мир. Арима верил в него и обещал, что будет бороться сам. Канеки не знает, увидит ли его когда-то, но Кишо хотел увидеть его «в конце». Арима пытался научить его желать жить. Плевать как. Жить, даже если придется делать это некрасиво. «В жизни вообще нет эстетики». «Я думаю еще побороться, Канеки». «Давай». Канеки боролся за тех, кто был еще жив, за надежду и за себя. Он хотел жить. Арима Кишо мог быть еще жив, и тогда Канеки должен постараться, чтобы встретиться с ним вновь. Арима хотел поговорить с ним о чем-то. У Канеки тоже было, что сказать. Но сможет ли? Прошло более полугода. Мир забывал, что когда-то в нем был человек, которого называли «Белым Богом Смерти» и был равнодушен к тому, кто был еще жив и был подобен тени, темному отражению. Он ждал его, уже развеяв ту тьму, в которой его самого звали «Черным Богом Смерти» и в которой Арима мог ослеплять. Канеки уничтожил то бытие, в котором они оба должны были быть убийцами. Канеки оставалось продолжать надеяться, ждать и делать то, что было ими начато. Солнце чуть припекало, ветер обдувал легкой свежестью. Над головой красовались яркая голубизна неба и пух облаков. Почва под скрещенными ногами теплая, обласканная солнечными лучами, а если прислушаться, то можно было услышать звуки пения первых цикад. Звук, наполненный ностальгией для любого из жителей, так же, как и шелест страниц на ветру. Трава под руками была совсем сочной и молодой, и часто душистой, как ветви полыни недалеко. Запах горький, но свежий. — Тебя оказалось сложнее здесь отыскать, чем я думал. Канеки не шевелится. Не решается сдвинуться хоть на миллиметр. Он правильно однажды сказал. Если люди, что он потерял, однажды вернутся, ему было бы страшно. Он боялся бы, что они опять исчезнут. Тогда это были лишь мысли, но сейчас это было тем, что он ощущал. Неужели мираж, навеянный теплом дня и его собственными надеждами? — Сегодня солнечно, — продолжает настаивать голос рядом с ним. Осторожно сглотнув, юноша все же решается заговорить. — Это все, что вы можете сказать, Арима-сан? Канеки все же оборачивается, дергано, почти до неестественного состояния. Надобности в этом не было. Арима стоит уже достаточно близко, по левую сторону от юноши. Он даже не смотрит на Канеки, лишь вперед перед ними, на залитые светом холмы. — Растерял все ощущение прекрасного, Кен? Сегодняшний день стоит того, чтобы на него обратить внимание. — Помимо погоды я вижу в этом дне еще что-то привлекающее внимание, — настаивает Канеки. Арима похудел. Черты лица хоть и расслабленные, но кажутся осунувшимися, чуть поблекшими, не такими яркими, как всегда. Это же придает его виду больше мягкости. Умиротворенное выражение лица, руки в карманах брюк, ветер в волосах. Ранее часто ранящее равнодушие теперь казалось ставшим чем-то иным. Все в нем так и говорит о спокойствии. — Соглашусь с тобой, — улыбается краешками губ Кишо, а Канеки почти чувствовал, как кровь собирается прилить к щекам, но не хватало сил за это стыдиться. Оказывается, он все еще на это способен. Ему через столько пришлось пройти за свои 20 с небольшим лет, но перед Аримой он продолжал казаться себе несмышленым мальчишкой. — Кажется, ты возмужал, — замечает Арима легко. С каждым словом Канеки чувствовал себя все более неловко, и вместо прямого ответа нервно проводит плечами и отстраненно говорит: — Столько времени прошло, изменения неизбежны. — Я тебя смущаю? Арима задает ему этот вопрос, глядя в глаза. Мужчина наконец повернулся к юноше лицом, но Канеки уже был и не рад этому. Надежды сохранить серьезный вид рассыпаются вместе с пробирающимися на лицо неловкостью и краской. — Вам, кажется, это доставляет удовольствие, — все же удается не растеряться Канеки, но удержать взгляд на лице бывшего наставника не получается. Небо оставалось очень ярким. Да, оно. — Не без этого. Ты совсем как во времена работы в моем отряде. — Хотите сказать, что я как Хайсе? Канеки напрягается. Ему не нравится, куда сворачивает разговор. — Хочешь сказать, что ты не он? — Боюсь, что вы воспринимаете меня не тем, кто я есть. — Скажешь, что это не ты заставляешь беспокоиться своих близких своей заботой о них? Или что это не ты любишь стихи, хоть они часто вынуждают тебя грустить? Не ты постоянно тянешься за книгой в свободную минуту? Предательски лежащую рядом книгу со словами Аримы треплет ветер, пролистывая страницы. Канеки смотрит себе в колени, отказываясь в очередной раз уступать Кишо. В нем просыпалось упрямство. — Вы будто готовились к этому разговору, Арима-сан. — Ты отрицал ту сильную, опасную сторону себя, которой пришлось пережить многое. Я не удивлен, что сейчас ты отрицаешь сторону, которая позволяла себе быть ранимой и доброй. — Ранимой и доброй? — переспрашивает Канеки. — Таким вы видели Хайсе? — Твое нынешнее поведение говорит больше твоих слов. Думай, что хочешь, но ты все тот же человек, что читал когда-то вслух Хинами и мне. — Откуда вы знаете, что я читал Хинами? Кишо демонстрирует, что его привычка не отвечать на кажущиеся ему очевидными вопросы, осталась при нем. Его чуть небрежная ухмылка сама говорит: «Она ведь была ребенком, а ты — это ты». Канеки отворачивается от мужчины, обдумывая его слова. Прошло уже много времени, и пускай он принимал жизнь Хайсе, часть его продолжала противиться. Они были одним человеком, как и сказал Арима, пусть и по-разному проявляли свой характер. Но время шло, а Канеки по-прежнему не мог представить, чтобы его поведение или слова стали схожи с теми, что использовал Хайсе. Тогда он был открыт, даже счастлив, и у него не было причин и барьеров, что не позволяли ему быть столь добродушным. Возможно, Канеки был кем-то подобным очень давно, но вспомнить уже не мог. Когда это было? Перед тем, как его жизнь изменилась, изменив его природу человека? Вероятно, Арима был прав: Канеки и Хайсе — один человек. Кен не противился этой мысли. Больше его беспокоило ощущение того, что Хайсе — его сторона, которая была уже пережита и давно канула в небытие под воспоминаниями прожитых событий. Канеки не нравилось, когда ему напоминали про Хайсе. Пусть они и были одним целым, но Канеки не чувствует, что может когда-то быть тем юношей. — Кен, — зовет Арима, опуская при этом руку Канеки на голову, растрепывая волосы сильнее, чем это сделал ветер. Мужчина присаживается рядом с юношей на корточки, убирая пряди с его лица. Вынужденный повернуться к Кишо, Канеки был смущен его действиями. Он бы предпочел, чтобы белые волосы продолжали стоять преградой для его глаз. Смотреть на Ариму сейчас было очень неловко, но из-за настроя бывшего следователя в этот миг отвести взгляд от него не казалось возможным. — Ты через многое прошел. Следы на твоем лице и шее говорят об этом сами за себя. Они не уйдут, не уйдут воспоминания, как и не уйдет та часть тебя. Что бы там ни было, она останется в тебе и позволит себе проявлять себя так, как ей будет удобно. Не стоит переживать об этом. Канеки казалось, его сердце никогда не билось так громко и надрывно. Ему не удавалось мыслить связно. Из него так и рвалось что-то несерьезное и абсурдное, но на деле язык казался неподъемным. Этот человек… Арима чуть улыбнулся ему, снова взъерошил волосы и невесомо держит Кена за плечо. Он чуть задевает булавку на лацкане жилета юноши, когда через секунды отстраняется и легко садится на траву. — Ты еще не знаком с этой книгой Тони Моррисон? — Кишо берет книгу, которая забытая Кеном лежала между ними. — Считают, она здесь пошла по своему излюбленному типу повествования. Большую часть внимания уделила разбору и описанию мыслей и чувств героев. Это одна из ее сильных сторон. Кишо говорил легко, проходясь по страницам руками, пролистывая, а Канеки в этот момент не был уверен, что его слышит. У юноши кровь все шумела в ушах, и казалось, узоры на шее и следы на лице горели огнем. В это мгновение он будто чувствовал все: ветер в волосах, в траве, слепящее солнце, лучи, проходящие сквозь листья, щебет птиц, шум города и вибрацию от голоса Кишо в груди, на шее, лице, в руках, на кончиках пальцев рук и ног. Пока юноша сидел, смотря то ли на свои ноги, то ли просто вперед, Арима продолжал говорить вплоть до того, пока не нашел закладку среди первых десятков страниц. Кишо убирает ее и начинает читать. В теле мужчины не видно напряжения. Он сидел, опершись локтями на колени, и неторопливо перелистывал страницы по мере их прочтения. Его фигура выглядела расслабленной. Канеки сидел рядом почти неподвижно, ловя каждый звук в воздухе. Он слушал Ариму очень внимательно, но мысли его были далеки от строчек книг. Здесь. Сейчас. Он был уверен в том, какие воспоминания должны быть в этом дне, под этим болезненно ярким синим небом и с ощущением запаха полыни внутри. Казалось, в этот момент «нечто» достало до критической точки. Канеки не дает себе думать или медлить, он давно знал, как следовало поступить. Так что, когда Арима продолжает, будто и не видя его, читать, Канеки, зная, что будет быстро замечен, распознан и при желании отстранен, стремительно подается вперед, готовый упасть. На Ариму, в пропасть стыда, неуверенности, неизведанного. Но Канеки не уступает этому волнению и в смешанном, чуть смазанном движении приникает к губам Кишо, как есть, на середине зачитываемого предложения. Выходит невесомо, почти невинно, куда-то в уголок губ. Кен не отстраняется, настаивая, позволяя своим движениям быть ярче означенными, он сдвигается чуть вбок. Канеки не решается просить, а Арима кажется почти равнодушным, лишь будто случайно поворачивается навстречу, но взволнованный Кен хватается уже и за это небольшое движение. Он не был уверен, как человек, готовящийся прыгать в бездну. Никогда не знаешь, что там. Ты предполагаешь, строишь надежды и планы, порой даже убеждаешься наверняка, но стоя у обрыва перестаешь быть уверенным даже в своем «я». Так и Кен, задержав дыхание, бросался туда, где не знал, как его примут. Но ощущая сейчас чужой, легкий, будто примирительный поцелуй, Канеки мог позволить своему сердцу рваться из груди не в ударах волнения, почти страха, но ликования и упоения. Канеки отстраняется медленно, в нерешимости. Его щеки пылали, а следы на теле будто залили расплавленным железом. Он чувствовал каждую пульсацию, что потоком расплывались по дугам узоров на его шее, как что-то вспыхивало на щеках. Он чувствовал все это столь же ярко, как губы Кишо на своих всего мгновение назад. Арима не смотрит на юношу, а остается сидеть в той же позе, что и был. Кен ожидал его слов как что-то решающее, важное, он хотел знать, что Кишо ему скажет. Но Арима ничего не говорил, не смотрел, лишь чуть улыбался. Канеки видит, как бывший следователь набирает воздух, чтобы что-то сказать, и юноша сам замирает в ожидании. Арима же с улыбкой дочитывает предложение, на котором был прерван. Канеки удивлен и так взвинчен, что готов ударить бывшего наставника за это подтрунивание над ним, но оказывается из-за волнения не способен произнести и связного слова. Пока юноша пытается обрести достаточно спокойствия и контроля над собой, Арима с несходящей с лица улыбкой читает дальше, а ветер обдувает их горящие лица. Долго Канеки не дает Кишо читать, прерывая примерно на пятом предложении. — Арима-сан. Юноша смотрит на Кишо настойчиво и упрямо, не допуская возможности его проигнорировать. — Мое имя звучит по-другому, — все еще не отрывая глаз от букв, поправляет его Арима. — Кишо. Мужчина поворачивается к уверенному взгляду мальчишки. Он не зол, не обижен, чуть раззадорен и уверен. Канеки тянется к книге, прикрывая ее в руках Аримы. — Это не смешно, Кишо, — немного сконфуженно улыбается Канеки, а Арима припоминает, что примерно с таким же выражением лица Хайсе сидел перед Акирой после выдаваемого каламбура. — Прости, — признает свою вину Кишо, не сводя глаз со снова заливающегося краской лица юноши, — я не хотел тебя обидеть. Кишо тянется рукой к пылающей щеке. Его пальцы кажутся Кену холодными, и чувствовать их сейчас поверх полос отметин оказывается очень приятно. Но Арима не задерживается там долго, ведя пальцами по скуле вниз, к линии челюсти, к подбородку. — Ну что за мальчишка? Кишо тянет Кена к себе, не давая усомниться в своем отношении к нему в новом уверенном поцелуе.