Один человек

Где-то там, за стенами раздаются шаги. Они спокойны, тверды и непоколебимы. Это одна из тех немногих вещей, которые он знает наверняка. Разве их можно забыть? Тот инстинктивный ужас, что приходит вместе с ними. Кто это? Почему волосы на загривке встают дыбом? Почему пальцы дрожат? Почему эти шаги хоть как-то отличаются от всех других? Вместе с этими вопросами и шагами, что отпечатались на подкорке сознания, в голове осталось также непроходящее и стойкое чувство потери. Кто-то был в этой голове, кто-то был в той части сознания, которой хотелось защищать и которая должна была приносить тепло этому телу. Но вместе с собственным именем исчезло и понимание, что было там, за этим страхом. Однако наличие одного этого чувства уже достаточно, чтобы ступить ближе к шагам за стеной. — Там кто-то есть? Никто не реагирует на его хриплый шепот. Ватные ноги совершенно непослушны и едва делают пару движений. — Кто там? — продолжает настаивать заключенный. Эмоции придают голосу больше сил, но совершенно забирают их из закостеневших пальцев. Шаги не замирали ни на секунду. Они оставались глухи — и лишь, будто в издевке, начали удаляться. Страх перед ними не исчезал, но страх за нечто важное был сильнее. — Стой! Еще одна попытка приблизиться. Не получается совершить даже шаг. В нем не осталось ничего, отдаленно напоминающего ту силу, что скрывалась в человеке за пределами комнаты. Однако и попытки порой бывает достаточно. Не то ползком, не то падением, но ему удается добраться до преграды, разделяющей их. Это дверь. Режущий ноздри запах дает понять, что она из железа. Глухой стук от удара падающего тела не оставляет сомнений в толщине этой преграды. Заключенный продолжает цепляться за гладкую поверхность пальцами, которые охватил тремор. Руки были столь заледеневшими, что металл под ними казался до омерзения теплым. — Выпустите меня! Его крик оглушал своей силой и душераздирающим отчаянием, но стены вокруг поглотили этот неразборчивый, кашляющий хрип с обычным, присущим им, холодным безразличием. — Номер 240. Еда. Скрежет пластика о каменный пол означает тот момент, когда каждая мышца оказывается в напряжении. Внутренности уже давно скручены от голода. Запах исходит невероятный. Сладкий. Такой, что не веришь своему обонянию. Так соблазнительно, что сомневаешься в реальности. А дозволено ли это есть? Это ловушка? Вместе со слюной во рту появляются и сомнения, подозрения. Запах настолько притягательный, что вызывает отвращение само наличие желания ощутить его на языке. Он не будет это есть. — Выпустите меня! Выпустите меня! Выпустите! Он не ощущает, как прикладывает силу. Силу? Смешное название для тех усилий, что он прилагает. Однако и их хватает, чтобы услышать скрежещущий звук. Он не понимает, что это такое, как и не ощущает боли от ломающихся, давно почерневших ногтей. Он осознает только то, что это не приносит никакого эффекта, но разве в силах он остановиться? Нет. Не сейчас, когда перестали быть слышны какие-либо движения снаружи. Его не могли тут вот так просто оставить. — Я должен идти! Я должен… спасти! Я должен! Шаги, что могли хоть как-то повлиять на происходящее, на место его нахождения и на его состояние, уже не было слышно. — Выпустите! Он ощущает это молчание физически. Оно не напряженное, не болезненное, оно просто чувствуется кожей. Он не видит владельца шагов, он многие дни жил во тьме слепоты, но он знает, что тот смотрит на него. Очень вовремя. Он смотрит на него, когда голос сорван, а на месте ногтевых пластин остались лишь жалкие серые отростки. Голос снова хриплый, но того, что есть, достаточно. Ощутив под пальцами плотную ткань чужого пиджака, уже ничто не заставит его разжать кулаки. Этот человек не уйдет. — Мне нужно идти. Я должен… Я нужен… им. Он не знает, кто эти «они». Вертится на кончике языка, вот-вот вспомнит. Но даже если нет, он знает, что ему необходимо защитить. — Я должен… — Они мертвы. Звук чужого голоса оказался холоднее бетона под голыми ногами, тверже стали двери камеры. И равнодушнее заключенного к собственной жизни. — Все они. — Следователь Особого Класса Арима?! Мозг сопоставляет голос и имя, в отличие от сознания, которое не знает этого человека. Но этого и не надо. Инстинкты говорят сами за себя. Ведь это владелец шагов. Он — это страх, безысходность и парадоксальная капля веры. Этого достаточно для идентификации личности. — Вы не должны… — Я убил их всех. Колени бьются об пол, но кулаки упрямо сжаты. «Они» умерли? «Они» убиты? Убиты рукой этого человека. Следователь Безысходность. Что с «ними»? Зачем он это сделал? Почему не выпустил? Этот человек... кто он? Кто «они»? Почему от потери «их» слезы текут, пускай те и ощущаются гуще? Почему он не может за «них» убить Следователя Особого Страха? — Что? Тогда! Где они?! Почему?! — рвутся наружу бессвязные речи. Он разжимает руки и тянется к лицу, лишь на секунду успев мутным взглядом увидеть белые волосы Следователя Особого Класса Аримы. Человека, который давал нереальную крупицу веры, которая ушла вместе с возможностью видеть эти белые волосы. Он делает вздох. Кажется, он вновь лишился голоса. А пальцы все трясутся, густые слезы льются, на месте глаз — окровавленная пустота, содранные ногти лежат под измазанной кровью дверью, на месте воспоминаний о «них» — лишь жалкое убитое ощущение, а на месте Канеки Кена — опустошенный безумец.

***

— Номер 240. Еда. Раздается скрежет пластика, проезжающего по бетону. Комнату заполняет сладкий, манящий аромат. Парень проводит рукой по выступившим ребрам через ткань сорочки заключенного. Голод достиг той стадии, когда парень уже не понимает, голоден ли он на самом деле. Должно быть, он не ел уже столько, сколько себя помнит. Правда, оценивать этот временной отрезок он не решился бы. Он потерял ориентиры, если они когда-либо были. Пластиковый поднос наполнен мясом. Его привлекательность говорит парню о его собственной природе сама за себя. Осознание себя не человеком — легкое, не беспокоящее, просто имеющееся. Куда больше его напрягает ощущение пустоты на месте фигур семьи, друзей, собственного имени. У него остались лишь приходящие безумные ведения из снов и крупицы воспоминаний. Стихи. Здание начальной школы. Больница. Библиотека в университете. Запах молотого кофе. Самолет в небе. Направленное в лицо острие. Это его воспоминания? Что из того — воспоминания, а что — выдуманные образы? — Кто я?.. — пальцы навязчиво сами тянутся к глазам, патологически продолжая расчесывать. Незнание ответа на этот вопрос тяготит его, но есть вещи, которые он почему-то не подвергает сомнению. Это мясо, такое естественное для поглощения его телом, вызывает отторжение, которое он не способен себе объяснить. Каждый раз с мыслью о голоде и образом манящего аромата приходит весьма четкая мысль: «Я не буду это есть». Так что охраннику каждый раз приходится забирать по-прежнему полный поднос. — Сэр, — обращается к начальнику тюрьмы следователь особого класса, в недавнем времени вновь заглянувший в камеру пойманной им сколопендры, — 240-й… Он всегда такой? — Да. Ревет ночи напролет. Хуже младенца, — следует пренебрежительный ответ. — Кажется, ему снятся кошмары. Постоянно раздирает себе глаза. Они все в гное. Мерзкое зрелище. Да еще и не ест. Такими темпами он сдохнет от голода. Оно и к лучшему. Арима не считает нужным больший ответ, чем одно сухое «спасибо». Состояние номера 240 кажется Следователю особого класса перспективным. Его сила, амнезия, принципы и сознание, проступающие под медленно успокаивающимся безумием. С ним есть смысл работать. Следователь рассчитывает получить от этого полугуля максимум из возможного. Арима был человеком, который отказался от убийства и привел в камеру этого сломанного, лишившегося рассудка гуля. Он подписывал бумаги о мерах заключения номера 240 своим именем и имеет право голоса в вопросах, касающихся этого заключенного. Он был тем, кто сохранил его жизнь, воспользовавшись своим правом на владение. И следователь особого класса Арима намерен предоставить этому гулю, некогда бывшему человеком, возможность доказать, что он полезен. Он будет новым куинке в руках следователя, и Арима приложит все усилия, чтобы этот «куинке» не уступал в мощи ему самому. Иначе какой в нем смысл? Для этого сначала надо привести номер 240 к разумному, цивилизованному мышлению и поведению. Мальчишка расцарапывает глаза? Арима даст ему причину желать видеть. Он не ест? В следующий раз следователь принесет ему то, от чего он не будет отказываться. Это не было временем еды. Парень это знал точно. Еду приносят не так часто, чтобы не заметить открытие створки в двери на несколько дней раньше установленного. Парень непроизвольно дергается, ожидая худшего, но в створку продвигают книгу. Обложка еще не успела обветшать или повредиться. Книга кажется почти новой. В окне в двери парень различает силуэт человека с белыми волосами, который, уже уходя, говорит ему: — Если этого не хватит, я принесу еще. Заключенный не может сдержать удивления в своих движениях. Он здесь уже достаточно долго, чтобы осознать, что подобное не типично для поведения надзирателей. Кто этот человек? Он следователь? Как же его зовут? Что-то неясное просится на язык, но так и не обретает форму. Шаги мужчины стихают. В них парень будто слышал характер этого человека. От их звука у юноши панически перехватывало дыхание, а кожу покрывало мурашками. Сердце долго не восстанавливало нормальный ритм, но спустя минуты он все же приходит в норму. Парень смотрит на книгу. Что же там будет, в этой книге? А за этими шагами? Парень подумал о том, что не знает, ради чего ему желать жить. Может, ради жизни самой, а может, чтобы узнать, что там дальше — в книге, за дверью, за тем человеком. Сомневаться, тянуть ли руки к напечатанной истории, он не стал. Книга была прочтена уже через сутки. Парень не может сказать, понравилось ли ему, он не знает, с чем сравнивать, но он определенно хочет быть на это способен. Поэтому он надеется, что это будет не единственное произведение в его руках. Спустя два дня тот же мужчина приносит ему еще две книги. Он не пытается забрать у него предыдущую, и парень этому рад. Он не был готов расстаться с тем, что подарила ему та история. Ему нужно было физическое доказательство, что она была в его жизни, на этих страницах. Ведь кто знает, будет ли она завтра в его памяти. Сохранит ли его память хоть что-то. Беловолосый мужчина уже уходил, когда парень обратился к нему: — Вы следователь… я знаю вас? — это звучит как вопрос, но парень до сих пор не уверен, что должен вкладывать в интонацию. Он его знает. Он чувствует это шевеление страха на задворках сознания. Однако знает ли? Что за имя у этого человека? Кто он? Но ведь этот образ… он осязаем где-то в голове. — Не помнишь меня? Парень не отвечает, а мужчина не поворачивается к нему лицом. — Я тот, кто тебя сюда посадил. Эта новость не находит ни в сознании, ни в душе парня никакого отклика. Кто-то должен был это сделать. Причин, почему это не должен был быть человек за дверью, от которого даже сейчас парень хочет инстинктивно держаться подальше, нет. Само собой, его проявление внимания принесенными книгами дало заключенному ощущение чего-то большего, чем окружающие четыре стены, но не обманывало. Он все еще заключенный, а люди снаружи — его надзиратели. Этот человек нес опасность. — Вы Бог смерти? — Я Следователь Особого Класса Арима Кишо. Следователь все же оборачивается посмотреть на заключенного через небольшое окно в двери. У него на лице нет ничего, что он мог бы ожидать. Мальчишка спокоен, стоит лишь чуть склонив голову. Его глаза все еще воспалены. На них были вертикальные следы царапин, но это казалось Ариме решаемой проблемой. Через два дня он планирует принести еще несколько книг. Как и ожидалось, очевидно имевшаяся раньше любовь к литературе может быть и после амнезии. Следователь будет пользоваться этим знанием. — Спасибо за книги, Арима-сан, — осторожно благодарит заключенный и неуверенно отступает вглубь камеры. Арима пишет отчет CCG. Его намерения принимают, но соблюдают осторожность и ожидают больших результатов, прежде чем предпринимать какие-то действия по отношению к номеру 240. Его просьбу о смене питания для заключенного удовлетворяют. Так что в следующий раз номеру 240 предоставляют поднос с иначе пахнущим мясом. Мясо является гульим, и во избежание возможных психических отклонений из-за особенностей гульего каннибализма количество еды уменьшили. Парню было необходимо питаться. Его состояние было слишком близко к грани. Заключенный все же разрешил данную проблему для следователя особого класса. Он съел ту скромную порцию, что ему предложили. Так 240-го привели к новому режиму питания. Если со временем признаки психической нестабильности не будут возрастать, количеству еды вернут стандартные объемы и временные рамки. Арима продолжил пару раз в неделю заносить номеру 240 книги. Чаще всего это были его личные книги, и выбор каждой из них он совершал, тщательно обдумав. Строить полное мироощущение опустошенного из-за своей психической нестабильности номера 240 следователь не собирался. Но оказать влияние рассчитывал. Из-за этого основная масса печатной продукции, что приносил заключенному Арима, отвечала в первую очередь вкусовым предпочтениям самого следователя. Он пытался привнести в истерзанное сознание что-то неконфликтное, мирное. Что-то, с чем ему самому будет легче работать и на что опираться. Эгоистично, но следователь считал это оправданным. Сам номер 240 не пытался проследить какой-то логики в действиях следователя особого класса. Ему это не нужно. Он лишь старательно впитывал в себя все, что было ему предложено. Литература помогала ему понять себя, и это было приятное чувство. Он познавал себя за их счет. Приходило осознание того, что он за человек. Понимались, или, может быть, строились заново ценности, приоритеты и принципы. Мучающие его во сне кошмары, ранее приходившие и наяву, постепенно уменьшались. Они не исчезали полностью, но теперь они не вызывали навязчивых мыслей, как и не вынуждали его просыпаться от бесконечных криков, переходящих в истерики. В кошмарах его преследовал образ беловолосого юноши. Даже если он бездействовал, он продолжал показывать ему ужасные сцены. Заключенный не знал этого человека во сне, как и не знал тех сцен, что ему являлись. Из-за боли, с которой он просыпался посреди ночи, из-за только-только начавших приходить в норму глаз, он не горел желанием выяснять, что скрывалось по ту сторону. Его лишь сейчас начинало посещать мнимое ощущение покоя. Он просто мечтал закончить эту пытку, что устраивал ему его разум. Номер 240 не помнил своего прошлого. Так же он не мог отследить и состояние своей памяти на нынешний момент. По этой причине он вряд ли узнает, что одна из еще непрочитанных книг в его камере таковой не является. Одна из книг с невзрачной обложкой, но бережно хранимая ее владельцем, была когда-то первой прочитанной в этих стенах. Вместе с ней он уже не вспомнит, что тогда в нем еще жило ощущение наличия где-то там семьи и друзей. Теперь же в этой камере находились лишь номер 240, и истории, что содержали в себе книги, и ни одной истории, которые бы не принадлежали им. Последний отчет Аримы Кишо был рассмотрен очень быстро, и уже в скором времени следователю поступило разрешение на принятие мер касательно номера 240. Было принято решение провести с заключенным курс реабилитации, как и озвучена возможность дальнейшего рассмотрения его кандидатуры на должность следователя. Так для работы с 240-м на территорию тюрьмы были приглашены специалисты. Первое время сеансы проводились через дверь камеры заключенного. Позже лечащие врачи настояли на более близком контакте с подопечным. Тогда для сеансов была подготовлена комната, разделяющая врачей и номера 240 пуленепробиваемым стеклом. Несмотря на прогресс, о котором говорили врачи, безопасность людей была превыше всего. По этой причине за дверьми заключенного всегда ожидал дежурящий в тюрьме следователь. Часто это оказывался сам Арима. У следователя особого класса была возможность лично наблюдать за развитием дела номера 240. Заключенный все чаще сам становился инициатором их общения. Арима не стремился хоть как-то сближаться с полугулем, но мальчишка все равно вел себя очень открыто. Постепенно общение следователя и номера 240 по окончании сеансов с врачами стало чем-то устоявшимся и привычным. Заключенный становился все более живым и активным, и когда-то робкие фразы «Арима-сан, спасибо за книгу. Она была интересной» переросли в яркие повествования: «Арима-сан! Я был так удивлен, когда...» Так Арима узнал, что заключенному показалась любопытна одна серия книг, которую он приносил ему. И что стиль написания другой показался мальчишке вызывающе экспрессивным, но тем и интересным. А вот в том рассказе он так и не понял, что хотел сказать автор, и у заключенного было слишком много противоречащих друг другу теорий. Арима не вдавался в долгие рассуждения, но по-своему скупо отвечал на любопытство заключенного. Приступов агрессии за заключенным не наблюдалось, и его поведение в целом можно было охарактеризовать как «анализируемое» и «уравновешенное». Данное заключение врачей послужило причиной перевода номера 240 в стандартную камеру для сотрудничающих с CCG заключенных. Она была более светлой, с нормальной кроватью, столом и переговорным окном в стене. Теперь сеансы проходили в этом помещении, за этим столом, с личным присутствием специалистов. В первые сеансы Арима Кишо тоже был наблюдающим, во избежание нападения номера 240 на сотрудников. Ничего подобного не происходило, и вскоре следователь вернулся к своим обычным обязанностям, а надзор за 240-м во время сеансов проводился рядовыми сотрудниками. Следователь особого класса продолжал приходить к номеру 240. Происходило это значительно реже, но он по-прежнему брал с собой несколько книг. Номер 240 теперь спокойно возвращал следователю прочитанное, прося разве что оставить несколько произведений. В камере теперь не было того хаоса из книг, что был ранее. Но тех нескольких, что были, оказалось достаточно в этой белой, стерильной комнате, чтобы придать каплю уюта и ощущение наличия здесь жизни. Отчеты медиков были все более оптимистичными, а вместе с ними и условия жизни номера 240. Редкие визиты Аримы теперь все больше напоминали неформальные посещения. Заключенному теперь свободно приносились свежие газеты, и время от времени он мог насладиться чашкой кофе. Он все меньше был заключенным и все больше причислялся к пациенту. Арима не до конца понимал стремление номера 240 общаться с человеком, который лишил его прошлого. Заключенный совершенно точно знал, кем был Арима. И следователь, и медики всегда четко озвучивали парню то, кем он является, где он и как здесь оказался. Это те вещи, которые номеру 240 даже при желании забыть сделать бы это не позволили. Им всем нужно было четкое понимание от него ситуации и ее принятие. С момента начала проведения сеансов 240-й не давал поводов думать, что он отгораживается от реальности. Он — гибрид человека и гуля, заточенный в тюрьме за преступления, совершенные в силу природы, что была насильно ему привита. Он заключен следователем особого класса, который среди коллег и гулей известен как Белый Бог Смерти. Решение касательно номера 240 было принято. Опираясь на отчеты специалистов после проведения курса терапии и характеристики, написанной Аримой Кишо, CCG берет ответственность за заключенного номер 240 в качестве их сотрудника. Учитывая особенность заключенного, принято решение юридически и фактически относиться к нему как к человеку, но вместе с тем был прописан протокол действий по отношению к «искусственным гулям» в случае проявления агрессии, психической нестабильности и попытки причинения вреда гражданским или сотрудникам. Следователю Ариме дали право выбрать имя номеру 240. Мужчина предпочел оставить это право за самим мальчишкой. Арима пришел к 240-му в тот же день, как были подписаны и утверждены все протоколы по отношению к «искусственному гулю». Он уже привычно оставил плащ и пиджак в помещении для сотрудников. Там же он приготовил пару чашек кофе. Прихватив с собой свежую газету, мужчина направился к нужной камере. В системе безопасности камеры уже давно не были активны главные протоколы защиты. Оставались только минимальные для соблюдения формальностей. Арима без лишних проблем проходит внутрь белоснежной камеры. Мальчишка, кажется, вполне комфортно для него, ровно и расслабленно расположился за столом с книгой в руках. Только из-за звука открывающейся двери он оторвался от своего занятия. — Арима-сан. Добрый день. — Здравствуй. Я принес кофе. — О, спасибо, — мальчишка отодвинул со стола другие книги, чтобы следователь мог присесть и поставить чашки. — Я не ожидал увидеть вас так скоро. Я только начал читать то, что вы мне принесли. — Это ничего, я сегодня без книг. Но я взял тебе газету. Они еще минут пять говорят ни о чем. Арима спрашивает, как прошел последний сеанс, на что 240-й лишь с улыбкой отмахивается, и большую часть времени рассказывает, с каким нелепым узором был галстук у врача. Возможно, пытаясь так пошутить, 240-й все поглядывал на галстук следователя, что было нельзя не заметить, но Арима его игнорировал. Тогда 240-й переключился на книгу. Он выдвинул предположение, что, несмотря на мужское имя на обложке, автор все же женщина. Парень зачитывал в пример некоторые строки, которые, по его мнению, демонстрировали женский взгляд на происходящее. Это было в мелочах. Описаний мужских персонажей больше, чем женских, материнские чувства одной из героинь казались 240-му ярче, чем все, что он успел прочитать в книге. Все это тоже не слишком интересовало Ариму, но он не перебивал и не собирался комментировать. Про себя все же он не мог не отметить, что за псевдонимом скрывалась женщина-автор, которая не могла иметь детей. Он это знал, а вот 240-й знать не мог. У мальчишки очень развита эмпатия и хорошая способность анализировать. Когда номер 240 закончил свою мысль, он казался довольным и, как обычно, не ждал ответа от своего собеседника. Арима редко изъявлял желание участвовать в данных рассуждениях, но по факту слушал каждое. — Твоя теория имеет место быть, — не возражает следователь. Он не хочет говорить мальчишке, что тот прав. Арима не имеет привычки поощрять кого-либо. — Вы так думаете? Арима не любит поощрять людей, но, кажется, у этого мальчишки свое собственное представление об этом понятии. Он выглядит довольным от одного только допущения следователем возможности его слов. Ну надо же. Давно ли он стал столь покладист и зависим от мнения следователя особого класса? Что там врачи говорили? 240-му нужен в жизни образ наставника, отца? Когда он стал в представлении этого больного разума для 240-го уважаемой личностью? Как он может быть ею, будучи при этом едва ли не палачом? — Тебе нужно имя. — И-имя? — мальчишка даже заикается от удивления. — В рамках «реабилитационной программы» ты будешь назначен на должность следователя. Не можешь же ты вечно быть номером 240. Мальчишка только молчит. Кажется, его эта тема беспокоит и расстраивает. Он выглядит поникшим. — Какое ты хочешь имя? — Имя... Разве люди сами выбирают себе имя? Он и в самом деле растерял тот радостный настрой, который был еще минуту назад. Арима сомневается, что новость о праве выбора ему имени, просто переданному другому человеку, хоть как-то улучшит ситуацию. Все равно что это был Арима, но такой важной составляющей жизни человека, как его имя, CCG распоряжалось крайне небрежно. Возможно, эти мысли больше беспокоили самого следователя, нежели бы они взволновали человека перед ним. — Наверху решили оставить этот вопрос тебе. — Но я понятия не имею... — Хорошо, — прерывает его мямлящую речь Арима. Иначе 240-й так никогда и не решится на этот шаг. Арима пододвигает к мальчишке газету. — Выбери два кандзи, которые тебе нравятся. Проходит еще несколько минут, прежде чем приободрившийся парнишка указывает на первые кандзи слов «кофе» и «мир». — Значит эти, — тянет Арима, раздумывая, складывая, — Как насчет Хайсе? — Хайсе... — пробует на слух и на бумаге это слово мальчишка. — Мне нравится. Оно хорошее. Это его «оно хорошее» звучат для Аримы немного странно. Ни красивое, ни интересное, ни оригинальное. Оно «хорошее». Как будто теплое и мирное. И с сахаром. Арима смеется про себя своим же мыслям. Да, это подходит мальчишке перед ним. — Спасибо, Арима-сан, — улыбается ему Хайсе. От этих слов следователю кажется, что он сделал что-то не так. Почему в итоге его благодарят за имя? Ведь это то, на что каждый имел право, и что не должен был давать ему именно Арима.